В записях Ходзиеси Таканаки, которые смог за тридцать лет раздобыть и изучить Михаил Воронов, часто упоминались четыре белых меча. По словам самого Таканаки, дошедших до настоящих дней, эти мечи, называвшиеся «етцу, но цуки, но хикари», что в переводе значит Четыре Луча Луны, были квинтэссенцией его мастерства, вершиной. Ни до, ни после он не создавал ничего более великого, чем эти четыре клинка.

Тринадцать лет дни и ночи напролет, прерываясь только на сон и еду, мастер Таканаки ковал эти мечи. На лезвии каждого, возле эфеса из выбеленной кожи буйволов особой породы, стояло клеймо мастера — цветок сакуры с тринадцатью лепестками. Каждый из лепестков символизировал год жизни мастера, потраченный на эту работу.

Но нигде в записях, изученных Вороновым, не было даже намека на способность мечей чернеть. Так же как не было намека на цель — зачем же были выкованы эти клинки.

Весь день отряд Воронова изучал найденную в зарослях деревню. За двести лет после войны многие деревянные дома не уцелели. Сгинули под муссонными дождями, бурями и беспощадным солнцем. Когда-то мощеные улицы деревни поросли густой травой, плющ и ползучий хмель облепили стены уцелевших домов, часть из которых были сделаны из камня. Зелень так плотно покрывала руины, что было совсем непонятно, где начинается лес и кончается деревня.

Это была деревня кузнецов. Место, куда съезжались все мастера острова Эдзо, чтобы воплощать в жизнь свои лучшие работы. Сюда могла ступать только нога кузнеца, для всех прочих вход был закрыт.

Но это правило сгинуло в веках так же, как и сама деревня. Теперь над мирными руинами светило солнце, шелестел листвой ветер, завлекая путников обещаниями прохладной тени, да пели птицы.

Только внешнее спокойствие этого места было обманчивым.

Звери и мутанты облюбовали Пустые дома, поэтому отряду Воронова приходилось продвигаться с боем. А так как не было известно, в каком именно доме работал мастер Таканаки, зачищали каждый.

— На три часа! — проорал один из бойцов и дал длинную очередь по какой-то твари, выскочившей из разрушенного дома.

Никто не успел разглядеть ее, только увидели хвост с шипами на конце, мелькнувший в воздухе. И услышали рев, холодящий кровь в жилах.

Отряд прошел уже большую часть деревни, Михаил не раз успел погрузить мечи в плоть врагов, но все еще не знал, где искомый дом. Солнце светило нещадно, после полудня опустился штиль, и от нагретой земли стала испаряться влага, делая это место душным адом.

Час за часом люди прочесывали деревню, пока на закате Воронов не привалился устало спиной к косяку очередного дома. Внутри было тихо и темно, а на деревянной балке возле самых глаз он вдруг увидел знакомый символ в виде цветка сакуры. Старый и потемневший, но все еще похожий на клеймо мастера на клинках. Михаил заметил его только благодаря тому, что встал прямо возле него. Он даже вытащил меч и сравнил символы. Как две капли.

— Русич! — позвал он обрадованно.

Его командир, усталый, русоволосый воин, как раз разрядил остатки магазина своего револьвера в морду убитого двухметрового волка, покрытого зеленой шерстью, похожей на мох.

— Да, ваша светлость? — отозвался он, высыпая блестящие в закатном солнце гильзы.

— Мы нашли этот дом, — кивнул на здание за спиной Воронов. — Здесь жил мастер Таканаки.

— Разрешите зачистить дома, господин? — подался вперед Русич.

— Нет, — мотнул головой Воронов и провел слегка дрожащей от усталости рукой по мокрым усам. — Я сам. А вы оцепите его, чтобы никто не проник внутрь.

— Да, ваша светлость!

Русич развернулся, вскинув револьвер к плечу, и громко раздал указания. Граф не стал дожидаться, когда дом оцепят, и вошел внутрь.

На удивление внутри почти все сохранилось в первозданном виде. Только от бумажных стен остались лишь гнилые деревяшки корпуса. В остальном привычный, как и в других домах, многоуровневый пол. В центре небольшого помещения, на самом нижнем уровне пола — остатки круглого, сложенного из камней горна, сгнившая кадка для воды. Сам пол был выполнен из дорогой породы дерева, которая не подвергалась гниению. По стенам ползли стебли плюща, да и только.

Здесь был только один вход.

