- Что?

- Ты слышала.

- Ты серьезно спрашиваешь меня об этом? Сейчас?

- Да. Куда ты ходишь по средам вечером? Простой вопрос.

- Я хожу в книжный клуб. Ты знаешь.

- В какой книжный клуб?

- В какой книжный... ты с ума сошел, Майк. Окончательно. И я не собираюсь играть в эту игру, что бы это ни было.

- Да, собираешься.

В ее глазах снова вспыхивает злость, и на этот раз, несмотря на уверенность, которую ему придает его собственная обида и убежденность в измене, это заставляет его замереть - подсказывает, что, возможно, его подозрения действительно ошибочны. Но даже если нет, он не уверен, что ему когда-нибудь удастся добиться от нее признания. Ее натура всегда была сильнее.

- Тогда давай я спрошу тебя, куда, по-твоему, я хожу, Майк, - говорит она. - Раз уж ты мне не веришь.

Последний шанс, Майк. Последний шанс промолчать и избавить себя от последней лопаты могильной земли.

Но слова уже слишком высоко поднялись по горлу, слишком соблазнительно лежат на языке, чтобы проглотить их сейчас.

- Этот книжный клуб перестал собираться в библиотеке восемь недель назад. Я проверял.

Она колеблется, потом начинает отвечать, и по уродливой маске, в которую превратилось ее лицо, он понимает, что ему не понравится все, что бы она ни сказала, но тут она резко оборачивается, ахает и отшатывается от него, вытянув руку, указывая на шеренгу деревьев - или на что-то между ними.

- Майк.

Ему было непросто разжечь в себе злость. Всю жизнь он избегал конфронтации, потому что никогда не был к ней приспособлен. Потребовалось почти что признание жены в ненависти к нему, чтобы он вообще узнал, что способен на такую ярость - и даже тогда она родилась из страха быть отвергнутым, брошенным, снова оказаться в одиночестве. Но теперь он замечает, что злость быстро уходит - из-за того, что бы она там ни увидела. А когда он вспоминает, где они и что делают, стыд обжигает щеки. Господи Иисусе, Майк, - думает он. - Твой сын...

- Что там? - спрашивает он, приближаясь и следя за ее взглядом.

- Там, - говорит она, показывая на что-то меж деревьев. Ее собственная злость исчезла, сменившись хрупкой надеждой. - Видишь?

Мгновение он не видит ничего, и сердце его падает, но потом... вот оно - мягкое янтарное свечение, подмигивающее им сквозь частокол деревьев откуда-то издалека. Оно напоминает огонек корабля или бакена на темных волнах моря.

- Это он? - спрашивает Эмма, хотя знать наверняка невозможно.

- Сейчас узнаем, - говорит он и протягивает ей руку.

Она смотрит на нее мгновение, затем поднимает взгляд, встречаясь с его глазами - их лица в лунном свете белые как мел. В ее взгляде нет извинений, но нет и злости - только принятие, пусть временное, перемирия ради высшей цели. Затем она берет его за руку - ее кожа холодна, - и они направляют фонарики вперед и ныряют в лес.‌

В глубине леса земля снова начинает идти на подъем - это плохо. Это говорит Майку, что они уходят еще дальше в сторону (какого черта, в какую сторону), поднимаясь на холм, отбрасывающий лунную тень, вместо того чтобы спускаться в долину, где больше шансов найти кемпинг. Но сейчас это неважно, потому что там есть свет - первый свет, который они видят с тех пор, как заблудились. В лучшем случае это Коди - проявил больше здравомыслия, чем его родители, и остался на месте вместо того, чтобы бесцельно бродить по огромному лесу в их поисках. Если же нет - Майк знает, что его сердце в этом случае разобьется, а Эмму будет не утешить, но это может быть хижина, и тогда они смогут вызвать помощь и покончить с этим кошмаром. И хотя он не хочет думать о спасательных вертолетах и поисковых отрядах, а также о чудовищной возможности никогда не найти их сына (особенно учитывая, что он и Эмма навсегда запомнят то, чем занимались, когда должны были искать его), он хочет еще меньше - бесконечно блуждать по этому лесу в ожидании, пока замерзнут или умрут с голоду. К нему возвращаются слова жены: Я до сих пор не могу поверить, что в наше время вообще можно заблудиться. Конечно, такое возможно - и случается постоянно, - но он не думал, что это возможно здесь, на участке леса меньше чем в часе от их дома. За границей - может быть, там все чужое, но не здесь, не там, откуда, взберись он повыше, наверное, даже виден силуэт Колумбуса.

