- Тебе никогда не приходило в голову, что эту проблему должна решать она, а не ты?
- А?
- Что, может, у нее просто эмоциональный спад и ей тоже стоит пойти на психотерапию. Такое возможно.
Брюер рассмеялся.
- Она никогда не пойдет к психотерапевту, поверь мне.
- Почему?
- Просто не пойдет.
Он услышал знакомый тон в его голосе, словно наткнулся на кирпичную стену.
Понял, что благоразумнее отступить. Оставь это пока, - подумал он. - Попробуй другой подход.
- Сегодня ты мне можешь рассказать какие-нибудь сны, Джон?
Салливан твердо верил, что сны - это метафоры нерешенных проблем, каждая со своим символическим языком. От напоминания оплатить просроченный счет за газ до снятия вины за смерть близкого человека. Что, проникая в смысл этих метафор, проясняется истина того, что было на первом плане в уме, ее эмоциональный резонанс понимается таким, какой он есть. Сон был толчком в бок, напоминающим о том, что еще нужно сделать.
Брюер улыбнулся.
- Сны. Да, есть один. Позапрошлой ночью я записал его, как ты и сказал.
Он достал из кармана сложенную желтую бумажку.
- Я просто ребенок, лет девяти-десяти. Со мной мальчик еще младше, лет шести-семи, наверное, мы у меня во дворе, и у меня в руках топор. И я начинаю рубить этим топором пень на газоне, пока этот мальчишка стоит и наблюдает, а пень превращается в голову моего пса Тигра.
Он поднял глаза.
- У меня действительно был пес по кличке Тигр, коричнево-белая дворняга, когда я был примерно в том возрасте. Странно, да?
- Ты ударил собаку топором?
- Один раз. Как будто он превратился из пня в собаку в середине удара. Как будто к тому моменту я уже был готов к удару, понимаешь? И эта единственная капля крови стекает с его головы и с его глаза.
- И это все? Одна капля?
- Да, как слеза. Но дело в том, что он терпит. Он не умирает и не убегает с визгом, как это сделала бы нормальная собака. Он просто сидит и смотрит на меня. Топор торчит у него в голове. А потом я просыпаюсь.
Салливан пожалел, что не удосужился спросить его о снах раньше. Время почти вышло. Им нужно будет вернуться к этому вопросу на следующем сеансе. Но он все равно задаст три основных вопроса. На это время еще есть.
- Как прошел твой позавчерашний день?
Брюер пожал плечами.
- Ничего необычного. Большую часть дня я собирал шкаф для женщины по фамилии Себальд, сделал перерыв на ланч в закусочной Дюраса, потом вернулся к работе и закончил где-то в полпятого, пять.
- Работа шла хорошо?
- Это стандартная модель. Я могу собрать такой шкаф с закрытыми глазами.
- А как у тебя с колкой дров?
- То же самое.
- Что ты чувствовал во сне? Помнишь?
- Ну, думаю, сначала мне было весело. Вроде как выпендривался перед другим пацаном, понимаешь? Потом с Тигром... не уверен. Испуг? Шок?
- Что-нибудь еще? Например, чувство вины?
- Нет. Не припоминаю такого.
- Хорошо. Что для тебя означает Тигр?
- Собаку. Собаку, которая была у меня в детстве.
- А что для тебя означает собака?
- Не знаю. Собаке можно доверять. Она смотрит на тебя снизу вверх. Она следует за тобой повсюду.
- Безусловная любовь?
- Наверное, и это тоже. Да.
- Похоже на кого-нибудь, кого ты знаешь? Или думал, что знаешь?
Он усмехнулся.
- Господи. Да. Немного похоже на Дженни, правда?
Он дал этой мысли проникнуть в сознание.
- И я ударил ее топором по голове.
- Верно.
У него было время еще на одну серию вопросов.
- Что, ты сказал, сделал Тигр, когда ты его ударил?
- Ничего. Он ничего не сделал. Просто смотрел на меня.
- Ты почувствовал от него что-нибудь? Может, прочел что-то в его взгляде?
- Ничего. Просто собачьи штучки, понимаешь? Эти большие грустные глаза, смотрящие на тебя. Все еще ожидающие, думаю, это подходящее слово. Как будто: Что дальше? Что бы ты ни делал, я не против.
Он ищет прощения, - подумал Салливан.
Собака простит ему все.
Дженни простит ему все.
Только теперь уже нет.
В следующий раз они углубятся в это еще больше.
Он встал из-за стола.
- Я обычно не даю советов, Джон. Ты же знаешь. Но в этот раз я нарушу свое правило и попрошу тебя не делать в течение предстоящей недели ничего такого, о чем ты потом можешь пожалеть. Я не говорю о бездействии. Делай то, что должен делать. Только хорошо обдумай все заранее. Хорошо?
- Хорошо.
