Картина была частью серии, натюрморт: сердцевина яблока, окруженная цепями. Замок лежал открытым, блестя, обхватывая одно из звеньев цепи.
Она внимательно рассматривала натюрморт.
Она точно знала, что это значит. Большинство людей - нет. Это было нормально, главное, чтоб они это чувствовали.
И покупали картины время от времени.
Чего давно не случалось.
Сосредоточься, - подумала она. - Сконцентрируйся. Проработай черное. Проработай тени.
Но было и другое. Деньги. Наличные. В финансовом отношении ее жизнь тоже была в беспорядке. Она только начала снова рисовать - и Дэвид был главным, кто ее подбадривал, черт возьми! Она продала всего несколько картин за хорошие, но не потрясающие деньги, а нью-йоркский ресторанный бизнес, на который она всегда рассчитывала как на запасной вариант, сильно пострадал от экономики Буша еще до Всемирного торгового центра.
Туризм резко сократился, а местные жители боялись ходить ужинать. За последние три месяца ее уволили с должности бармена, наняли официанткой, снова уволили, наняли менеджером - должность, которую она всегда ненавидела - а затем уволили и с должности менеджера.
Ее всегда уверяли, что это было связано с сокращением штатов, а не с ее работой. Последней наняли, первой уволили. Вот и все.
Она ходила на собеседования. Никто ее не брал.
Так что в данный момент она была безработной, с деньгами на два месяца аренды и коммунальные платежи, и если она ничего не найдет в ближайшее время, ей придется съесть эту яблочную сердцевину прямо с холста.
Сегодня воскресенье, - подумала она. - С этим ты ничего не поделаешь.
Так что займись искусством. Позже позвонишь маме.
Приступай. Ко всему.
Она нарисовала линию, слегка размазав ее пальцем. Звено цепи вдруг обрело четкость на холсте. Нарисовала еще одну.
Какого черта ты тут делаешь? - подумал он.
Было два часа ночи. Он стоял на улице напротив ее квартиры. Видел свет, пробивающийся из окна гостиной на втором этаже. Либо она еще не спала, либо заснула и оставила свет включенным, но оставлять свет включенным было совсем не в ее стиле.
Она бодрствовала.
Он мог бы подняться по ступенькам и позвонить в дверь.
Нет, не мог.
У него не было на это права. Это было бы равносильно преследованию.
А стоять здесь было равносильно выслеживанию.
Так что, черт возьми, ты здесь делаешь, Дэвид?
Увидеть ее мельком, - подумал он. - Это все. Бросить мимолетный взгляд на ту, которую любишь, через окно из коричневого камня. Что, черт возьми, в этом плохого?
Все. Это безумие, отчаяние. Это жалость. Ты не Ромео, а она не Джульетта. Иди к черту домой.
Не хочу.
Твоя жена ждет.
Сейчас она уже крепко спит.
Ты опять слишком много выпил.
И что? Что в этом нового?
Иди домой.
Мимо него проехало такси, направлявшееся на запад. Его квартира находилась в северо-западном направлении. На такси горел зеленый огонек. Он мог бы его остановить. Достаточно было просто махнуть рукой. Но он этого не сделал.
Он хотел что-то почувствовать.
Что, черт возьми, это значит?
На 59-й было тихо. Ветра не было. На улице, кроме него, никого не было, основное движение шло на юг по 9-й улице в полуквартале отсюда, и даже там оно было слабым, он едва слышал его шум.
Итак, он здесь, один. Глядя на окно гостиной, и боясь отвести взгляд или даже моргнуть, боясь, что если он это сделает, то она появится именно в этот момент, а не в какой-то другой, боясь извращенности случая и судьбы, потому что именно случай и судьба привели его сюда в первую очередь. Она была новой барменшей, он - постоянным посетителем.
Они быстро подружились, гораздо больше прошло времени, пока они стали любовниками - только через два года после случайного свидания, когда они остались одни в переполненном шумном новом танцевальном клубе, который им совсем не понравился, и ждали, пока их друзья не вернутся из бара, чтобы они могли убраться оттуда. Одно небольшое пьяное объятие превратилось в удивительно прекрасный поцелуй, а потом в еще один и еще, и прежде, чем они это осознали, прошло еще два года, и любовь окончательно поймала их в свои сети, так же, как случайность и стечение обстоятельств могут поймать любого.
Окно затуманилось.
Он вытер глаза.
Услышал вой сирен где-то в районе Таймс-сквер.
Окно снова затуманилось.
Это из-за сирен? Какая-то гребаная скорая помощь заставляет его плакать? Чье-то чужое горе? Какого-то незнакомца? Это было возможно.
В эти дни возможно все.
