Она работает здесь практически бесплатно.

И тогда ощущалась атмосфера этого места. В любой вечер настроение среди сотрудников обычно создает менеджер, и сегодня вечером это определенно было так. Теодоро явился с опозданием на несколько минут, примерно в четверть шестого, в сильном возбуждении. Любого, кто попадался ему на глаза, он, казалось, готов был сожрать с потрохами. Помощников официантов, официантов, всех. С Тео такое иногда случалось. Все ему было не так. Столовое белье сложено неправильно. Столовые приборы стоят криво. На скатерти пятна. Линдси забыла наполнить вазу пакетиками сахара на столе в секции три. Можно было подумать, что она встала на стол и начала танцевать.

Фил поговорил с ней пару минут об игре "Янки". Тео за это выругал его как следует.

- Приведи свою секцию в порядок! Хватит бездельничать! Хватит болтать ерунду! Тебе платят за работу, так и делай ее!

Боже!

Пару минут. Что в этом такого?

Даже один из поваров получил от него нагоняй около часа назад. Обычно повара были освобождены от этого. Он не хотел, чтобы они случайно-нарочно испортили еду. Но сегодня и это его не остановило.

Тео был в ужасном настроении.

Ей было жаль всех, и особенно Фила. Казалось, в этом была и ее вина, ведь она его поощряла. Действительно, Фил явно был к ней неравнодушен и старался поговорить при любой возможности. Он был бесстыдным любителем пофлиртовать, но безобидным, и к тому же, это было еще совсем на ранней стадии. В то время у них совсем не было работы. Плюс Фил в тот вечер обслуживал секцию два. Всего восемь столиков на двоих, шестнадцать мест и только один столик был занят. Пара пожилых дам, потягивающих мартини. Он не был лучшим официантом в мире, но и не худшим. Он мог справиться с парой пожилых дам.

Но рявканье Тео вывело его из равновесия.

Около половины девятого через Линдси, которая, как всем было известно, встречалась с этим парнем, до нее дошли слухи, что Фил пролил масло на розовую кожаную куртку клиентки. Это означало, что ему придется оплатить ее химчистку. Розовая кожаная куртка? Кто, черт возьми, вообще носит розовую кожу?

Около девяти он уронил тарелку мусаки.

К счастью, под ней никого не было.

Все услышали, как она разбилась.      

Было видно, что Тео в ярости. Но к тому времени ресторан был заполнен. У него не было времени заниматься Филом.

Он должен был мило улыбаться клиентам.

Но Фил больше не будет флиртовать с ней сегодня вечером. Было очень жаль, честно говоря. Фил был из Теннесси, и у него был приятный акцент. Она считала его милым, с мягким, мальчишеским характером. А Диана уже не была ребенком. Ей совсем не мешало то, что он с ней флиртовал. Что касается Линдси, то ей, похоже, было все равно. Диана догадалась, что их отношения не настолько серьезны.

Она налила бокал "Амстел Лайт" яппи в подтяжках и галстуке-бабочке, сидевшему в передней части бара, который, вероятно, тоже не даст ей чаевых, и подумала, как было бы здорово пойти домой к своему парню Стиву, выпить водки и заняться любовью на их новеньком матрасе, и, возможно, распаковать пару коробок, а возможно, и нет.

Вместо этого вечер тянулся бесконечно.

* * *

Было трудно смотреть на женщину, сидящую напротив него за плечом Джона, и столь же трудно не смотреть. Это заставило его подумать о том, как он, наверное, выглядел в ту последнюю ночь с Грегом. Он догадывался, что будь ты геем или натуралом, разбитое сердце остается разбитым сердцем.

Это было написано у нее на лице.

Он увидел, как она протянула руку через стол, и был вынужден отвести взгляд.

- Тогда нас была целая компания, - говорил Джон, - большинство из нас жили здесь, в радиусе десяти кварталов друг от друга. Мы с Джеймсом были любовниками еще в старших классах, мы долго были вместе. Но потом у него появился новый любовник, у меня новый любовник, потом у него опять старый любовник, и все эти люди, которых мы встретили. Многие из них были связаны с театром благодаря Джеймсу - актеры, костюмеры, режиссеры. Луис играл на трубе в нескольких бродвейских шоу. Алан был драматургом вне Бродвея. Но было также много таких, как я и в сфере здравоохранения. Логопеды, физиотерапевты. И мы часто жаловались на то, какие ужасные условия были в тех учреждениях, где мы работали.

- Я знаю, - сказал Дэнни. - Перед смертью матери я некоторое время искал для нее место. С остеопорозом она не могла жить одна, а мы в то время не могли себе позволить сиделку на полный рабочий день. Все, на что я ни смотрел, было охеренно уныло.

