МИКАЭЛЬ

Моя прелестная девочка...

Мое тело сотрясается, и как только я полностью прихожу в себя, вырываюсь, прежде чем полностью извергнуться на нее. Освобождение было бы абсолютным блаженством после столь долгого пребывания в темноте, но я хочу насладиться этим.

Моя кожа снова принадлежит мне. Каждый нерв покалывает: каждое движение и эмоция принадлежат мне и только мне. По крайней мере, на данный момент я вырубил его. Он может быть сильнее, когда находится в своей стихии, со своими книгами, модными словами и теориями. Но с Саммер он никогда не будет сильнее меня.

Саммер моя.

Она дрожит подо мной, и мой член сразу же снова становится твердым. Я продолжаю трахать ее на его роскошном столе, желая испачкать каждый квадратный дюйм его. Я скольжу внутрь и наружу, и это ощущение — единственное, что поддерживало меня в здравом уме во время моего безмолвного существования.

Если возможно, это лучше, чем было два года назад: ее киска напряжена, как будто она ждала меня.

Единственная причина, по которой мне удавалось сдерживать свой гнев, — это то, в какой эйфории она пребывает. Это помешало мне дотянуться до ножниц, удобно лежащих всего в трех дюймах от моих пальцев, и использовать их, чтобы вырезать красивое лицо, которое я так чертовски сильно ненавижу.

— Линко...

Я засовываю пальцы ей в рот, прежде чем она успевает закончить произносить его имя.

— Заткнись на хрен, красотка.

Она давится ими, и я провожу ими по ее губам, и ее щеки краснеют, когда возбуждение расцветает по всему телу. Я держу руку у нее на губах, пока трахаю ее — на этот раз я контролирую ситуацию. Я ненавижу, насколько она открыта для приглашения другого мужчины в свой мир. Даже если технически этот другой мужчина — я.

Я срываю эти ужасные очки, чтобы увидеть ее. Я хочу смотреть, как ее киска сжимается вокруг моего члена.

Ее шея блестит от пота, поэтому я обхватываю ее руками и целую в шею, в щеку, а затем беру ее губы в свой рот. Она достаточно умна, чтобы издавать писклявые звуки только тогда, когда мой член попадает ей в нужное место.

— Вот так, красотка, — бормочу я и прячу голову у нее на шее.

Я не могу дышать. Все в ней опьяняет.

— Я хочу, чтобы ты закрыла глаза и притворилась мертвой.

Она зажмуривает глаза, затем расслабляет свое тело, и я продолжаю трахать ее медленно, методично, наслаждаясь каждой секундой ее мягкого тела и девчачьего запаха подо мной. Зная, что она принадлежит мне, даже если она выкрикивает имя Линкольна.

Я отрываю свои губы от ее губ и смотрю на нее сверху вниз, и ее лицо искажается.

— Линкольна сейчас нет дома, — шепчу я, разъясняя ей ситуацию. — Ты можешь называть меня Микаэлем.

Ее глаза расширяются, и из них исходит неподдельный страх. Я углубляю поцелуй, прежде чем она успевает закричать, и перемещаю руку к ее горлу, обхватывая каждым пальцем и оценивая, какая нежная у нее шея. Я позабочусь о том, чтобы она никогда не забыла мой запах или вкус моих губ на своих.

Я останавливаюсь, потому что хочу посмотреть в ее красивые глаза, пока жизнь медленно покидает их. Может быть, если она будет хорошей девочкой, я пущу ей кровь первой.

Ее губы приоткрываются, и она тихо выдыхает. Я сжимаю ее горло, и ее тело расслабляется, словно ожидая, что я выполню свои сладкие обещания. Я засовываю в нее свой член, и ее киска напрягается и пульсирует, поэтому я снова сжимаю ее горло. Ее бедра почти отрывают мой член.

Раздается стук в дверь.

— Линкольн, ты здесь? У тебя сейчас встреча с доктором Гарсией. Уже четыре часа дня, — кричит его секретарша из-за двери, и мне требуется каждая капля силы воли, чтобы не прибить ее за то, что она прервала этот момент.

Я вскидываю голову и выпускаю Саммер из своей мертвой хватки. Я почти ожидаю, что его знакомая сущность снова хлынет в мой разум — рациональную часть моего мозга.

Я смотрю на часы на стене.

— Скажи ей, что я буду в ее кабинете через пять минут.

Талия Гарсия. Мой любимый гребаный доктор. Она может подождать, пока я, блядь, не закончу.