Но все, что он видел последние три часа, и все, что, он боится, увидит снова, - это бесконечные деревья.

- Ты как, в порядке? - спрашивает он жену, и она поворачивает к нему лицо - оно едва освещено дрожащим лучом ее фонарика.

- Нет, - отвечает она.

Им холодно, они несчастны и не в своей тарелке, напряжение между ними далеко не исчезло - оно лишь замерло на время. Та ссора и взбесила его, и лишила сил - как ледяная вода, вылитая на горящего человека, - оставив онемевшим, и теперь он вкладывает все, что у него осталось, в тот маленький огонек. Это может быть фонарь - его сына или охотничий фонарик, свеча в окне приветливого дома или обитаемого кордона... пока невозможно сказать. Но то, что он символизирует - это обещание убежища, пусть временного, и поэтому они скользят и напрягаются, карабкаясь по каменистому, скользкому склону, ободренные его неуклонным свечением.

Проходит почти сорок минут, прежде чем склон становится не таким крутым и они оказываются на поляне. Там они останавливаются, вымотанные до предела. Майк сгибается, упираясь руками в колени, сердце колотится так сильно, что, должно быть, прорывает себе путь наружу из грудной клетки, пока Эмма оглядывается по сторонам.

- Коди? - говорит она тихо, будто боится кого-то потревожить.

Окруженная корявыми древними дубами, поляна имеет в поперечнике футов сорок - не больше пятидесяти; пол устлан тем же лесным мусором, с которым они сражались всю ночь: кривым кустарником, сломанными ветками, сучьями и мертвыми листьями, но там и сям видны голые участки земли и то, что выглядит как россыпь небольших темных валунов. Это ничем не примечательное место, в остальном разочаровывающее Майка, если бы не палатка, приземисто стоящая на одном из таких участков. Отдышавшись, он выпрямляется - болят колени, спина, ступни, - но не двигается. Эмма стоит в паре футов от него, глядя на палатку, и тоже не шевелится, и хотя она не произносит ни слова, он знает, что заставило ее замереть, - он видит это так же ясно, как и она.

Палатка не похожа ни на одну из тех, что он видел раньше, и все же чем-то напоминает ему его собственную. Возможно, своим темно-желтым оттенком или куполообразной формой, но на этом сходство с его неразумной покупкой заканчивается. Чем дольше он на нее смотрит, тем лучше начинает относиться к своим сомнительным навыкам туриста, потому что тот, кто ставил эту палатку, попросту не знал, что каркасные дуги обычно располагаются внутри. Впрочем, и сами дуги мало походили на традиционные. Темно-коричневые, похожие на узловатые веревки, они изгибались вниз от арочного, такого же узловатого гребня, напоминающего хребет, что тянулся по верху палатки, - и похоже, они сделаны из гибких прутьев или веток. И Майк задается вопросом: может быть, он видит не работу дилетанта, а творение настоящего следопыта - человека, который, возможно, потеряв свою палатку из-за непогоды, проявил находчивость и смастерил грубое укрытие из подручных материалов. Крыша и стенки палатки, похоже, сделаны из плотной пергаментной кожи или подобного материала, достаточно тонкого, чтобы маленький огонек внутри был виден снаружи. Нет ни колышков, ни оттяжек, и что еще страннее - он не видит входа, хотя возможно, они смотрят на палатку с задней стороны.