Когда Воронов сделал вглубь несколько шагов, из разных мест и щелей в полу прыснули мелкие мыши. Они тут же исчезли в других укрытиях, будто их и не было.

Графом овладело смятение.

— И… что дальше?

Он огляддел пустые стены, дощатый потолок с отверстием для выхода дыма и единственное окно на противоположной стене. Сквозь него зеленела сплошная стена леса.

Больше в этом здании не было ничего. Воронов осмотрел горн, простучал стены, снова огляделся. Ничего, кроме цепочки его следов на пыльном полу. Ни единого следа тайника.

Но должен же был Таканаки где-то хранить свои записи!

Первым порывом Воронова, взметнувшимся в душе, было желание с еще большей яростью простучать стены и отодрать все половые доски, лишь бы найти тайник с бумагами или артефактами. Да с чем угодно, только бы узнать тайну мечей!

Эту черту граф унаследовал от своего отца. Тот тоже был довольно нетерпеливым человеком. А о его молодости и вовсе ходило много нехороших слухов. Воронов от этой черты старался избавиться, но кровь порой брала верх.

Сейчас получилось силой воли подавить губительный импульс. Поддавшись ему, он мог случайно уничтожить старый механизм, открывающий тайник. Или привести в действие древнюю ловушку для случайных воров, которую оставил сам мастер. Древние японцы были любителями таких сюрпризов.

Поэтому граф сел на самом высоком уровне пола, что на три десятка сантиметров возвышался над полом, где стоял горн, и отрешился от окружающего мира. Закрылся от трескотни выстрелов, выкриков людей и рева животных. Последние доносились все реже — люди отбивали себе деревню.

До самой ночи он просидел, вспоминая все записи, которые читал. Пытался найти хоть какое-то указание на то, где искать тайник в доме, что-то читавшееся между строк, но бесполезно.

Воронов открыл глаза вновь взбешенный и опять подавил этот импульс. Отцепил с пояса фонарик и… не включил его. Едва не вскрикнул от радости: сверху, сквозь отверстие для дымохода упал широкий серебристый луч. Это Луна проглянула сквозь облака.

Тонкими линиями прямо на полу под пылью засветился рисунок вокруг горна. Воронов бросился вытирать пыль, затем встал и отошел, оглядывая рисунок. Это был большой цветок сакуры с тринадцатью лепестками. Они опоясывали круглый горн, а на кончике каждого находилась прорезь для меча.

Что делать дальше, Воронов догадался быстро. Приказал Русичу принести два других меча, и все по очереди сунул под лунный свет. На каждом клейме под действием ночного светила начинал особым образом сиять тот или иной лепесток. Издав торжествующий клич, словно вмиг помолодевший граф вонзил каждый клинок в полагавшееся ему отверстие.

Глухо зарокотал механизм, поднимая круглый горн на толстом каменном столбе. В самом его низу, когда механизм остановился, граф увидел небольшую нишу, выдолбленную в камне. Внутри лежала старая тонкая книга в темном кожаном переплете.

Воронов осторожно взял ее в руки, сдул пыль и открыл первую страницу. Тонкий пергамент покрывали мелкие рукописные письмена мастера Таканаки. Столько часов проведший за его записями, Воронов сразу узнал почерк кузнеца. Старый японский не представлял для него трудностей, и Михаил погрузился в чтение.

Внимательно, строчку за строчкой, не пропуская ни одного иероглифа, он читал записи.

Лунный свет сменился серым рассветом, а снаружи донеслись трели птиц и встревоженные разговоры бойцов под стенами дома.

— Его светлость там вообще жив? — спрашивал один. — У нас провизии едва на обратный путь хватает. Уходить бы отсюда, а графа все нет.

— Молчи. Сказали ждать, значит, надо ждать, — отвечал второй. — Нам не за болтовню платят, а за работу. И платят хорошо.

— Ага, суметь бы эти деньги еще потратить. За ночь троих потеряли… Долбаные волки зеленые.

Воронов слышал бойцов, но не слушал. Он с жаждой путника в пустыне глотал последние строчки дневника Таканаки.

— Так вот кто ты такой, Исаев Максим, — прошептал он, захлопнув книгу.

* * *

Ксения Михайловна сидела в своем кабинете, закинув ноги на широкий письменный стол из дуба. Подол алого платья с разрезом до бедра соскользнул вниз, обнажая ее красивые ноги. Пальчики стоп горели рубиновым педикюром. Слева широкая дверь выходила в сад с небольшим рукотворным водопадом и японской беседкой.

