- А почему я должен возражать? Я тебе доверяю. Как тебя зовут?
Парень замялся. Как будто не хотел говорить. Как будто это касалось его личной жизни.
- Роберт... Боб.
- Боб или Роберт?
- Боб.
- Хорошо, Боб. Приглуши свет.
Он наблюдал, как тот пересекает комнату, даже не смея взглянуть в окно, боясь, что даже это может стоить ему жизни. Хорошо.
Ему это всегда казалось удивительным. За считанные минуты - секунды - можно было заставить парня выступать перед тобой, как дрессированный тюлень. В половине случаев, как сейчас, даже не нужно было просить.
- Тебе надо поливать свои гребаные растения, Боб. Ты это знаешь?
Тот кивнул, протянул руку и приглушил свет.
- Хорошо, Боб, давай перейдем к более приятному.
Он выпил немного пива. Бармен вернулся за стойку и открыл ключом кассу.
- Только купюры, без мелочи.
Он смотрел, как тот бросает купюры в пакет из "Bloomie's". У Боба сегодня был довольно удачный вечер. С того места, где он сидел, казалось, что сумма превышала тысячу. Сегодня он прочитал в газете, что с 11 сентября бизнес в городе упал примерно на 357 миллионов долларов. Особенно это коснулось баров и ресторанов. С того места, где он сидел, в это не верилось.
- Знаешь что, Боб. Давай сыграем в небольшую игру на банку с чаевыми. Уверен, у тебя там пара сотен. И я уверен, что ты хотел бы оставить их себе. Так что, если я проиграю, они твои. Если выиграю, они отправятся в пакет.
- Нет, все в порядке, вы можете просто...
Он начал тянуться к банке над кассой.
- Эй! Так не пойдет, Боб!
Он вскочил на ноги, наклонился и приставил дуло пистолета к высокому бледному лбу бармена. Он почувствовал, как парень дрожит, прямо через рукоятку пистолета. Увидел, как его очки сползли на полдюйма вниз по потному носу.
- Пойми меня правильно, Роберт. Раз я сказал, что мы сыграем в небольшую игру, значит, мы точно в нее сыграем. Позволь мне сказать тебе кое-что, чего ты не знаешь обо мне, Боб. Я не люблю людей. На самом деле, если честно, я их просто ненавижу. Не только тебя, Боб, малолетнего придурка со Среднего Запада с волосами-колючками - хотя я ненавижу тебя, конечно. Но, видишь ли, я ненавижу всех. Я ненавижу всех без разбора - евреев, арабов, азиатов, чернокожих, англосаксов, кого угодно. Некоторые считают это проблемой. Знаешь, сколько людей пытались мне помочь с этой маленькой проблемой, Боб? Пытались меня исправить? Десятки! Я не шучу. Но знаешь, это никогда не получалось. Никогда. Знаешь почему? Потому что мое единственное настоящее удовольствие в жизни, единственное, что меня по-настоящему заводит, - это исправлять всех тех, кто хочет исправить меня. И я искренне верю, что единственный способ исправить людей - это причинить им боль или убить их, или и то и другое.
Точка.
Он снова сел, положил пистолет на барную стойку и накрыл его рукой.
Боб теперь заметно дергался, глотая ртом воздух, как рыба.
- Господи, успокойся, Роберт, иначе ничего не получится. Дай мне пакет. И ключи. Хорошо. Большое спасибо. Теперь подай ту разделочную доску и маленький нож, которым ты режешь лимоны.
- О, Боже.
- Просто сделай это. И выбрось лимоны.
Парень взглянул на его руку, лежащую на пистолете, затем повернулся и сделал, как ему было велено, положив нож и доску перед собой.
- Хорошо, вот что мы сделаем. Ты ведь правша, верно? Так я и думал.
- Итак, опусти на доску правую руку ладонью вверх - это важно, ладонью вверх - и раздвинь пальцы. Затем я возьму вот этот нож, который, как я заметил, ты держишь в хорошем состоянии, он острый - очень хорошо Роберт - и буду тыкать им между твоими пальцами. Сначала медленно, потом, может быть, немного быстрее. Не слишком быстро, не волнуйся. Поверь мне, у меня это хорошо получается. Правда. Но если я промахнусь, даже если это будет малейший порез, малейшая царапина, ты оставишь банку себе. Если я не промахнусь - банка моя. Справедливо? Конечно. Сейчас тебе нужно не двигаться.
- О, Боже.
- Кончай с этим "о, Боже", Роберт. Попробуй быть мужчиной, черт возьми. Или просто помни, что у меня пистолет, как тебе удобнее. Хорошо. Раздвинь пальцы.
Парень поднял очки на нос. Они снова сползли вниз. Затем он глубоко вздохнул, задержал дыхание и положил ладонь на доску.
Он взял нож большим пальцем с одной стороны и указательным и средним пальцами с другой и, как и обещал, начал медленно.
Стук! Стук! Стук!