И после того, как мужчина ушел, Салливан задумался, почему он это сказал. Это было не в его стиле. Пациент учится на своих ошибках не меньше, чем на чем-либо еще. Но, несмотря на свое заявление о том, что нужно делать то, что нужно, он, по сути, сказал Брюеру продержаться неделю и задался вопросом, почему.
Он подумал, что это, возможно, связано с единственной частью сна, которую они еще не затронули - наблюдающим мальчиком на заднем плане. Почему-то этот мальчик беспокоил его.
Следующий пациент должен прийти через пять минут. Он подумает об этом вечером. Может, поговорит с женой.
Элла была хорошим слушателем.
Как ни поступишь, все равно плохо.
Неважно, что все сказанное Салливаном, имело для него смысл - что даже сон теперь в какой-то степени обрел смысл, - все сводилось к одному. Как ни поступишь, все равно плохо. Он мог с тем же успехом навредить себе, удерживая ее, как и бросив Дженни раз и навсегда. Ни в том, ни в другом случае он не мог понять, как поступить.
Подумай хорошенько, - сказал Салливан. Что ж, подумать он мог.
Он поднялся по ступенькам на крепкое деревянное крыльцо, которое пристроил для них в более счастливые дни, и повернул ключ в замке. Он помнил времена, когда никто на этой тихой улочке даже не запирал двери, когда все чувствовали себя в безопасности.
Он прошел через гостиную мимо пустой кухни справа от себя, и по короткому узкому коридору к их спальне, открыл дверь и увидел, что она лежит там.
Он почти слышал ее дыхание - такой умиротворенной она выглядела. Как она могла выглядеть такой умиротворенной и при этом так раздуться, что теперь даже невозможно было даже разглядеть кусок веревки на ее шее, оставалось для него загадкой.
Он заговорил с ней. Нежно, ласково, как в былые времена.
Она не ответила. Он этого и не ждал.
Она не слушала.
Он почувствовал, как ярость снова поднялась в нем и опала.
Он на мгновение залюбовался мастерством, с каким был сделан гроб из сучковатой сосны, который он смастерил для нее и который точно вписывался в длину кровати от изголовья до изножья, и вдруг на миг подумал о мальчике - том, младшем, что наблюдал в его сне. Он понял, что никогда не видел или не мог вспомнить лица этого мальчика. Вряд ли это имело значение.
Избавиться от нее? Или оставить как есть? - подумал он.
Возможно, он мог бы подождать до следующего сеанса с Салливаном, но он не знал. Не был уверен.
От нее и вправду начало вонять.
Примерно в то время, когда я писал романы "Она просыпается" и "Девушка по соседству", я два года проходил психотерапию. В конце концов я разобрался, что меня беспокоит. Но я прекрасно понимал, что некоторые секреты приходится хранить даже от своего психотерапевта.
Вспомните Тони Сопрано[1].
Сон о собаке по кличке Тигр приснился мне однажды ночью, спустя много лет. Я решил, что он идеально подходит для моего небольшого сеанса терапии "в прятки".
- Дж. К.
Перевод: Гена Крокодилов
Незадолго до инцидента в ресторане "Санторини" ситуация выглядела следующим образом.
- Поговори со мной, Хэл, - сказала Джен Резник. - Почему ты не можешь просто поговорить со мной?
Хэл Риз сидел, глядя в окно на яркую нью-йоркскую ночь, на прохожих, на фары машин, на разносчиков на старых потрепанных велосипедах, которые ехали против движения. Его тело было повернуто к ней лишь слегка. Ноги были скрещены, а левая ступня нетерпеливо отбивала ритм в воздухе. Левая нога хотела куда-то идти. А правая вросла в пол. На столе стояла еда: курица с лимоном для него и фаршированные виноградные листья для нее. Жареная птица и опавшие листья.
Они еще не притронулись к еде.
Он выпил свой скотч. К этому времени ее кофе, наверное, уже остыл. К нему она тоже не притронулась. Джен наблюдала, как он повернул голову, чтобы проследить за симпатичной брюнеткой в белой футболке, лосинах и с наушниками. Обычно ее бы не смутило, что он смотрит на брюнетку. Но сейчас вдруг все, что он делал, казалось, пугало ее.
- Три года, Хэл.
- Будет в декабре. Сейчас только август.
- Я же оплатила твое обучение, черт возьми.
- Ты его оплатила, все верно. А учился я сам.
Даже несмотря на страх и печаль, это ее раздражало.
- Все наши расходы на мне. Аренда. Все. Я весь день на ногах, как этот бедный парень, на которого ты только что накричал из-за этой чертовой рыбы.
- Я же тебе говорил. Верну половину арендной платы и половину за обучение. Я уже все подсчитал. Хочешь знать сумму? А рыба была пережарена.
Казалось, ему все это до чертиков надоело.
Она ему надоела.
И все тут.