— Эм... Она уже здесь, мистер Кеннеди.

Внутри меня все сжимается от осознания того, что я буду сексуально неудовлетворен до конца дня, если не до конца своей жизни. Доктор Гарсия, насколько я помню, не любит, когда люди опаздывают. Но раньше она приносила мне красивые вещи и позволяла мне рвать их на части, так что я прощаю ее.

Я смотрю вниз на Саммер, которая наблюдает за мной. На ее лице появляется приятный румянец. Я целую ее в макушку.

— Одевайся, — требую я.

Дергается дверная ручка, затем раздается строгий стук.

— Линкольн, у меня встреча с деканом через двадцать минут. Лучше бы у тебя была веская причина запереть эту дверь.

Дверная ручка начинает поворачиваться. У Талии есть ключ — конечно, у нее есть ключ. Она — ключ ко всему этому.

Я спрыгиваю со стола и ухожу от Саммер. Она входит, и ее взгляд скользит к Саммер, которая устроилась в кресле, в то время как я небрежно наклоняюсь рядом с ней, как будто мы просто разговариваем.

Входит доктор Гарсия, одетая в приталенный красный костюм, и наклоняет голову, глядя на Саммер, затем переводит взгляд с одного на другого, словно узнавая ее.

Когда Саммер встает, ее глаза мерцают, когда она проходит мимо меня.

— Спасибо тебе, Линкольн, — говорит она. — Я ценю отзывы о моем эссе.

Ложь, извергаемая ею, естественна. Я всегда знал, что моя красотка лгунья.

Она мило улыбается Талии, которая мило улыбается в ответ, хотя, кажется, румянец на щеках Саммер задерживается.

Саммер тянется пожать ей руку, не обращая внимания на отметины у себя на шее.

— Приятно официально познакомиться с вами, доктор Гарсия. Я много слышала о вас. Мне действительно нравятся ваши занятия.

Глаза Талии вспыхивают. Ее взгляд прикован к ярким белым волосам Саммер, воспоминания о давно минувших днях мелькают в ее ярких итальянских глазах.

— Ах, Саммер Лэндри. Я все думала, когда же я буду иметь удовольствие познакомиться с тобой.

Доктор Гарсия задерживает её руку в своей дольше, чем допускают приличия. Её сознание лихорадочно работает: перед ней дочь её главного сокровища и внучка бывших любовников.

— Я очень сожалею о твоем отце.

Саммер отдергивает руку, как будто кожа доктора Гарсии горит.

— Прошу прощения, но мне действительно нужно бежать.

Она поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом, и в ответ я дерзко улыбаюсь ей, пока она пожирает меня глазами.

Скрестив руки на груди, я все еще привыкаю к этому великолепному телу, о котором Линкольн позаботился ради меня.

— Скоро увидимся, Саммер. Не убегай от меня, когда я увижу тебя в следующий раз.

Она слегка облизывает губы и улыбается в ответ.

— Скоро увидимся, Линкольн, — повторяет она, выходя за дверь.

Она не убегает: она идет уверенной походкой.

Талия провожает взглядом Саммер, когда та исчезает в тени коридора, и ее лицо бледнеет, как будто она увидела привидение. Во многих отношениях так и есть.

Талия приподнимает брови, глядя на меня. Ее темный макияж подчеркивает веки, а волосы собраны сзади. Он остается глянцево-черным, за исключением единственной серой полосы спереди.

— Это не то, что ты думаешь, — заявляю я, прежде чем она успевает начать читать мне нотацию.

Она все время читала мне нотации, и я ненавидел это.

Это именно то, на что похоже, и Линкольн медленно приходит в сознание. У меня мало времени, прежде чем он вернет себе контроль.

— Боже мой, — говорит она, не отрывая взгляда от темного коридора за дверью. — Эта девушка — точная копия своей бабушки. Ее красота просто...

Она делает паузу, ее глаза размышляют о том, что было когда-то, сосредотачиваясь на женщине, которая в одиночку погрузила этот город во тьму.

Бабушка Саммер — та самая, что породила Безликого, которого мы знаем и любим.

Внимание Талии теперь полностью приковано ко мне.

— Это должно тебя радовать. Она очень хорошенькая. Наш темный любит хорошеньких. Он будет благосклонен к тебе.

Мое горло сжимается, и ее внимание переключается на вену, пульсирующую у меня на шее. Ее голова дергается.