Но это было слишком смешно даже для него, и нет, он понял, что это было, буквально увидел это так, как мозг навязывает изображение, которое он выбирает, а не то, что видят глаза, так что то, что глаза видят в реальном мире исчезает на мгновение, неспособное соперничать, совершенно бесплодное по сравнению с изображением, которое навязывает мозг. Он отчетливо увидел ее, один раз всхлипнул, потому что знал, что в реальном мире он, возможно, никогда больше ее не увидит, и уж точно не так, как сейчас, направленную полностью на него - ее открытую счастливую улыбку - и повернулся и пошел домой.
По ночному новостному каналу показали фоторобот.
Нос угадали, подбородок почти, но лоб получился слишком высоким, а глаза - совершенно не те. На фотороботе глаза были безжизненными, в них ничего не отражалось, тогда как его глаза были полны...
- чего?
Чего-то. Он даже не пытался в этом разобраться.
Ошиблись они и в цифрах. Насчитали ему пятнадцать-двадцать дел за год. Пришлось рассмеяться. На самом деле их было тридцать-тридцать пять. Примерно по одному каждые полторы недели.
Он подсчитал, что к концу его личного финансового года, который начинался и заканчивался в его день рождения как раз перед Рождеством, он заработает пятьдесят, может, шестьдесят тысяч. Не так много, как если бы он грабил банки, но ограбление баров было куда безопаснее. Бары были уязвимы.
Во-первых, не нужно было работать днем, кроме как в поисках подходящих заведений для ограбления. Не нужно было беспокоиться о камерах наблюдения. Не приходилось сталкиваться с бывшим копом - вооруженным охранником, достаточно глупым, чтобы начать палить в тебя.
Бармены, готовые умереть за выручку и чаевые, были большой редкостью.
Но тот парень на прошлой неделе. Этот мудак действительно преследовал его.
Он думал, что напугал его до смерти, сильно ударив по голове. Решил, что все когда-нибудь случается в первый раз.
Обычно скрыться было просто. Направляешься к ближайшей станции метро и едешь куда угодно. Если поблизости есть автобус, садишься в него. Выходишь, выпиваешь пару кружек пива в ближайшем баре, и отправляешься домой.
В новостях громко выражали обеспокоенность по поводу его пистолета. Об этом разглагольствовал какой-то лейтенант полиции. Говорил, что раз у него есть пистолет, то рано или поздно он им воспользуется. Это была чушь. Его оружием были неожиданность и страх. Пистолет был лишь прикрытием. Заряженным, но все равно прикрытием.
Потом попытались связать его с более широкой тенденцией. Все это было очень зловеще.
Похоже, что количество перестрелок в городе выросло на двадцать четыре процента по сравнению с тем же месяцем прошлого года - цифра выросла из-за сокращения рядов полиции Нью-Йорка, которая теперь занималась борьбой с сибирской язвой, обеспечением безопасности и дежурством в мемориале "Ground Zero"[34] после трагедии вместо борьбы с уличной преступностью.
Опять же, чушь собачья. Он не был частью какой-то чертовой тенденции. Он просто занимался тем, что и всегда.
Старомодными вооруженными ограблениями.
Он сел на диван и отхлебнул пива. Фоторобот его не беспокоил. За исключением глаз, он был наделен более или менее обычным лицом, без излишеств, которое ни у кого не вызывало никаких эмоций. Приемлемое - так он любил о нем думать. Достаточно приемлемое, чтобы парни не боялись его, не были им впечатлены или напуганы, и даже не запоминали его. Достаточно приемлемое для женщин, чтобы он мог время от времени затащить какую-нибудь девчонку в постель. Не суровое лицо и не мягкое. Без шрамов, без ямочек на щеках, без волчьей пасти, и без раздвоенного подбородка.
Фоторобот не сработал. Его лицо было слишком изменчивым.
Волосы можно подстричь или покрасить. Линию лба можно скрыть под шляпой или бейсболкой. Глаза можно изменить с помощью цветных контактных линз, очков без диоптрий или просто подстригая брови. Или затемняя их карандашом для бровей.
Он считал, что брови серьезно недооцениваются.
Нужно было избегать хорошего загара. Хороший загар запоминался ньюйоркцам, привыкшим к бледности. Если допустишь ошибку и загоришь, то пудри кожу. Телосложение может быть изменчивым, как чертова погода. Ты высокий? Пять футов, одиннадцать дюймов?
Значит, время от времени сутулишься. Сгибаешь колени. Внешний вид?
То в мешковатых свитерах или деловой одежде, то в джинсах и футболке.
На одно дело идешь с рюкзаком, на другое - с хозяйственной сумкой или портфелем.
