- Мы отвезем его к ветеринару.
Я встал, снял поводок с дверной ручки на кухне и пошел по коридору в спальню. Она не последовала за мной.
И там действительно был Бо, он шел прямо к двери моего шкафа. Повернулся и налетел на ножку кровати, как будто был пьян. Она обложила стены и мебель банными полотенцами, простынями и одеялами и даже моими рубашками, но он все равно сильно ударялся о разные предметы, и я не мог понять, много ли пользы от них было. Его морда блестела.
Звуки были ужасными.
Я взял его на руки, и сначала он пытался вырваться, но потом, наверное, почувствовав мой запах, повернулся и лизнул меня в лицо. От этого жеста мне захотелось плакать. Вместо этого я сел, погладил его и поговорил с ним.
- Хороший старый мальчик. Ты должен прекратить это, понимаешь? Мы отвезем тебя к ветеринару. Вернем тебя к прежнему облику. Вот увидишь.
Я откровенно врал. Его сердце бешено колотилось. Ему было десять лет, почти одиннадцать. Он выдерживал такие нагрузки уже полтора дня.
Я был поражен, что он продержался так долго.
Я пристегнул поводок к его ошейнику и понес его по коридору.
Моя мать все еще сидела на диване.
- Ты готова, мам? - спросила я.
Она уставилась на свои колени.
- Я не могу, Роб. Я не могу поехать с тобой. Я знаю, что скажет ветеринар. И я не могу так с ним поступить. Просто не могу, - затем она снова заплакала, ее плечи дрожали. - Ты понимаешь?
Я мог лгать собаке, но не ей.
- Ты уверена?
- Да. Уверена. Поезжай ты. Он и твой пес тоже. Просто дай его мне на минутку, хорошо?
Я положил его ей на колени, и он спокойно лежал там, пока она его гладила.
Я подумал, что ей захочется уединения, поэтому пошел на кухню, налил себе стакан сока и не спеша пил его, пока она меня не позвала.
Она, естественно, снова плакала, но поцеловала его в макушку на прощание и убрала руку с его спины, так что я поднял его и вынес на яркий весенний солнечный свет, опустил на лужайку, погулял с ним и наблюдал, как он, как и любая собака, обнюхивал все вокруг, пока не нашел у тротуара подходящее место. Я смотрел, как он поднял лапу и оставил след на свежескошенной траве для какой-нибудь проходящей мимо собаки.
Я посадил его в машину и поехал, одной рукой держась за руль, а другой за ошейник, потому что он все время пытался встать и идти, дергаясь к неподатливой приборной панели, так что мне пришлось аккуратно придерживать его, пока мы ехали три или четыре мили до ветеринарной клиники.
Нас здесь все знали. Бо был в клинике частым гостем. Хорошенькая темноволосая медсестра, взглянув на него, с нежностью и беспокойством отвела нас к смотровому столу в отдельной комнате и пошла за доктором. Я гладил его, разговаривал с ним и держал, пока через несколько мгновений появилась доктор Лори. Я рассказала ей, что произошло.
Она осторожно прикоснулась к нему, даже бережнее, чем прикасалась к нему раньше, вытерла влажным полотенцем старую и свежую кровь с его морды, послушала сердце и легкие и осмотрела глаза.
- Думаю, у него инсульт зрительного нерва, - сказала она. - Это называется гигантоклеточный артериит - ГКА. Это вызвано плохой циркуляцией крови в сосудах нерва. Надо сделать анализ крови. И, боюсь, чтобы быть уверенной, придется взять биопсию из височной области. Я должна быть честной с вами, это не очень хорошо.
- Есть какое-нибудь лечение?
- Боюсь, что нет. Если это действительно так, то есть лекарства, с помощью которых можно попытаться улучшить кровоток в этой области. Но ведь он уже принимает лекарства от давления, Верно? Вы сказали, что он не ест?
- Да, не ест.
- И сколько ему лет? Почти одиннадцать?
- Да.
Потом она просто посмотрела на меня.
- Ему больно, Роб, - сказала она. - Не только от того, что он натыкается на стены. У него болят суставы, и, вероятно, ему больно жевать. Вот почему он не ест.
Я вспомнил того пса в Греции и вдруг задался вопросом, не боль ли превратила его в монстра. Решил, что, вероятно, так оно и было. Вот так просто. Какая-то боль. Затем я вспомнил, что моя мать сказала, что Бо и моя собака тоже, и мне стало ясно, что она была права, что, вероятно, так было всегда, но я просто не замечал этого - потому что не кормил его каждый день, не выгуливал его каждый день. Возможно, хозяин Аристофана заметил, что у меня уже есть собака, а я сам - нет, я смотрел недостаточно внимательно. Но не было никаких сомнений, что теперь он был моим. Моим, чтобы поступить с ним правильно.
Думаю, я тут же простил греческого пса.