— Линкольн, будь осторожен рядом с ней. Избегай вызывать подозрения перед церемонией. Я неустанно работала над тем, чтобы сохранить нашу группу в тайне. Ты осознаешь важность того, во что ты вовлечен, и свою роль в этом. Скоро все будет твоим, но наберись терпения.

Одно плавное движение, и я мог бы убить ее. Сломав ее нежную шею, я бы избавился от одного человека, о котором стоило бы беспокоиться. Буйствовать кажется гораздо проще, чем прятаться в собственной шкуре.

Я предпочитаю молчание, опасаясь, что если заговорю, то не смогу себя контролировать.

Ползучий ужас охватывает доктора Гарсию, когда она смотрит в глаза чудовищу — тому, кто, как она считала, исчез навсегда. Ее глубокие карие глаза, которые раньше ставили мужчин на колени, теперь смотрят на меня с оттенком жалости.

Наконец-то приходит осознание.

— Микаэль… — выдыхает она. — Это действительно ты?

Я скрещиваю руки на груди, на моем лице появляется кривая улыбка.

— Здравствуйте, доктор.

Я ее пациент. Хрупкий, смуглый и неуравновешенный пациент, а также ее приемный сын. Сын, от которого она отказалась и которого не смогла исправить.

Прозрачность приятная.

В ее глазах читается легкий ужас, хрупкая рука дрожит, а глаза расширяются, как перед смертью. Шелковистая чернота такая безмятежная, что я начинаю завидовать. Она бросает взгляд на дверь и голоса, доносящиеся из-за нее.

— Микаэль, — выдыхает она. — Еще один шаг, и я позабочусь о том, чтобы все в этом офисе знали, что ты собираешься сделать. Ты проведешь остаток своей жалкой жизни в сумасшедшем доме. Я отправлю тебя обратно в ту белую комнату.

Я опускаю взгляд, поднимаю руки к затылку, оставаясь совершенно неподвижным и удобно устроившийся в своем кресле.

Она знает мой стиль. Я наблюдаю, жду, а затем набрасываюсь, прежде чем они успевают моргнуть.

— Вы понятия не имеете, каковы мои планы, доктор, — сардонически говорю я.

Она отрывисто смеется.

— Я могу догадаться, мальчик, — теперь любой страх растаял, оставив ее холодную и жестокую внешность. — Ты помнишь, как в детстве тебя пугала эта белая комната?

Она всегда угрожала мне белой комнатой. Что я буду вести бесцветное существование, если буду плохо себя вести на людях. Так или иначе, я там оказался.

Я начал отождествлять белое со злом... И когда я впервые увидел Саммер и ее белые волосы, я был зациклен на этом. Это одна из причин, по которой я однажды, очень скоро, убью ее. По этой же причине я одержим ею.

Доктор Гарсия осторожно садится передо мной, в нескольких дюймах от того места, где мы с Саммер только что трахались.

Она достает свой блокнот.

— Когда мы разговаривали в последний раз, ты угрожал выцарапать мне глаза, — говорит она как ни в чем не бывало. — Ты все еще хочешь это сделать?

Я смеюсь, когда это воспоминание живо всплывает в моей голове. Я сказал это ей после того, как убил свою последнюю жертву. Если бы не Линкольн, она была бы мертва. На самом деле, если бы не Линкольн, многие люди были бы мертвы.

Я встаю со стула и обхожу ее, захлопывая и запирая дверь, прежде чем подойти к краю стола и откинуться на спинку рядом с ней.

— Да, доктор, — говорю я, выгнув брови. — Я бы все еще очень хотел вырезать вам глаза.

Когда она впервые открыла для себя Линкольна, она использовала свою силу и манипуляции, чтобы привлечь его внимание. Когда она обнаружила уровень его гениальности, она влюбилась в него. Она решила, что я больше не имею значения.

Она делает шаг ко мне, и знакомый аромат её дизайнерских духов окутывает меня. Должно быть, она нанесла их на ямочку между ключицами прямо перед встречей.

Я стою неподвижно, как статуя, когда она поднимается на цыпочки и проводит пальцами по моей скуле.

— Микаэль… — шепчет она с благоговением. — Я не могу поверить, что это действительно ты. Это просто замечательно: я думала, ты ушел навсегда.

Она лжет. Я чувствую вкус ее страха, вижу, как он светится в ее хитрых глазах. Жар прокатывается по всему моему телу, когда я представляю, как убиваю на нее, как и обещал себе.

Мой взгляд скользит к ножницам на столе Линкольна. Идеальный инструмент для вырезания радужки.

