Я очень старался подражать забавному и своеобразному стилю Джерарда - писать в настоящем времени, избегать глаголов в пассивном залоге и предлогов, сводить количество прилагательных и наречий к самому минимуму и часто нанизывая предложения из одного слова одно на другое практически до бесконечности.
Это было упражнение в словесной дисциплинированности и откровенная подделка, к которой я не прибегал с тех пор, как в седьмом классе пытался скопировать язвительный голос мрачного хипстера Роберта Блоха.
Я получил огромное удовольствие.
- Дж. К.
Перевод: Гена Крокодилов
Возложите на грешника его грех,
Возложите на преступника его преступление...
- Эпос о Гильгамеше
Только мертвые видели конец войны.
- Платон
Октябрь 2001 года
Ленни увидел парня в зеркале заднего вида, бегущего к нему и пытающегося остановить его на светофоре, бегущего быстро, выглядящего испуганным, парня высокого роста и худого телосложения в блестящей синей утепленной куртке, немного тяжеловатой для такой погоды - человека, находящегося в состоянии сильного стресса. Вероятно, он убегал от крепкого гражданина без пиджака, преследовавшего его по 10-й авеню.
Подбирать или нет?
Движение было небольшим. Поток машин уменьшился с тех пор, как месяц назад рухнул Всемирный торговый центр. Нью-Йорк уже не был прежним с точки зрения дорожного движения.
И было поздно, половина второго ночи. На светофоре горел зеленый.
Впереди машин не было. Никаких проблем просто тронуться с места.
А если он так и сделает? Парень сообщит в Комиссию по такси и лимузинам?[32]
Надо признать, что погоня означала неприятности. Определенно, тот парень без пиджака означал неприятности, если догонит беднягу. По его лицу можно было прочесть погоду, и это был ненастный понедельник от начала до конца.
Убирайся отсюда к чертовой матери, - подумал Ленни. - У тебя жена и дети, не будь идиотом. 10-я и 59-я обычно были довольно безопасны в эти дни, но никогда не знаешь наверняка. Не в этом городе. Ты водишь такси уже почти тридцать лет. Ты знаешь лучше. Ну и что, что он белый, из среднего класса. Ну и что, что тебе нужны деньги.
Он снял ногу с тормоза, но замешкался, и к тому времени парень уже был у двери. Он распахнул ее, запрыгнул внутрь и снова захлопнул.
- Пожалуйста! - сказал он. - Тот парень там... его чертова жена... Господи!
Ленни улыбнулся.
- Я понял.
Он взглянул на американский флаг на приборной доске и подумал: Я люблю этот гребаный город.
Крепыш был уже почти рядом, спустившись с тротуара.
Ленни нажал на газ.
Они проскочили через светофоры, как нож сквозь теплое масло.
- Куда ехать?
- До пересечения Амстердам-авеню и 98-й улицы, хорошо?
- Конечно. Без проблем.
Он посмотрел на парня в зеркало заднего вида, тот все еще тяжело дышал и потел. Парень оглянулся назад, все еще беспокоясь о крепыше без пиджака. Как будто разгневанный муженек его подружки нашел другое такси и сел им на хвост. Такое случается только в кино.
- Так что же произошло, не возражаешь, если я спрошу? Хочешь сказать, что не знал?
- Черт, нет, я не знал. Это было знакомство в баре. Она, черт возьми, положила руку мне на ногу. Все шло отлично. Потом появился этот чувак. Сказал, что двинет мне по морде! Господи, я даже не оплатил счет в баре! Я просто свалил оттуда. Слава Богу за тебя, парень!
Ленни подумал, что никто еще не благодарил Бога за него.
По крайней мере, он этого не помнил. Это было впервые.
Твое доброе дело на сегодня, - подумал он. - Судя по мужику без пиджака, возможно, на весь месяц.
- В другой раз заплатишь, ничего страшного.
- Я даже не знаю названия этого заведения. Я просто зашел туда.
- Угол 58-й и 10-й? Это "Гриль Лэндмарк".
Парень кивнул. Он увидел это в зеркале заднего вида.
И в тот момент ему что-то не понравилось в лице парня. Что-то очень неприятное, появившееся внезапно. Как будто тот ушел куда-то и оставил на заднем сиденье другого человека, который был только похож на него.
У этого парня была тяжелая ночь, - подумал он.
Никого не подцепил и чуть не получил по морде.
Ты бы тоже чувствовал себя отвратительно.