Думаю, что понял его. Даже пожелал ему всего хорошего. Потому что теперь Бо тоже был своего рода монстром - монстром для самого себя. Не подлежащим осуждению, но существом, определенным болью. Его тело предало щенка внутри, предало собаку, которую любила моя мать, которую любил я, и которая любила нас в ответ.
Я понял, что тоже знаю что-то о предательстве. И знаю уже достаточно давно.
- Я хочу быть рядом, - сказала я. - Хочу держать его. Это нормально?
- Это просто замечательно, - сказала она.
Она увидела мои слезы. Протянула руку и мягко положила на мое предплечье.
Так, как я и предполагал.
Я держал его до самого конца и тихо попрощался.
Из дома матери я позвонил Дороти и рассказал ей о случившемся. Мы долго разговаривали. Я сказал ей, что не вернусь в Нью-Йорк в эту ночь, что останусь здесь с матерью. Она проявила понимание и доброту. В конце разговора я сказал ей, что подумываю о том, чтобы на время успокоиться, отказаться от некоторых заказов, возможно, от многих заказов, и, возможно, даже попробую свои силы в написании книги.
Кто знает?
Она рассмеялась, но я понял, что она очень довольна.
- Ты полон сюрпризов, - сказала она.
- Ну а дальше что? Собака?
Спасибо Уильяму Брокетту
Билл Брокетт, моряк торгового флота и мой старый приятель, однажды позвонил мне и сказал, что с ним произошел очень странный случай. Он вышел из магазина в Коннектикуте, и тут к нему подошел крупный незнакомец с огромной собакой, и по какой-то причине Билл был уверен, что этот человек собирается заговорить с ним, а затем точно так же был уверен, что тот прикоснется к нему. Билл не из тех, кто любит телесные контакты, и не склонен к предчувствиям, но встреча получилась очень приятной. Хотя он какое-то время опасался, что этот парень может оказаться своего рода Ионой, обрекающим его на гибель в пучине.
История с собакой на Миконосе - чистая правда и произошла со мной почти так, как я ее описал. То же самое касается и необходимости усыпить маминого пса, Бо.
Я взял ниточку и связал эти три истории воедино.
- Дж. К.
Перевод: Гена Крокодилов
Мы откатились друг от друга. Оба вымотались, но по разным причинам. Она потому, что ее оргазм назревал слишком долго. Настолько долго, что я уже был практически готов ко второму заходу. Говорят, язык - самый сильный мускул в теле в пересчете на квадратный дюйм. Не знаю, так ли это, но у меня было такое ощущение, будто я отжимал им от груди стофунтовую штангу.
Сотню раз.
- Хочешь пива, Струп? - спросила она.
Ее ногти выводили тугие маленькие круги вокруг моего пупка. Я годился ей в отцы. Но это не имело значения. Если она продолжит в том же духе, я через минуту буду снова готов, хотя моему языку все еще требовался отдых.
- Не откажусь, Кэрол.
Она потянулась через мою грудь за ярко-синим кимоно, о цвете которого я знал лишь потому, что изредка видел его при свете. В спальне было темно, как в пещере, и в данный момент там стоял примерно такой же отвратительный запах.
Летний секс в большом городе. Я услышал шуршание шелка, и запах ее духов донесся до меня, как внезапный запах клевера.
- Сейчас вернусь, - сказала она.
Дверь спальни открылась, и она вышла в тускло освещенный коридор, и я смог кое-что разглядеть. Кимоно трепетало на ее бедрах, как большая благодарная бабочка, прилетевшая за нектаром.
Я трахал Кэрол уже три недели, но еще ни разу не видел ее полностью обнаженной. У нее была привычка выключать свет перед тем, как мы начинали, и закрывать дверь спальни, как будто это был быстрый секс, и она ожидала гостей с минуты на минуту, хотя секс не был быстрым, и она жила одна. Жалюзи всегда были опущены. Казалось, она никогда не хотела трахаться днем, поэтому все, что я мог сказать по слабому освещению, которое давали городские улицы, было то, что она не была уродливой, у нее была симпатичная маленькая родинка на левом бедре и в целом она была однородного цвета.
Однажды я спросил ее, что это за "стигийская тьма"[25] в спальне. Разве нельзя зажечь хотя бы свечу?
Мы оба бросили курить. Поэтому огоньки тлеющих сигарет исключались.
Она рассмеялась.
- Не знаю, Струп. Мне кажется, это сексуально. Немного жутковато. Как будто я не могу сказать, что ты сделаешь дальше, где ты меня коснешься. Немного опасно. Как будто я делаю это с... ну, с суккубом, понимаешь?
- С инкубом. Суккубом была бы ты.
- Верно. Ты ведь не возражаешь, правда?
- Цитирую нашего президента: "Безопасность - это необходимый барьер на пути к достижению мирного соглашения".
- А?