Я снова кладу руки на стол.

— Не волнуйтесь, доктор Гарсия, на самом деле я никогда не уходил.

Она делает осторожный шаг назад, но окидывает взглядом мое тело. Она наблюдает за мной стоически, как и подобает стражу Порядка.

— Это ты отметил Саммер, не так ли? — спрашивает она. — На церемонии был ты, а не Линкольн.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

— У меня было полное право быть там. Она была моей матерью, а не его. Он не имеет никакого отношения к Ордену. Это мое право по рождению, и это то, за что она умерла.

Она машет рукой и глубоко вздыхает.

— Может быть, и так, но ты не можешь оставаться под контролем, Микаэль. Мы уже проходили через это: ты не можешь себя контролировать. Ты убьешь снова, и ты будешь продолжать убивать до самой смерти. Та пропавшая девушка… Ты забрал ее, не так ли?

Я умиляюсь, глядя на нее.

— Вы ничего не знаете обо мне, доктор Гарсия.

Она качает головой.

— Ты мрачный и встревоженный. Ты называешь меня доктором Гарсия, только когда расстроен.

— Мне очень жаль, Талия. Так лучше? Или мама?

Она стряхивает пылинку со своего красного пиджака, полностью успокоенная теперь, когда верит, что я не убью ее при таком количестве свидетелей прямо за дверью.

Она делает глубокий вдох.

— Ни один ребенок не должен быть свидетелем того, что ты видел. Ты не должен был этого видеть. Твоя мать была избрана для более великой цели. Ее душа обрела покой: она с Ним. Тебе нужно успокоиться.

Рычание срывается с моих губ, и она отшатывается.

— Я вернулся не для того, чтобы говорить о своей матери.

Ее глаза сужаются.

— Так почему ты вернулся? Почему ты здесь, Микаэль?

Я нежно касаюсь своих губ. Ее аромат сохраняется. Мою кожу покалывает с того краткого момента, когда я контролировал ситуацию, когда я снова стал хозяином своего тела.

— Я хочу Саммер. Она моя, и именно ее я хочу убить.

Я не могу лгать. Она — единственная причина, по которой я не отпустил себя полностью.

Месть, любовь, ненависть, одержимость.

Я больше не знаю, кто есть кто. Она определяет мою реальность. Никто другой в этом мире не имеет такого значения, как она.

Талия моргает и несколько секунд тупо смотрит на меня. Она не знает, что мы сделали. Ночные визиты, годы манипулирования Линкольном ее разумом и моя одержимость ею — все это ей неизвестно. Она совсем не знает своего лучшего ученика, своего сына.

— Тогда ты получишь ее, — говорит она. — Но только когда придет время. Но ни при каких обстоятельствах ты пока не должен убивать ее. Ты понимаешь? Этот кампус не может иметь дела с еще одним Безликим. Я не позволю тебе быть таким, как Кевин. Я скорее разорву твою душу на части, чем позволю разрушить то, что я защищала с детства. И тебе не понравятся новые методы, которые я использую для контроля над своими пациентами.

У меня сводит челюсть, и я улыбаюсь.

— Слишком поздно, Талия. Я уже — Он. Ты сделала меня Им, когда прислала мне тех хорошеньких девочек.

Она ответственна за это. Она меня вынудила. Она искушала меня приманкой, проверяя мою решимость. Я понятия не имею, откуда она их взяла. Все блондинки и все хорошенькие. Все они были похожи на мою мать. Она создала обстоятельства и поместила их в лабиринт, где мышь охотилась только за приманкой.

Я был так молод, что едва помню подробности. Просто это удовлетворило мою потребность.

Я старался этого не делать. Каждый раз, когда я видел их связанными на своей кровати, я сворачивался калачиком как можно дальше от них. Через несколько мгновений она включала музыку, и я отключался. Когда я приходил в себя, доктор Гарсия что-то писала в блокноте, на ее губах играла улыбка, как будто я был ее маленьким домашним любимцем. Они были мертвы — на самом деле, даже больше, чем мертвы: они были похожи на тертый сыр.

Потом она заставляла меня убирать беспорядок.

Мне было тринадцать, когда я убил в первый раз.

Она подходит ко мне и прижимается губами к моему лбу.

— Не думай, что я не позволю, чтобы тебя посадили. Я люблю тебя, Микаэль, как своего сына, но это к лучшему.

Она лезет в свою сумку, достает лист бумаги и что-то пишет на нем, затем кладет его на стол.