После этого они ехали молча, пока Ленни не высадил его на углу Амстердам-авеню и 98-й улицы, на северо-востоке. Парень поблагодарил и оставил ему ровно пятнадцать центов сверх счетчика. Неплохо, но и не очень хорошо, учитывая обстоятельства. Следующего пассажира он доставил в Ист-Сайд, а еще четырех - в Виллидж, потом в Сохо и Алфабет-Сити, и снова в Виллидж. Он так больше и не попал ни на 10-ю, ни даже в район "Адская кухня"[33].
И только вернувшись в конце смены в гараж, он узнал от диспетчера, что "Гриль Лэндмарк" ограбил, угрожая оружием, высокий худощавый светловолосый мужчина в куртке, который сбежал на такси, черт возьми. Все только и гудели об этом, находя очень забавным, что грабитель сбежал на такси.
Это и тот факт, что бармен был достаточно сумасшедшим, чтобы погнаться за ним.
У парня был пистолет. Надо действительно быть сумасшедшим, чтобы так рисковать.
Или, может, бармен разъярился из-за удара пистолетом по голове, и у него текла кровь. Ленни не успел разглядеть эту деталь в зеркале заднего вида.
Он ни секунды не сомневался, что нужно позвонить в полицию.
Но если никто не сообщил им номер его машины, то так тому и быть. Не стоит ввязываться в это дело без крайней необходимости. Но Ленни подумал о пятнадцати центах сверх счетчика и задался вопросом, какая сумма была похищена.
Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, - говаривала его мать.
Он не хотел это признавать, но, как и в большинстве случаев, мама была права.
Сначала Элиза была смущена ими. Нет - из-за них.
Сначала смутилась. Потом заинтересовалась.
А потом не могла отвести взгляд.
Поезд сильно запаздывал - она подумала, не было ли где-то на линии очередной угрозы взрыва - она и так уже пропустила урок танцев, а это был единственный урок, который был ей интересен. Платформа была переполнена и все более переполнялась, в основном детьми, такими же, как она. Слава Богу, уроки закончились, и никто, кроме Элизы, не обращал внимания на то, опаздывает поезд или нет, шум был огромный, с эхом криков, смеха, споров и тому подобного.
Эти двое у колонны не обращали на это внимания. Она сомневалась, что они вообще замечали роящихся вокруг них детей. Тем более опоздание поезда.
Она никогда не видела двух взрослых, которые были бы так... увлечены друг другом.
И это было нехорошо.
Это было ужасно. И это продолжалось и продолжалось.
Им было, вероятно, тридцать или сорок - Элиза не могла сказать точно, но думала, что они моложе ее матери - и женщина была немного выше мужчины, который был почти так же мил для пожилого человека, как она была хороша собой. Или они были бы милы и хороши, если бы их лица постоянно не... рассыпались на мелкие осколки.
Они обнимались и отстранялись, и смотрели друг на друга так, словно пытались запомнить лица друг друга, а затем снова обнимались так крепко, что ей казалось, что это должно было причинять боль; она видела, как пальцы мужчины глубоко впиваются в ее спину. И оба плакали, слезы просто текли по их щекам, и они даже не удосуживались вытирать их, а просто позволяли им течь.
Она видела, как они остановились и улыбнулись друг другу, и эти улыбки были хуже слез. Боже мой, они такие грустные. И улыбки, казалось, снова вызывали слезы, как будто они были одним и тем же, исходящим из одного и того же места. Как будто они не могли остановиться. Как будто она наблюдала за тем, как два сердца разбиваются навсегда.
Она была уже в десяти или пятнадцати футах от них, но вдруг обнаружила, что отступает назад, даже не осознавая это.
Как будто вокруг них было какое-то магнитное поле, которое отталкивало, а не притягивало, как будто пространство отступало, чтобы дать им место, все место, которое им было нужно для исполнения этого ужасного танца.
- Я имела в виду то, что сказала, ты ведь это понимаешь, правда?
Она услышала, как женщина сказала ему это, он кивнул и снова обнял ее, а она не расслышала, что сказала женщина дальше, но они снова заплакали, очень тихо на этот раз, а потом женщина сказала:
- Я просто не могу больше, - и они заплакали громко, зарыдали, обнимая друг друга, их плечи дрожали, и она хотела отвернуться, потому что они могли заметить, что она смотрит на них, но почему-то знала, что они этого не заметят, они ничего не замечают вокруг, кроме друг друга.
Теперь она поняла, что они расстаются. Сначала она подумала, что у них умер ребенок или что-то в этом роде. Я просто не могу больше.
Женщина бросала его, но она не хотела этого, потому что они все еще любили друг друга. И они так сильно любили друг друга - она никогда не видела двух людей, которые были бы так сильно влюблены. Она даже не была уверена, что видела такое в кино.
Так как же можно так поступать? Как можно просто расстаться, если у вас такие чувства друг к другу? Как такое вообще возможно?