Он допил пиво и нахмурился, смотря канал "Нью-Йорк один". "Нью-Йорк один" должен был рассказывать о Нью-Йорке, так ведь? Но на нем без конца говорили о долбаной сибирской язве. Если не о сибирской язве, то о блядской войне в Афганистане или же о чертовом Всемирном торговом центре. Кому было дело до того, что помощник сенатора или почтовый служащий заразился сибирской язвой - вдохнув заразу, через кожу или посредством укола в задницу?
Кому было дело до того, что арабы разрушили небоскребы?
Он работал исключительно на первом этаже.
Закончили хвалебным рассказом о парне, который, наверное, был самым политкорректным мудаком на Земле. Какой-то дантист из Вестчестера предлагал скупить все конфеты, собранные детьми на Хэллоуин, чтобы они не портили себе зубы.
К черту их зубы. Он выключил эту чертову штуку, встал и бросил банку из-под пива в раковину.
Пора уходить.
Во время бритья в ванной он взглянул на свои туалетные принадлежности и ему пришла в голову отличная идея.
- Вам повезло,- сказал бармен. - Мы закрываемся. Я как раз собирался сказать об этом своему другу. Что будете пить?
- "Миллер", спасибо.
- "Миллер" сейчас будет.
Друг, похоже, ни сном ни духом не знал бармена. Выглядел он так, словно всю ночь шлялся по барам и принадлежал к рабочему классу, хотя это был явно молодежный бар. Назывался "Барроу и Хадсон", с бильярдным столом и стенами, увешанными концертными афишами. Из музыкального автомата звучала песня "Sweet Home Alabama" группы Lynyrd Skynyrd, а бармен был почти мальчишкой. Очки в проволочной оправе, румяные щеки, взъерошенные волосы, крепкое телосложение под футболкой. Возможно, ирландец.
- На улице холодно?
Парень налил пиво в кружку и поставил перед ним.
- Да нет. Правда, ветерок хороший.
Бармен отнес его двадцатку в кассу. Работяга допил пиво, пробормотал слова благодарности, сполз с барного стула и постучал пальцем по полутора долларам. Давал бармену на чай доллар пятьдесят. Большой транжира. Он сунул руки в карманы и направился к двери. Это означало, что все идет очень хорошо.
- Спокойной ночи. Спасибо, сэр. Берегите себя.
Бармен положил перед ним сдачу. Собрал чаевые и бросил их в банку.
Он натянул хирургические перчатки.
- Береги себя, - сказал он.
- Простите?
Они часто так говорили. Берегите себя. Когда отвечаешь им тем же, это сбивает их с толку. Может, даже начинает их беспокоить прямо здесь и сейчас.
Но этот парень был просто озадачен.
Он вытащил пистолет 45-го калибра из-под спортивной куртки. Положил его плашмя на стойку и направил на плоский живот бармена.
- Я же сказал, береги себя. А теперь слушай меня очень внимательно, и сегодня вечером ты отправишься домой к своей девушке. Допустим, я твой старый приятель по колледжу, и мы вместе закрываем бар, так что ты делаешь то, что делаешь каждый вечер, только я здесь. Вот как я хочу, чтобы ты действовал. Я просто пришел выпить. Ты запрешь дверь, вырубишь наружное освещение и приглушишь свет здесь. Отличие только в том, что после этого ты идешь к кассе и вместо того, чтобы сосчитать выручку, высыплешь ее в этот пакет.
Он протянул через прилавок большой коричневый бумажный пакет из универмага "Bloomie's".
- Открой его и поставь на пол. Вот так. Очень хорошо. А теперь занимайся делом. И не вздумай открывать эту дверь. Я знаю, что ты очень хочешь это сделать, но понимаешь, это займет слишком много времени. Ты будешь мертв, пока добежишь до тротуара, поверь мне. Меня уже дважды осуждали за преднамеренное убийство, - это была ложь, но она всегда срабатывала, - так что для меня это не имеет никакого значения. Но я очень хорошо стреляю. Так что для тебя это будет иметь большое значение.
Для пущей убедительности он снял оружие с предохранителя.
И тут он почувствовал слабый запах аммиака или чего-то похожего на аммиак. Возможно, отбеливателя. Страх, выделяющийся из пота парня. Страх, очищающий парня, проникающий через жир и кожу вплоть до органов, которые не хотят прекращать свою работу, не хотят сдавать пульс.
Он положил пистолет между ног и повернулся на табурете, улыбаясь, когда парень на дрожащих ногах вышел из-за барной стойки, достал из кармана ключи, запер дверь, положил их обратно в карман, протянул руку за высокий коричневый грустный кактус и выключил наружный свет.
- Регулятор яркости там, не возражаете?
Парень указывал через всю комнату на другой полуживой папоротник или что-то в этом роде.