Владелица гостиницы «Осака» любила японскую культуру. Не в последнюю очередь благодаря тому, что ее дед был японцем и потомственным самураем. После войны его семья бежала из страны и за два века порядком ассимилировалась, утратив связь с корнями. Вот Ксения Михайловна и наверстывала.

Сейчас на столе ее стоял открытый ноутбук, на экране которого транслировалось изображение с камеры в купальне. Не самой чаши, естественно, ведь это незаконно, да и клиенты, если узнают, будут, мягко говоря, недовольны нарушением их приватности. Камера снимала раздевалку и выход из нее. Лишь краем цепляла в свой обзор кусочек чаши, из которой выплескивалась вода.

Судя по звукам, ее постоялец и его подруга резвились вовсю. И так уже не менее сорока минут. Ксения даже не сразу поймала момент, как ее рука поползла по животу вниз.

Тряхнув головой, она прогнала навязчивые мысли, убавила громкость почти до нуля и взяла в руки телефон. Собеседник ответил почти сразу.

— Авдей, — не дожидаясь приветствия, бросила женщина, не сводившая с экрана глаз, — напомни мне, что смогли выяснить люди о том человеке, которого ищет Бурановский?

— Уже довольно многое. Человека с неизвестным Реликтом, которого ищет граф Бурановский… — Собеседник по имени Авдей на миг запнулся. — Кстати говоря, он его нашел, но получил такой от ворот поворот, что граф пока не решился на вторую попытку…

— Авдей, мне нужно имя! — закатила глаза Ксения, встряхивая свободной рукой.

— Исаев. Максим Исаев его имя. По последним данным работает в «Воронов Фармацевтика», так что нам нужна осторожность, прежде чем решимся на контакт с ним. Мало ли какой информацией мы еще не обладаем. Не хотелось бы и с графом вступить в конфронтацию… Этого наша Торговая Гильдия уже может не пережить.

— Авдей, ты уж слишком осторожничаешь, — промурлыкала в трубку Ксения. — Открывай шампанской, дорогой мой. Этот ваш Максим Исаев остановился сегодня в моем отеле.

— Что? — удивился ее собеседник.

— О, да… Он самый. Думаю, от простого разговора с ним ничего случится. Как считаешь, Авдей?

* * *

В купальнях мы с Лизой отдыхали до самого вечера. Затем в номер заказали массаж и различные процедуры, после которых я просто ощущал себя самым ленивым существом на свете. Не хотелось даже дышать, не то что двигаться. Но дела сами себя не сделают.

В шесть часов вечера прибыл курьер с новой одеждой для меня взамен грязной и порванной (из дома чистую брать не стал, чтобы не смущать Лизу — у нее-то сменки не было) и целым ворохом цветного тряпья для Лизы. Заказали по Интернету прямо в номер, чтобы не тратить время на пешие прогулки. Ходить не хотелось, совсем.

Она порхала по номеру так, словно только-только почувствовала вкус жизни. Нет, я знал, что хорош как любовник, но не настолько же… Или настолько? Ладно, мне нравилось, как она светится от счастья, а остальное не так уж важно.

Примерно через четверть часа после курьера в номер поднялся Григорий с двумя увесистыми чемоданами, которые катил за собой на колесиках.

— Ого, фраер, а ты тут развлекаешься! — присвистнул он, увидев кучу тряпья на кровати.

Просто он не знал, что как раз в этот момент Лиза была в соседней комнате и переодевалась, чтобы устроить показ мод.

Хотя я не просил… Но сам сказал: «Заказывай, что хочешь! Что не понравится — сдадим обратно». Просто хотел порадовать девушку, которая никогда не одевалась в действительно дорогую одежду.

Но, если честно, то, что она выбрала… В общем, большая переплата за имя фабрики на ярлычке одежды. Пришлось и самому поучаствовать в интернет-походе-по-магазинам.

Уже стемнело. За соседней стенкой, где переодевалась Лиза, горел светильник, и он бросал на бумажную перегородку очень красноречивые тени. Закатив чемоданы в комнату, Григорий бросил взгляд на этот театр теней и громко сглотнул.

— И правда… развлекаешься… — завистливо протянул он и спросил, подмигивая: — И почем берет краля?

Не успел отпустить ручки чемоданов, как я подскочил с кровати и отвесил ему звонкого леща.

— Ты столько не унесешь, Гриша, — коротко ответил, и в моем голосе зазвенела сталь.

— Понял, — бросив чемоданы на кровать, потер красный след на лысой голове водитель. — Не уследил за базаром, виноват.