Это заявление прозвучало как гром среди ясного неба прямо в ресторане, меньше получаса назад. Они сделали заказ, а потом он ей сказал. Он соберет вещи в выходные. Съедет в воскресенье утром. Ему жаль.
В его голосе не прозвучало сожаления.
Мы же трахались прошлой ночью. Господи!
Он уходил к другой женщине, разумеется. Хэлу всегда нужна была женщина. Кто-то, кто будет заботиться о нем, лелеять его, льстить ему, трахаться с ним. Он не выносил одиночества. Джен даже знала, кто это. Лидди Крест, трейдер из другой фирмы, она не помнила, из какой. Они несколько раз встречались на вечеринках. Джен находила ее холодной и несколько резкой, но сразу же простила ей это. Женщине в торговом зале Фондовой биржи нелегко. Это был в значительной степени мужской мир, а конкуренция - жестокой.
Ее глаза затуманились. Она снова начала плакать. Она протянула руку через стол. Коснулась тыльной стороны его ладони.
- Хэл, посмотри на меня. Посмотри на меня.
Она хотела, чтобы он увидел боль, чтобы заглянул в эту боль.
Чтобы понял, что он делает.
Он на нее не посмотрел.
- Хэл. Пожалуйста. Не делай этого.
В ресторане было многолюдно. Она подумала, слышал ли кто-нибудь отчаяние в ее голосе. Слышал и счел ее жалкой. Она умоляла. Она гадала, могли ли прохожие видеть это на ее лице сквозь зеркальные окна, окружающие их угловой столик. Если бы она знала, что так будет, то, по крайней мере, выбрала бы место, менее открытое для посторонних.
Хэл мог бы выбрать такое место для нее.
Но не выбрал. Ему было все равно.
Как такое могло случиться?
Она думала, что всегда будет ему не безразлична.
Они говорили о браке. О детях.
Он смотрел в окно на проходящих мимо людей.
Джен Резник позволила себе расплакаться.
У Дианы Фаррелл был не лучший вечер за барной стойкой.
Хотя, черт возьми, бывали вечера и куда хуже.
Несколько лет назад она работала в одном заведении в Маленькой Италии, связанном с мафией. Однажды вечером она зашла в кабинет, чтобы разменять деньги для кассы, и обнаружила владельца в его вращающемся кресле за столом, которому официантка делала минет. Босс отсчитал мелкие купюры. Официантка даже не сбилась с ритма.
В ту же ночь какой-то мудак блеванул в свое пиво.
Вот такое было место.
А в другой вечер, когда заведение было битком набито, шумело и гудело, она работала с девушкой по имени Сьюзен, абсолютно бесполезной как барменша, но достаточно хорошенькой, чтобы привлекать гангстеров, как гончих на кролика. Диана стояла в конце бара, смешивая напитки для клиентов, когда вдруг Сьюзен начала кричать. Она обернулась и увидела восьмерых "мальчиков", как называет их ее босс - с золотыми цепями, расстегнутыми рубашками и волосатыми грудями, с блондинками из Атлантик-Сити в качестве спутниц, все, как положено - они вскочили со своих мест и избивают маленького мексиканского разносчика, совсем еще ребенка. Летят стулья. Падают столы. Кричат женщины.
Кто-то вызвал полицию. И копы приехали так быстро, будто только и ждали, что в этом заведении что-то произойдет. Один из парней ныряет за барную стойку, протягивает ей пистолет, представляется Томми или как-то еще и говорит, что если ее спросят, она должна сказать, что он работает здесь уже несколько месяцев, просто еще один бармен. Она так сильно дрожит, что едва может спрятать пистолет во льду. Копы допрашивают ее, и она говорит, что абсолютно ничего не видела, была занята, все пропустила, но они ей не верят, забирают у нее удостоверение личности и угрожают арестом за сокрытие улик, пока она не начинает рыдать от страха. В этот момент копы отступают, записывают еще несколько имен и уходят.
Томми, или как там его зовут, достает пистолет изо льда и целует ее. Засовывает ей язык в рот. Его дыхание хуже, чем у Годзиллы.
Спасибо, детка.
Она окончательно избавилась от его привкуса примерно после галлона "Абсолюта".
У нее бывали и худшие вечера, о да. Но этот был достаточно плохим.
Во-первых, никто во всем этом проклятом заведении не давал чаевых. Можно было подумать, что это день после Рождества или что-то в этом роде, когда ни у кого нет ни цента за душой. И это всего через два дня после того, как она переехала в новую квартиру, заплатив аванс за месяц, залог за месяц и комиссию агенту. Не говоря уже об энергетической компании, кабельном телевидении и грузчиках. Затем около половины восьмого какой-то бизнесмен выпил четыре бокала текилы "Санрайз", и когда она отошла к кофемашине, он просто встал и ушел. Так что она потеряла двадцать долларов из-за этого шутника.