Он слишком много ругался. Он сделал мысленную пометку следить за этим. Он переспал с Джоном всего один раз, а до этого встречался с ним дважды. Но этого было достаточно, чтобы понять, что Джон Уолтерс почти никогда не ругался. И, вероятно, не очень-то любил это дело. Джон был немного старомоден. Ему это нравилось.

Ты уже наполовину подцепил этого парня, - подумал он. - Следи за своим языком.

Джон кивнул, поправил очки "Кельвин Кляйн" и отхлебнул пива.

- Да, но твоей матери не было в Нью-Джерси. Если ты считаешь, что те места, которые ты видел, были плохими, тебе стоит увидеть некоторые в городе. В общем, как-то вечером мы сидели и болтали. Тогда нам казалось, что никто из нас никогда не заработает приличных денег - это было задолго до бума в здравоохранении - поэтому мы решили, что когда придет время выходить на пенсию, мы скинемся и купим большой старый дом где-нибудь в глуши, а к тому времени люди из сферы здравоохранения наладят нужные связи, и мы будем там работать. Позаботимся о себе сами. У нас будет коммуна. Под названием "Член Гея"[2].

Официантом был светловолосый парень с ярко-голубыми глазами и красивой кожей, который выглядел слишком молодо, чтобы подавать напитки. Он увидел, что они смеются, и улыбнулся.

- Принести вам еще по одной порции? - спросил он.

- Конечно, - сказал Джон.

- То же самое?

- То же самое. Виски "Дьюарс" и "Хайнекен". Спасибо.

Официант отошел.

- "Член Гея". Это просто уморительно. Ты все еще собираешься это сделать?

Джон вздохнул.

- Многие разъехались, понимаешь? Мы потеряли связь друг с другом. Это как-то грустно, правда. Мне кажется, мы были неплохой компанией. Умные, талантливые. Кто знает? Может, мы бы даже чего-то добились.

Они снова рассмеялись. Что Дэнни Мартино нравилось в Джоне, так это его смех. Он звучал искренне. Так же смеялся его отец до болезни. До того, как кости матери стали хрупкими, как стекло.

Позади Джона женщина закрыла глаза руками. Ее плечи дрожали.

- Боже, мне неприятно на это смотреть.

- На что именно?

- На женщину позади тебя. Думаю, ее парень, или муж, или кто он ей там, только что ее бросил. Я заметил ее некоторое время назад. Она плачет.

- Что делает он? Парень.

- Просто сидит. Если я правильно понимаю язык тела, ему наплевать. Вот он опять ругается.

Дэнни покачал головой.

- Мужчины, что с них взять?

- Ага.

- Тебе стоит этим заняться.

- Чем? Коммуной "Член Гея".

Джон улыбнулся.

* * *

Они никогда не смогут понять, каково это.

А Тео не собирался им рассказывать.

Дома, на своем острове Тера, он сам работал официантом. Если они считают, что здесь тяжелая работа, то пусть попробуют поработать в таверне под открытым небом на склоне горы. Летом туристы были подобны библейскому нашествию саранчи, бедствию для земли - американцы нетерпеливые, немцы властные, австралийцы пьяные и неряшливые. Чаевые были скудными, особенно скупыми были ублюдки-британцы. Ему приходилось самому убирать со столов грязную посуду, так как не хватало персонала, а часы тянулись бесконечно.

Он был благодарен своему двоюродному брату Тасосу за то, что тот привез его в эту страну и дал ему сначала работу официанта, а теперь и эту - у него были две сестры и стареющая мать, которых он хотел бы когда-нибудь забрать сюда. Он копил деньги на это. Не пил, не кутил. Его банковский счет неуклонно рос. Но за работу приходилось платить и личную цену. В своих тщательно написанных письмах двоюродному брату он солгал о том, насколько хорошо владеет английским языком. Это одно.

По меркам острова это было хорошо. Здесь же это было лишь терпимо. Он сразу это понял. Как и его двоюродный брат.

К его чести, Тасос не отправил его домой ближайшим рейсом. Тео пообещал учиться, и он учился, всегда внимательно прислушиваясь к новым словам или фразам. Проблемой для него был, конечно же, был американский сленг. Слова часто отсутствовали в его греко-английском словаре, когда он пытался их найти, и он не собирался никому, для кого английский был родным языком, признаваться, что не знает значения слов "shitcanned" (уволенный) "wasted" (вдребезги пьян) или "don't get your balls in an uproar" (не заводись).

Они с Тасосом были согласны в том, что репутация важна. "Санторини" был респектабельным рестораном и останется таковым. Как и его руководство. Поэтому он молча терпел свои недостатки и продолжал читать и учиться.

Он знал, что в целом его здесь не любили. В его манерах было что-то чопорное. Частично это было связано с языковой проблемой. Каким-то раздражающим образом он чувствовал себя ниже своего персонала, этих двадцатилетних американцев, по сути детей - он, Теодоро Вассилиадес, взрослый мужчина тридцати двух лет. Это было унизительно.