— А это что за звук был? — поинтересовалась из-за стенки Лиза. — Надеюсь, Макс, ты там не по заднице себя шлепаешь?

Судя по движению ее тени, она как раз натягивала футболку.

— Нет. Просто гоняю одного лысого.

Девушка взорвалась хохотом и согнулась пополам.

— Я… я думала… ты уже все на сегодня… А ты… могешь! — стонала она сквозь смех, смешанный с рыданиями.

А я не понял, чем он вызван. Как и смертельная обида во взгляде Григория.

— А вот теперь ты борщишь, фраер, — буркнул он.

Я лишь вскинул одну бровь в ответ, все еще не понимая.

— А, ладно, что с тебя взять… С паршивой овцы, как говорится…

Не хотелось вдаваться в остальные подробности народного и тюремного фольклоров, кладезем которых являлся Пантелеев, поэтому я его прервал:

— Все принес?

— Да! — потер он руки и раскрыл оба чемодана. — Остался с пустыми карманами, но все принес! Только не понял, зачем два телефона последней модели… Ложимся на дно? Меняем каналы сбыта? Или… — он понизил голос до шепота, — думаешь, стукачок где завелся?

— Телефоны мне и Лизе вместо старых. Ее номер восстановил?

Григорий кивнул, бросая еще один взгляд на стенку, где Лиза подпрыгивала, натягивая штаны. А я развернул оба чемодана на кровати так, чтобы их содержимое не попалось на глаза девушке.

И как раз вовремя, потому что она выскочила из-за перегородки в коротком блестящем топике и джинсах в обтяжку.

— О, привет! — махнула она рукой Грише, а тот открыл в восхищении рот и почти слюну пустил, как слабоумный. Но при этом чемоданы прикрыл. — Кто это, Макс?

— Коллега, — неопределенно ответил я.

Но Лизе хватило и этого, и она покрутилась на месте, вскинув руки вверх.

— Ну? Что скажете?

Григорий промычал что-то нечленораздельное, а я покачал рукой в воздухе, показывая, что она может и получше найти одежду. Лизу моя заинтересованность только обрадовала, и она ускакала обратно, подхватив еще один наряд из кучи тряпья рядом.

— Она… она знает о нашем предприятии? — спросил Пантелеев, когда чудесное наваждение снова начало переодеваться, а я за подбородок отвернул его голову, возвращая в реальность.

— Не особо, так что лишний раз рот не открывай.

— Понял. В общем, вот, раскошелиться пришлось знатно, но образцов конкурентов набрал, — сказал он, снова приоткрывая чемоданы.

Там, в углублениях в специальном мягком материале покоились разнообразные маленькие скляночки. Разноцветные и с разной консистенцией содержимого. В некоторых будто блестки плавали, в других клубился туман, в третьих медленно закручивались вихри из содержимого разных оттенков.

По телефону я просил Григория собрать образцы самой популярной продукции других алхимиков из лавок, вроде лавки старика Харона. Чтобы лучше понимать, с кем буду конкурировать, когда выйду на черный рынок алхимии.

Пантелеев вынимал склянки по одной и рассказывал об их содержимом. Зелья были в основном бытового назначения. Вроде эликсира от кожных болезней, для потенции, от сглаза, снадобья от кашля, зелье для дыхания под водой, приворотное зелье, различные противоядия и тому подобное. Все они были разной степени… убогости. Кривые-косые узлы, за которые мой наставник, да и я потом заставлял учеников работать до седьмого пота, чтобы выпрямить им руки хоть чуть-чуть.

Если сравнивать искусство алхимии с живописью, то передо мной лежали детские поделки дошколят.

Не в пример лучше обстояли дела с костюмами Лизы. Девушка то и дело выскакивала перед нами и красовалась то в одном наряде, то в другом, а Григорий все больше из-за этого трогался умом.

— А подружки у нее случайно нет? Какая ляля, а! — цокал он языком в восхищении.

Приходилось силком возвращать его к делу.

В целом, мои зелья легко порвут конкурентов. Главное — донести это знание до покупателей. Но об этом еще подумаю позже. А пока… Я сам вытащил из чемодана Григория зелье, которое заприметил самым первым.

— Расскажи мне об этом зелье, — приказал я. — Подробно.

Во флаконе плавала густая маслянистая жидкость бронзового цвета. Оно переливалось оттенками жидкого золота, будто бы всплывавшего откуда-то из глубин склянки, и притягивало взгляд с первых же секунд.