Дороти ненавидела летать.

И она не собиралась жить с человеком, который приезжал, бросал сумки, писал неделю или две, а потом снова уезжал. Когда мы ссорились, все заканчивалось одинаково. Она называла меня "эгоистичным ублюдком, который отказывается взрослеть". А я ее "сукой, которую готов задушить". Я мог быть грубым.

В то время я писал статьи в основном для издательства, выпускающего путеводители, связанные с путешествиями. У него были отделения в Лондоне, Париже, Мельбурне и Нью-Йорке. Ежегодные обновления поручались шести полевым авторам на каждый путеводитель, одному сотруднику за компьютером и паре редакторов, работающих на дому. В этом году мы писали о Греции, о которой каждый из нас имел определенные знания, и пока мои коллеги были заняты на материке, полуострове Пелопоннес и других цепях островов, моей территорией были Кикладский архипелаг и Ионическое море.

Я уже закончил работу над Ионическим морем, а Миконос был моей третьей остановкой на Кикладах после Андроса и Тиноса. До сих пор все шло по плану.

Была середина марта, приближалась греческая Пасха, и в воздухе еще чувствовалась прохлада.

Еда в "Avra" была хорошая, хотя и дорогая, а зал, на мой вкус, был слишком ярко освещен, и нельзя было не отчаяться, увидев в меню шницель и гамбургер с говядиной и сыром рокфор. Я зашел в "Pierro's", чтобы выпить пару рюмок по явно завышенным ценам, а затем прошел через город в Маленькую Венецию и обошел вокруг ветряных мельниц.

Это по-прежнему была лучшая часть Миконоса, если вы были старым знатоком, как я. Ветряные мельницы не изменились, даже несмотря на то, что большая часть остального острова, казалось, хотела стать Парижем на Эгейском море. Они стояли, глядя на темный блеск моря, так же смело, как и десятилетиями ранее. Я сел на камень, который был наиболее удален от площади и музыки, и задумался о жизни, которой я жил до сих пор.

Скотч может так на меня действовать.

У меня была работа, которая обычно доставляла мне удовольствие - хотя, видит Бог, не всегда, - и которая давала мне больше свободы, чем было у большинства людей, и более чем достаточный доход. У меня была умная, красивая женщина, которая любила меня, но, честно говоря, я на протяжении многих лет не обращал внимания на ее материальные потребности. У меня было здоровье и приличная энергия. У меня была любимая мать за семьдесят, постепенно теряющая зрение из-за пигментного ретинита в пригороде Нью-Джерси, которая видела мир словно через трубочку для напитков, но просила меня лишь иногда навещать ее и ее пса Бо и присылать открытки в ее коллекцию.

У меня были люди, которые тепло принимали меня по всему миру, но лишь немногие из них делали это искренне, не смотря на меня с некоторым подозрением, а в некоторых случаях и с откровенным страхом.

Я обдумывал все это. И я задумался о своей полезности в целом.

Через несколько лет, когда компьютеры все больше и больше будут проникать в каждый уголок земли - причем в режиме реального времени, - возможно, людей, подобных мне, можно будет полностью устранить. Или, по крайней мере, сократить их число до абсолютного минимума. Я чувствовал, что каким-то образом стал почти абстрактным - как будто, подобно ветряным мельницам, моя первоначальная функция, возможно, давно прекратила свое существование и теперь носила скорее декоративный и даже метафорический характер. Я был другом, знакомым, бойфрендом, сыном, автором статей о путешествиях.

Я был торговой маркой, ярлыком.

Я встал и пошел искать тихий бар, где еще звучали настоящие греческие гитары на кассете или CD-плеере, и к тому времени, как я нашел такой бар на холмах, было уже поздно, а когда я выпил две или три порции "Метаксы", было еще позже. Я приятно заблудился, как это часто бывает в извилистом лабиринте улиц Миконоса даже после многих посещений, и был приятно опьянен. Я бродил по острову без спешки, хорошо проводя время. Если бы я продолжал спускаться по склону в сторону порта, то, в конце концов, нашел бы свою комнату.

Преступность на Миконосе не была проблемой, как и то, что я был один.

По крайней мере, пока не увидел собаку.

Я завернул за угол, и она заставила меня застыть на месте.

Пес смотрел на меня с низкой каменной ступеньки, примерно в двадцати пяти футах от меня. Если тогда, в Нью-Йорке, у меня было ощущение мгновенной симпатии Аристофана, то сейчас у меня было совершенно противоположное чувство.

Этот пес возненавидел меня с первого взгляда.

А может, он ненавидел звук моих шагов или мой запах.

Потому что зрение у него явно было очень слабое. Катаракты на обоих глазах тускло мерцали в свете, падающем с крыльца. На мгновение я глупо подумал о статуях слепого Гомера. О глазах, плоских и пустых. О глазах, которые могли смотреть вечно.