Она заметила, что некоторые дети тоже смотрели на них и на некоторое время замолкали. Не так пристально, как Элиза, и в основном это были девочки, но на платформе можно было почувствовать, как это изливалось из этих людей и задевало некоторых детей. С ними происходило что-то, о чем, как ей казалось, знали только взрослые, что-то тайное разыгрывалось на глазах у всех. Что-то, что, как она чувствовала, было важным. И немного пугающим.
Если это и было тем, что означало быть взрослым, то она не хотела иметь с ним ничего общего.
И все же хотела.
Быть так сильно влюбленной? Боже! Настолько влюбленной, что ничего и никто не имеет значения, кроме вас двоих, стоящих вместе там, где вы стоите, не обращая ни на кого внимания, просто крепко обнимаясь и чувствуя что-то, кого-то, так сильно и глубоко. Должно быть, это чудесно.
Должно быть, это ужасно.
Должно быть, и то и другое вместе.
Но как такое возможно?
Когда поезд подъехал с грохотом и дети набились в вагон, а Элиза стояла позади них, вытирая слезы, которые еще больше сбивали ее с толку, женщина отошла немного в сторону и повернулась к окну, прижав руки к грязному мутному стеклу, чтобы посмотреть на него, одиноко стоящего на платформе, и каким-то образом выглядящего меньше без нее. Элиза посмотрела на него, потом на нее и увидела их полные боли улыбки.
Она отложила газету и вымыла руки в раковине. Как обычно, "Санди Таймс" пачкалась типографской краской. Она вернулась к мольберту в гостиной. Обеденный перерыв закончился. Пастель продвигалась.
По крайней мере, у нее было это. Работа.
А чего ты ожидала? - подумала она. Когда дела шли плохо, они, вероятно, должны были пойти еще хуже. Хотя бы на некоторое время.
Она надеялась, что только на некоторое время.
Потому что она впервые в жизни всерьез засомневалась в том, что сможет здесь выжить.
Всякий в этом городе был уязвим, как она полагала. Где бы ты ни был и кем бы ты ни был, Всемирный торговый центр коснулся тебя, так или иначе.
Даже если ты не потерял никого из близких, ты все равно что-то утратил. Она знала, что это тоже часть всего этого.
Она могла увидеть кошку в окне и заплакать.
И расставание с Дэвидом было достаточно плохим при любых обстоятельствах - вернее, все еще было достаточно плохим. Потому что он не мог полностью отпустить ее, и она тоже не могла. Тоскливые ночные электронные письма все еще были слишком частыми между ними.
Я понимаю, что ты не можешь меня видеть, понимаю, что тебе слишком больно продолжать видеть меня, и мне жаль. Но я тоже скучаю по нашим разговорам. Мы всегда разговаривали, даже в самые трудные времена. Электронные письма просто не работают. Я чувствую, что потерял не только возлюбленную, но и друга. Пожалуйста, позвони мне как-нибудь, хорошо? Я хочу вернуть своего друга. Я очень хочу ее вернуть. С любовью, Дэвид.
Я не могу позвонить. Пока нет. Может, когда-нибудь, но не сейчас. Я бы позвонила, мы бы поговорили, и следующим шагом была бы встреча с тобой, и ты это знаешь. Почему ты хочешь заставить меня пройти через это снова, Дэвид? Господи! Ты говоришь, что понимаешь, но, похоже, что это не так. Ты не уйдешь от нее, и это факт. А мне нужен тот, кто будет рядом со мной все время, а не только пару ночей в неделю. Я тоже скучаю по тебе, но ты не тот человек, Дэвид. Ты не можешь им быть. И я не могу просто отмахнуться от этого. Так что, пожалуйста, на время просто оставь меня в покое. С любовью, Клэр.
Она знала, что ему больно, и это злило, потому что между ними было столько всего хорошего, и любовь никуда не делась. Ей было ненавистно причинять ему боль. Но она была одна, а он - нет. Поэтому она знала и то, кто страдает сильнее всего. Это была она сама. Ей надоело засыпать каждую ночь в слезах, потому что его не было рядом, или просыпаться утром, когда он уходил. Это должно было прекратиться.
Он сам никогда бы этого не сделал. Все зависело от нее.
Большую часть жизни она была одна, но это всегда было, в общем-то, нормально. Ей нравилось быть наедине с собой. Она всегда была одиночкой.
Но никогда прежде она не чувствовала такой тоски.
Как там у Боба Дилана? Я устал от любви.
Она прекрасно знала, что он чувствовал, когда писал эти слова.
На хрен все, - подумала она, - за работу. Ты художник. Так твори.