— Скажи Линкольну, если он меня слышит, чтобы он принял это лекарство. Верни его и верни себя в свою клетку. Ему скоро нужно защищать диссертацию.

Она вздыхает, когда мои пальцы сжимают бумагу. Ее глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими.

— Ты создал Линкольна не просто так. Он на пороге величия, и с ним мир становится лучше. Все, что ты делаешь, это создаешь хаос: из-за тебя его отправят в сумасшедший дом. Ты нездоров, Микаэль. Ты не знаешь, как должным образом функционировать в обществе.

Я восхищаюсь ею. Лицемерие всего, чем она является и за что выступает. Лицемерие мира, в котором мы живем... Мира, который я никогда не пойму.

Я хмурю брови.

— Я думал, тебе нравится хаос, Талия Гарсия. Страж порядка.

Она проводит рукой по линии моих волос, как делала, чтобы успокоить меня в детстве.

Ее пациент.

Так же, как это делала моя мать.

— Просветление обретается в вечном танце порядка и беспорядка, контроля и освобождения. Тебя нужно контролировать, Микаэль. Мир еще не готов к тебе.

Я не уверен, когда это произошло, но ножницы теперь в моей руке и прижаты к ее шее. Я играю лезвием и встречаюсь с ней взглядом.

— Ты должна была сделать меня лучше, — говорю я, когда в глазах появляется тусклость. — Ты не сделала меня лучше, доктор.

Вместо этого она безжалостно вбивала слепую ненависть в каждый уголок моего сознания. Каждый день запечатлевала свое священное писание в моем черепе, как будто она высекала свою темную эмблему в моей душе.

Ненавидеть. Убивать. Ненавидеть. Убивать.

Я был ребенком, когда ее приставили ко мне. Осиротевший, одинокий и травмированный, а теперь она хочет загнать меня в угол?

Она знала, кто я. Она была там, когда это произошло. Это она нашла меня и позаботилась о том, чтобы ее назначили к моему делу.

Она протягивает свои руки и обхватывает мое лицо. Хотя они всегда были мягкими, как прикосновение матери. И я полагаю, что она самое близкое мне существо в качестве матери. Но я не сияющий свет в ее мире.

Линкольн был и всегда будет ее любимцем.

— Оглянись вокруг. Посмотри, какую жизнь он создал для вас. Просто расслабься, наблюдай и наслаждайте этим. Это все и твое тоже. Испытай то, что он делает, без помех. Трахни эту девчонку до беспамятства, мне все равно. Получить второй такой шанс — это подарок. Тебе действительно повезло.

Я ударяю кулаком по столу, когда она отворачивается и направляется к двери.

— Он даже не чувствует, — выплевываю я в ее сторону, и она замолкает. — Он ненастоящий, ты, тупая сука. Он оболочка, которую я создал.

Она лишь наполовину поворачивает голову.

— Для твоего же блага держись подальше от девушки до церемонии. Она принадлежит Ему, а не какой-то недоразвитой сироте.

Я издаю рычание.

Она поднимает подбородок.

— Ты доставишь ее тело в ночь церемонии, и на этом все закончится. Не связывайся со мной, Микаэль.

Она исчезает в той же темноте, что и Саммер, щелкая каблуками, направляясь в башню в которой прячется.

Я сглатываю подступающую к горлу желчь. Каждая частичка меня хочет последовать за ней, связать ее, съесть и выплюнуть. Я закрываю глаза, когда голос Линкольна возвращает меня к здравому смыслу, и я отпускаю свои щиты, не давая ему войти.

Это начинается с легкого звона в моем ухе. Я не сопротивляюсь ему. Я избавляюсь от постоянного перетягивания каната и психотического увядания, к которому он привык.

Я сильный. Он знает, что я сильный.

Так что вопрос в том, что, черт возьми, он собирается с этим делать?

— Нам нужно поговорить, Микаэль, — мысленно произносит он.

Я смотрю на свое отражение в окне, на Линкольна, смотрящего на меня в ответ. Я хватаю очки и надеваю их обратно на лицо, пока мое зрение затуманивается, а его становится четким.

— По поводу чего?

Я улыбаюсь, зная, почему он злится. Я воспользовался его лучшим моментом, как раз в тот момент, когда он собирался кончить.

— Насчет Саммер.

Я выстреливаю эмоцией прямо ему в позвоночник, растворяясь в бездне. Позволяю ему хоть раз почувствовать то, что чувствую я, — худшую эмоцию в человеческом сознании.

Ревность.