Он знал, что часто бывал с ними резок. Знал, что у него вспыльчивый характер. Это проявилось сегодня. Поезд метро снова опоздал, и обычно он учитывал такую возможность, но на этот раз не учел. Так что да, он был резок с ними, хотя знал, что не должен, что это контрпродуктивно. Но они родились со всеми преимуществами знания почти с рождения самого могущественного языка в мире. Он сомневался, что кто-то из них знал хотя бы одно греческое слово, которого не было в меню, и даже те они умудрялись произносить неправильно. Тео быстро поправлял их.

Но была и другая часть его натуры. Он всегда был сдержанным, даже на Тире, даже в детстве. В этом он был похож на своего отца. Например, у него не было женщины до двадцати пяти лет. И этот опыт был настолько удручающим, что он даже не пытался повторить его, пока не прошло больше года.

Его сдержанность всегда делала его одиноким.

Здесь у него никого не было. Видит Бог, он пробовал встречаться с американками. Но что-то в нем всегда их отталкивало. После одного свидания, может, двух, они теряли к нему интерес. Возможно, он слишком много рассказывал о своей родине, о своем острове, о том, как он там рос, о солнечных днях и ночах, полных звезд. Возможно, они считали его безнадежно неотесанным, безнадежно сентиментальным. В общем, выражаясь по-американски - неудачником. Он заметил, что местные мужчины обладают какой-то непринужденностью и дерзостью, какой-то фундаментальной легкостью и жесткостью в манерах, что его злило, потому что он не мог позволить себе такую позу. То же касалось и многих женщин. Не всех, но некоторых.

Например, эта. Линдси.

Он накричал на нее из-за пакетиков с сахаром. Не следовало этого делать.

Нагоняй - не лучший способ очаровать американку, даже такую молодую, как Линдси. С тех пор она смотрела на него сердито.

При этом ее бледные брови хмурились, красивые голубые глаза сверкали.

Это вызывало у него одновременно грусть и гнев.

Он наблюдал, как она раздает меню двум молодым мужчинам и женщине, которых он только что усадил за столик. Они улыбались. Она тоже улыбалась. Затем она сказала что-то, что заставило их рассмеяться. Она тоже засмеялась.

Он уже давно никого не смешил.

Дверь открылась, и вошла пара. Он предположил, что им за сорок. Оба хорошо одеты и привлекательны. Мужчина обладал всем достоинством и изяществом успешного американца, и Тео просто ничего не мог с собой поделать - он возненавидел этого человека с первого взгляда.

- Добрый вечер, сэр. Добрый вечер, мадам.

- Можно нам столик у окна?

- Конечно, сэр. Сюда, пожалуйста.

Он провел их в секцию два и, улыбаясь, выдвинул стул для дамы.

* * *

Улыбка молодого светловолосого официанта молча боролась с его хмурым взглядом, когда он протягивал им меню. Наверное, у него сегодня тяжелый вечер, - подумала она.

Эвелин Уолпер открыла меню и пробежалась по нему взглядом. Долмадес. Спанакопита. Тарамасалата. Мусака[3]. Кальмары. Официант спросил, что они будут пить, и Кеннет попросил принести их лучшее красное греческое вино.

- Сию минуту, сэр, - сказал официант и отошел.

Кеннет взял меню.

- Хорошо, - сказал он. - Анонсы предстоящих соблазнов. С чего начнем?

Она улыбнулась.

- Боже, я так рада, что мы это делаем. Ты не пожалеешь. Тебе очень понравится.

- Я тебе верю. Но что мы закажем?

- Я буду к тебе снисходительна. Начни со смеси теплых мезе[4]. Мы их разделим. Думаю, тебе понравится кефтедес[5]. А потом на твоем месте я бы заказала курицу с лимоном или сувлаки[6].

- Сувлаки я уже пробовал.

- Тогда попробуй курицу. Ее запекают на гриле, поливают лимоном, маслом и посыпают травами. В основном мятой и орегано. Получается очень вкусно.

- А ты что будешь?

- Я давно не ела мусаку. Здесь она очень хороша. Я дам тебе попробовать. И еще небольшой греческий салат, наверное.

- С фетой?

- С фетой. Не могу поверить, что наконец-то уговорила тебя попробовать греческую кухню.

Он пожал плечами.

- Я любитель мяса и картошки.

- Курицу подают с картофелем.

- Я это заметил.

Они отложили меню, и она взяла его за руку. Он сжал ее и улыбнулся.

- Две с половиной недели. В моем самом любимом месте на свете. Я не могу в это поверить. Никаких телефонов, никаких клиентов. Спасибо тебе, Кеннет.

- Не за что, миссис Уолпер.