Затем ускорил темп, и удары стали громче, потому что сила удара увеличилась, и он действительно был хорош в этом, черт, он был очень хорош.
Стук-стук-стук-стук! - а парнишка продолжал говорить: "О Боже, о Боже". Боб был теперь христианином до мозга костей и знал, что для бедного Боба это будет продолжаться вечно, целую вечность, и когда он, наконец, устал пугать парня, прижал кожу между большим и указательным пальцами к разделочной доске так, что парень ахнул, а он сказал:
- Не кричи, Боб, что бы ни случилось, не смей, блядь, кричать.
И Боб не закричал. Боб терпел, как и ожидалось.
Он просто стоял, тяжело дыша, опираясь левым локтем о барную стойку, борясь с болью и, вероятно, на дрожащих ногах, и смотрел на растущее пятно крови между пальцами. Он сунул руку в карман, достал конверт и вскрыл его. Разорвал его с одной стороны и высыпал столовую ложку талька прямо Бобу в лицо.
Боб выглядел удивленным. Он моргал, сбитый с толку.
- Сибирская язва, Боб, - сказал он. - Настоящая, обещаю.
Он взял пакет с деньгами. Вынул из карманов куртки четыре пары свернутых носков, развернул их и разложил поверх денег.
Как будто он только что постирал белье.
- Постарайся какое-то время не дышать, Боб, иди умойся. Эта дрянь проникнет прямо в твои легкие. И ты знаешь, что будет потом. Банка твоя. Ты выиграл ее честно и справедливо. Береги себя. И если ты думаешь, что я плохо с тобой обошелся, а я очень надеюсь, что это не так, то ты бы видел, что я делаю с дамами, черт возьми.
Неважно, поверил ли парнишка ему насчет сибирской язвы, но он был уверен, что у того будет как минимум неприятный момент, учитывая, каким стал город в наши дни.
Он открыл замок, посмотрел направо и налево, бросил ключи в водосточную канаву и, сняв перчатки, вышел за дверь.
Клэр потребовалось некоторое время, чтобы, наконец, набраться решимости и мужества, и Барбара чувствовала то же самое. Поэтому они решили сделать это вместе, и это помогло.
Они стояли перед выходом из метро на Чемберс-стрит в необычно теплый солнечный день вместе с тридцатью другими людьми, рассредоточенными по кварталу, и смотрели из-за полицейских заграждений на далекий участок неба, где всего полтора месяца назад стояли Башни-близнецы.
Запах был резким, сырым, принесенным северным ветром. Он давил на горло. Перегретый металл, плавящийся пластик и что-то еще.
Что-то, о чем она не хотела думать.
Она никогда особо не любила Торговый центр. Он всегда казался ей высокомерным, бездушным, огромным самодовольным храмом денег и власти.
А теперь и она, и Барбара тихо плакали.
Обо всех погибших
В последнее время она много плакала.
Она не знала никого из тех, кто погиб здесь.
Но почему-то ей казалось, что она знала их всех.
Она посмотрела в ярко-голубое небо, омраченное шлейфами бледно-желтого дыма, и повернулась к людям.
Она никогда не видела столько опечаленных лиц.
Пожилые, молодые и даже дети - настолько маленькие, что, по ее мнению, они не должны были даже знать об этом, не говоря уже о том, чтобы стоять здесь, они не должны были расти в условиях, вызванных этим событием. Это было неправильно. Женщина в джинсах и футболке с надписью "Я ЛЮБЛЮ НЬЮ-ЙОРК - ЕЩЕ БОЛЬШЕ" вытирала непрерывный поток слез. Мужчина с портфелем не обращал на это внимания.
Она не увидела ни одной улыбки.
- Пойдем, - сказала она.
На самом деле она это прошептала. Как будто они находились в церкви. И была еще одна странная вещь - тишина. Нью-Йорк был тяжелым и густым от тишины, нарушаемой лишь редкими проезжающими мимо грузовиками, заполненными обломками, и однажды - воем пожарной машины, мчащейся по улицам к месту трагедии. У нее было только одно воспоминание о городе, с которым она могла сравнить это - полуночная прогулка несколько лет назад после рекордного снегопада, настолько сильного, что закрыли все аэропорты, мосты и туннели. Снегопад парализовал город. Она помнила, как стояла одна посреди северной полосы Бродвея и 68-й улицы на нетронутом снегу больше двадцати минут, пока, наконец, вдали не появились фары автомобиля. Она могла бы быть в Вермонте или Нью-Гэмпшире. Вместо этого она стояла на одной из самых оживленных улиц в самом оживленном городе мира. Она помнила, как была восхищена этой новизной, всем этим покоем и тишиной.
Но сейчас все было не так.
Они шли на юг по Бродвею мимо магазинов, в которых продавали плакаты и фотографии башен в рамках, и их взгляды неизбежно притягивались к ним. И они не казались ей вульгарными или даже коммерческими, хотя, конечно, таковыми и были - Нью-Йорк всегда восстанавливался в первую очередь за счет коммерции - они казались ей важными напоминаниями о том, что было. И в этом не было ничего плохого.