В "Илиаде" собаки пожирали тела павших троянцев.

И точно так же, как я знал, что владелец Аристофана заговорит со мной и прикоснется ко мне в тот день, я знал, что у нас с этой собакой будет свой разговор.

Пес медленно встал, не сводя с меня глаз, и если животное может встать угрожающе, то именно это он и сделал. Он словно вырос из самого камня, как какая-то уродливая черная горгулья, ожившая с уже оскаленными зубами.

Он не был огромным, но и не был каким-нибудь кокер-спаниелем. Примерно три фута длиной от носа до хвоста. Такой тощий, что можно было пересчитать ребра. Шерсть у него была тонкая и короткая, неровная, тусклая и грязная. Вдоль позвоночника стояла дыбом.

Когда пес начал двигаться, я медленно засунул руки в карманы джинсов и стал ждать. Он не столько шел ко мне, сколько скользил в мою сторону. Как будто воздух между нами был густым, как грязь. Его когти на каменной дорожке не издавали ни звука. Слышно было только низкое, тихое рычание.

Наверное, я ожидал, что в какой-то момент он остановится, приготовится прыгнуть на меня или побежит на меня, и тогда я вытащу руки из карманов, и отступлю назад, чтобы, как я мог только надеяться, нанести ему хороший сильный удар ногой.

Но он не сделал ни того, ни другого.

Он просто продолжал приближаться. Пока я мог бы наклониться и погладить его покрытую шрамами голову со спутанной шерстью. Что было бы очень хорошим способом лишиться руки по запястье. А он смотрел на меня, даже не моргнув. Рычание стало громче, как и пульс, стучащий в моих ушах.

Затем он открыл пасть.

И очень осторожно и целенаправленно укусил.

Он укусил меня за бедро чуть выше колена. Не так сильно, чтобы добраться до плоти, но достаточно, чтобы ущипнуть и усилить давление, чтобы напугать меня до чертиков. Достаточно, чтобы дать понять, что он здесь, черт возьми, а не плод моего воображения. Он кусал злобно, его бледные глаза даже не дрогнули, он все время рычал - и мне в голову пришла мысль, что это ему на пользу, что он как-то наслаждается этим, что для него это прекрасно. Что он мстит за неведомо какие обиды, нанесенные ему, и сколько раз, и когда, и где, вымещая все это на совершенно незнакомом человеке в тишине тускло освещенной дорожки поздней унылой ночью.

Я позволил ему кусать. У меня не было выбора. Я не сделал ни одного движения. В своем ужасном проявлении он был для меня таким же огромным, как Аристофан.

Через мгновение он отпустил меня. Повернулся и ушел, как будто я не имел никакого значения ни сейчас, ни когда-либо прежде. Как будто меня не было.

* * *

После этого я не мог доверять собакам.

Я избегал их на улице, если только они не были настолько малы, что едва ли могли считаться собаками. Остальных я обходил стороной.

Я знал, что это иррационально. Я просто ничего не мог с собой поделать.

Каждый раз казалось, что та черная псина подкрадывается ко мне.

Единственной, кому я доверял, была собака моей матери. Кудрявый миниатюрный пудель, которого я знал много лет. Мы с Бо были старыми приятелями. Я кормил его кусочками стейка и картошкой фри со стола. Когда я оставался ночевать у матери, он спал у меня в ногах. Ни за что на свете он бы никого не укусил, и уж точно не меня.

В любом случае, он едва видел, чтобы кусать.

Это было единственное, что связывало его с тем существом на Миконосе.

Однако его слепота была вызвана не катарактой. Болезнь была наследственной, как и у моей матери - ретинит, воспаление сетчатки глаза. Это заболевание начинается как своего рода ночная слепота, постепенно сужая поле зрения с боков, сверху и снизу, пока не останется видимым только то, что находится прямо перед глазами. Туннельное зрение. Размером с четвертак, затем размером с пятицентовик, затем размером с десятицентовик и, наконец, вообще ничего.

У матери болезнь не зашла так далеко.

У Бо зашла. Он реагировал на изменения освещения, но это было все.

Это было поразительно - мы с матерью так думали, как в старой поговорке о том, что хозяева и их собаки начинают походить друг на друга, - но у него, как и у нее, было опасно высокое кровяное давление. Как и она, он принимал лекарства от него. Которые действовали в большинстве случаев. Но поскольку его лекарства добавлялись в еду, все зависело от его аппетита. Иногда из-за ретинита, не совсем эффективных лекарств и, в первую очередь, несколько повышенного темперамента пуделя он буквально прыгал на стены.

Буквально.

За последние несколько лет он сломал или выбил несколько зубов.