- Ознакомься с его речью. Вашингтон, округ Колумбия, 25 июля 2003 года.
- Не понимаю.
- Что бы ни заставляло тебя чувствовать себя в безопасности или в опасности, Кэрол, я согласен с любым твоим выбором. Даже если он такой же бестолковый, как и слова этого безмозглого ублюдка. Исключения: золотой дождь, намеренная рвота и копролагния.
- Копролагния?
- Сексуальное возбуждение, вызванное контактом с фекалиями.
- Фу-у-у!
- Я был уверен, что ты так отреагируешь.
Я больше никогда не расспрашивал ее об этом, хотя иногда и хотелось. Обоняние, осязание и вкус - прекрасные чувства, но порой хочется и небольшого представления. Веточки петрушки на тарелке.
Она проскользнула в комнату через приоткрытую дверь с двумя запотевшими бутылками пива "Бекс", и мы начали его смаковать. Мы и познакомились за бокалом "Бекс" в "All State Café".
Она спросила, нужно ли мне завтра работать. Я ответил, что нет - чертова статья готова. Статья о сверлах. Книга провалилась везде, кроме распродаж, так что я снова вернулся к написанию статей. Мое следующее задание? Отбеливающие полоски для зубов "Crest Whitestrips". Не раздражайтесь, если не видите явной связи.
- А ты завтра работаешь?
- Нет. Я поменялась сменами с Джанет.
Мне стало легче. Не нужно испытывать чувство вины. Уже было два часа ночи. Кэрол работала санитаркой в гериатрическом отделении больницы Святого Луки, и хотя она была на двадцать пять лет моложе меня, по моим меркам еще совсем ребенок, но даже предварительно хорошо выспавшись, она к концу смены была как выжатый лимон.
- Это значит, что мы можем потрахаться еще раз?
Она улыбнулась и допила пиво.
- М-м-м-м, - сказала она. - Конечно.
Она поставила пиво, встала и закрыла дверь.
Закрыла дверь. Так я понял, что она настроена серьезно.
Наступила темнота, и через несколько секунд она опустилась на мои бедра, широко раздвинув ноги. Она была голая. Без кимоно. Ее тело было прохладным на ощупь, а потом перестало быть таким.
Мы издавали обычные звуки.
- Знаешь, чего мы никогда не делаем, Струп? - спросила она.
Она скакала на мне, как наездница на скачках, а я под ней двигался в такт. Я не привык к вопросам в такой момент.
- Э-э, что?
- Мы не говорим о том, что нам нравится. О том, что нас действительно заводит.
- Я думал, мы довольно хорошо заводимся, Кэрол.
- Так и есть.
Для пущей убедительности она ударила по седлу дважды. Ударила сильно. Вспомните удары по корпусу от Сонни Листона[26].
Седло сказало "ох!" и "ах!" Седло было слишком старым для этого.
Она снова начала двигаться. Так намного лучше.
- Я имею в виду, у каждого есть что-то особенное, что ему нравится во время секса, верно? Иногда узнаешь об этом случайно, методом проб и ошибок. Натыкаешься на это. Но лучше просто рассказать об этом начистоту, ты так не думаешь? Потому что иногда партнер так никогда и не узнает.
- Что-то вроде точки G? Или "возьми чуть левее"?
- Вроде того. А что тебе нравится, Струп?
- Мне нравится это, Кэрол.
- Я знаю. Ты ведь еще не собираешься кончать, правда?
- Нет, если мы продолжим разговаривать. Не думаю.
- Хорошо.
Я не был уверен, что говорю правду. Можно было с уверенностью сказать, что Кэрол не кончит, даже если я буду стимулировать ее клитор большим и указательным пальцами, что я и делал непрерывно с тех пор, как она забралась на меня, с одной небольшой паузой, когда она от верховой езды перешла к скачке на диком коне. По звукам, которые она издавала, я понял, что ей это нравится, но в целом ее больше всего возбуждал язык. Штангист.
- Так что тебе на самом деле нравится? Скажи, и я это сделаю.
- Я смущаюсь, Кэрол...
- Да нет же. Тебя ничто не смущает.
- Наш президент смущает.
- Оставим Буша в стороне, Струп.
- Прозвучало как-то не так. Не в этих обстоятельствах. Это что, было нравоучение? Может, перефразируешь?
- Забудь об этом проклятом Буше, Струп.
- У меня чувствительные соски.
- Что? В данный момент? Разве это плохо?
- Нет. Левый чуть более чувствительный, чем правый. Если ты будешь его легонько покусывать, мне будет приятно. Но подойдет любой. Левый или правый. Выбирай.
- Я думала, только у женщин чувствительные соски. У парней это редкость, да, Струп?
- Не знаю. Обычно такое не обсуждается во время игры "Янкиз". "Видал, какой удар? Да! Чувак! У меня чувствительные соски!"