Они остановились перед забитым досками и покрытым грязной пылью Чейз-банком, вся широкая поверхность витрины которого была покрыта фотографиями погибших полицейских и пожарных, все эти молодые лица смотрели на них, застыв в вечности. Густая коричнево-белая пыль лежала повсюду. На тротуарах, улицах, поверхностях магазинов и высотных зданий - навесы и даже целые небоскребы поливали из шлангов, пытаясь избавиться от нее.
Это была безнадежная борьба. Место происшествия все еще горело.
Она смотрела на лица людей, проходящих мимо нее. По ее оценке, улыбался лишь один из тридцати.
Они миновали полицейские заграждения, усыпанные цветами.
Витрины были заполнены объявлениями с просьбой о помощи в поиске пропавших без вести. Погибших.
Их фотографиями.
Они прошли мимо ярких детских карандашных рисунков - сердец, пожарных, полицейских, цветов, слов скорби и благодарности.
Они уже долгое время не разговаривали. Она всегда чувствовала себя с Барбарой совершенно комфортно с тех самых пор, как они вместе работали барменшами в деревенском кафе, но сейчас все было иначе. Каждая из них, как ей казалось, была действительно здесь одинока. Все здесь были одиноки.
Ветер поменялся. Зловоние утихло. Но во рту у нее все еще был привкус стали, пыли и пластика. Она была голодна. Она ничего не ела. Но здесь невозможно было думать о еде. Она удивлялась, что здесь работали магазины сэндвичей и уличные лотки. Даже "Kока-Kола" или бутылка воды здесь имели бы... неправильный вкус.
Они останавливались на каждом углу и смотрели в пустое небо.
Ближе к Либерти-стрит тротуары становились все более переполненными, а затем и вовсе забитыми и вскоре они оказались посреди медленно движущейся массы людей, которая была почти пугающей, казалось, что там были сотни людей, туристов и жителей Нью-Йорка, все толпились у баррикад и напрягались, чтобы лучше увидеть то, чего уже не было. И здесь были улыбки и смех, слишком много смеха, по ее мнению. Почти карнавальная атмосфера, подпитываемая болезненным любопытством. И слишком тесно, слишком плотно, семь или восемь рядов - а что, если что-то случится? Что, если кто-то запаникует? Тебя могут растоптать, задавить. И когда отец сфотографировал свою улыбающуюся дочь на фоне горизонта, а затем подросток сделал со своей подружкой то же самое, она сказала:
- Давай убираться отсюда.
- Мы не сможем выбраться, - сказала Барбара.
- Мне это не нравится.
- Мне тоже.
Она дрожала от смеси страха и ярости.
- Сюда.
Это оказалось проще, чем она думала. Когда они медленно пробирались от центра к задней части толпы, люди с радостью занимали их место, чтобы подойти поближе к месту происшествия. Наконец, они оказались на краю этого медленно ползущего людского потока, их спины буквально терлись о грязные витрины, они взбирались по ступенькам, ведущим к другим витринам, и вскоре попали на Парк-Роу, идущую на восток, где, наконец, снова воцарилась тишина, и они начали смеяться и качать головами, почти кружившимися от облегчения, и именно тогда они услышали его - тихое мяуканье.
- Это...?
- Ш-ш-ш,- сказала она. - Да.
Она прислушалась. Через мгновение она услышала его снова. На другой стороне улицы, слева от нее, стоял длинный зеленый мусорный контейнер, набитый обломками, в основном кусками цемента. Звук доносился оттуда. Они подошли и заглянули под контейнер: Клэр с одной стороны, Барбара с другой.
- Ничего, - сказала она.
- Здесь тоже ничего.
Она посмотрела за контейнером. Только грязный пустой тротуар и стена здания.
- Мы это не вообразили, - сказала Барбара. - Это был котенок.
- Я знаю. Подожди минутку.
Она поставила ногу на один из блоков, подтянулась до края мусорного контейнера и осмотрела обломки.
И вот он, далеко справа от нее, крошечный полосатый котенок, неуверенно шагающий по узкому зазубренному бетонному канату взад и вперед, пристально глядя на что-то за пределами ее поля зрения на другой стороне контейнера. Они снова услышали его мяуканье. Она спрыгнула вниз.
- Сюда, - сказала она.
Они подошли к тому месту, где, по ее мнению, находился котенок, но там не было никаких блоков, ничего, на что она могла бы встать. Она огляделась в поисках ящика из-под молока, ведра или мусорного бака. Чего-нибудь.
- Сомкни пальцы.
- Поняла.
Барбара так и сделала, но первая попытка закончилась полным провалом, и Клэр снова упала на улицу, практически на нее, и они обe начали смеяться, а потом она попробовала еще раз.
- Хорошо. Я поняла. Держись.