Но они с матерью были одни, и они обожали друг друга. Мать считала, что лекарства, ветеринары, стоматологическое лечение - все, что необходимо, нужно делать. Конечно, она беспокоилась о боли. Сломанные зубы. Кровоточащий нос. Я тоже. Он был милым псом, который все еще прыгал на меня, визжа, когда я входил в дверь, как щенок, которым он был, когда она впервые принесла его домой.

Но большую часть времени он по-прежнему казался счастливым животным, какими бы гротескными ни становились эти случайные происшествия.

Я пробыл некоторое время в Ницце, готовя статью для "Таймс" о тамошних реставрационных работах, когда мне позвонила мать. Я вернулся только накануне и был совершенно измотан из-за смены часовых поясов. Поездка последовала сразу за статьей для "Пост" об отдаленных островах Яэяма в архипелаге Окинава. Сегодня я смотрел на водяных буйволов и мангровые заросли, а завтра уже был на частном пляже отеля "Beau Rivage" среди девушек в бикини.

Я подумал, долго ли смогу так продержаться.

- Я хочу, чтобы ты приехал посмотреть на Бо, - сказала она.

Ее голос дрожал.

- Что случилось?

- Ты можешь приехать завтра? Он... он просто не в себе. Я хочу, чтобы ты сам это увидел.

Это меня немного испугало.

- Черт возьми, мам, я могу приехать сегодня вечером, если хочешь.

- Нет! Завтра! Приезжай завтра. Есть кое-что...

- Что?

- Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

- Хорошо. Конечно. Я буду у тебя к полудню, хорошо? С тобой все в порядке, мам? У тебя такой голос...

- Теперь, я думаю, все будет в порядке. Спасибо, Роб. До завтра.

- Что случилось? - спросила Дороти.

Она убирала еду на вынос из "Пищащего цыпленка".

- Не знаю. Что-то с собакой. Она не сказала. Хотя голос у нее был встревоженный.

- Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

- Разве тебе не нужно заниматься с кучей четвероклассников?

Она пожала плечами.

- Я могу взять отгул. Если хочешь.

Я задумался.

- Нет, все в порядке. Я сам справлюсь.

Я снова отталкивал ее и знал это. Но я не хотел, чтобы она там присутствовала. Не знаю почему, но не хотел.

* * *

Я согласовал в "Avis" аренду автомобиля в десять тридцать на следующий день и в четверть двенадцатого подъехал к нашему дому. Я вырос в этом доме, жил здесь все годы учебы в колледже и знал каждый его дюйм, как собственную квартиру. Но сегодня, когда я поднимался по ступенькам, здесь царила какая-то незнакомая тишина. Я бы почти не удивился, увидев, что в доме нет мебели. Но я открыл входную дверь и увидел, как моя мать поднимается с потертого старого дивана, с которым она все еще не хотела расставаться, и ищет свои очки. Я сразу понял, что она спала так поздно, что было совсем не в ее привычках, и что Бо не вышел меня встретить, что было определенно в его привычках.

- Мам? Что происходит? Что случилось?

Она сосредоточилась на мне, и ее лицо, словно раскололось по центру, как разбитое зеркало.

Ее рука скользнула по комнате.

- Посмотри! - сказала она. - Просто посмотри.

Стены и плинтуса в гостиной были белыми. Она покрасила их в белый цвет, несмотря на мои возражения - я настаивал на натуральном дереве. Теперь у камина, по обе стороны от телевизора, в изножье дивана, в углу за приставным столиком они были покрыты коричневым.

- Это...?

- Да. Это кровь! - завопила она. - Это его кровь. Я не понимаю. Боже мой! Он пытается покончить с собой!

Моя мать не была истеричкой. Но сейчас она говорила как истеричка.

Я подошел к ней, обнял и дал ей возможность поплакать. От нее пахло сном и застарелыми слезами. Мне было очень жаль ее.

- Бедный мальчик, - твердила она, - мой бедный мальчик, я не понимаю, мой малыш.

Наконец она, казалось, немного успокоилась.

- Где он?

- В твоей спальне, - это все еще была моя спальня. - Я заперла его в твоей спальне - не знаю - прошлой ночью или сегодня рано утром. Она меньше. И он просто не останавливается. Я больше не могла на него смотреть! Я не могла на это смотреть! Я пыталась его успокоить. Я просто не могла его остановить.

- Как долго это продолжается, мама?

- Со вчерашнего дня. Ты знаешь, что он то и дело натыкался на разные предметы, потому что ничего не видел. Но сейчас все по-другому. Как будто он вдруг начал что-то искать. Что-то, чего он не мог найти. И он продолжал бежать все быстрее и быстрее, как будто был, не знаю, в отчаянии, натыкался на все подряд и плакал, издавая эти ужасные скулящие звуки - натыкался на камин, Боже мой! На камин! На стулья. Но я не могла его остановить, я держала его некоторое время и думала, что успокоила, но как только я отпускала его, он начинал снова. Он не хочет есть. Ничего не ел.