Эмма поворачивается к нему:

- Думаешь, он может быть там?

Майк не думает - мягкий янтарный свет внутри палатки льется свободно, не отбрасывая теней на ее стены, - но он выжидает мгновение, взвешивая, стоит ли делиться этим соображением. В итоге выбирает уклончивое:

- Не уверен.

Делает несколько шагов вглубь поляны, оглядывается, хотя смотреть особенно не на что.

- Но в любом случае, тут можно остановиться и перевести дух.

Как только слова слетают с губ, он тут же жалеет о них, потому что горькая правда в том, что их "отряд" не в полном составе, и он знает: они оба надеялись найти за этим светом Коди, который подает им сигнал фонариком. Майк не раз даже будто бы видел в темноте за сиянием смутный силуэт сына, дожидающегося их. Но вот они здесь, а Коди нет, и от этого осознания у него будто высасывает жизнь, словно раскаленные слитки отчаяния и безнадеги вколачивают молотом прямо в мозг.

Господи, пожалуйста, пусть с ним все будет в порядке. Какую бы цену ни пришлось заплатить - заплачу с радостью. Только, пожалуйста, пожалуйста, пусть с моим мальчиком будет все хорошо.

Но он отказывается сдаваться - по крайней мере, пока. Он обязан держаться ради Эммы, ради Коди. Что бы ни случилось, нельзя терять бдительность, нельзя расслабляться - нужно сосредоточиться на том, чтобы вернуть их сына из холодного темного леса. Потому что если с их мальчиком что-то случится, это для них обоих навсегда изменит само понятие потери. Им просто незачем будет дальше жить. Да, у них есть разногласия, возможно, им даже придется разойтись и признать поражение, когда все это закончится, но мальчик невиновен - и не должен расплачиваться за то, что безгранично верил в своих защитников, в людей, поклявшихся оберегать его. Если такая вера будет стоить мальчику жизни, то Майк и Эмма окажутся виновны в высшем провале, и это их убьет - наказание будет соответствовать преступлению.

Он поворачивает голову и смотрит на палатку.

- Она же не из-под земли выросла, - бормочет он.

Эмма приближается, ее пальцы находят сгиб его локтя - в жесте нежности, рожденной не любовью, а тревогой, и точным пониманием того, что он стал таким же хрупким, как и она.

- Что?

- Палатка. Одно дело, если бы мы наткнулись на чью-то заброшенную стоянку, но палатка, насколько я вижу, в хорошем состоянии, и внутри горит свет - значит, кто-то ею пользовался, и совсем недавно. А люди просто так не бросают свои вещи, верно?

Если только это не такие люди, как мы, - с горечью думает он, вспоминая рюкзак, который оставил у валуна где-то там внизу у подножия холма, и палатку, которую бросили они, - хотя технически палатка бросила их.

- Так что велика вероятность, что хозяин этой палатки вернется. И он сможет нам помочь.

Ободренная, Эмма кивает.

- Ладно, звучит разумно.

Вдалеке грохочет гром. Начинает моросить мелкий дождь, барабаня по дождевикам, как настойчивые пальцы.

- Черт, - говорит Майк, чувствуя, как его дух падает вместе с серебристыми каплями дождя. - Похоже, передышка кончилась.

- Может, подождем внутри? - спрашивает Эмма, направляя луч фонарика на бок палатки и выбеливая ее внутреннее янтарное свечение. - Я имею в виду, как думаешь, хозяин не будет против? Учитывая обстоятельства? По крайней мере, мы бы не мокли под дождем.

Мгновение Майк молчит - потому что не знает, что ответить, кроме того, что эта идея кажется ему совершенно неразумной. Учитывая все, что пошло не так этой ночью, эта странная маленькая палатка - настоящее спасение. И все же, по причине, которую он не может выразить словами, чем дольше он на нее смотрит, тем яснее понимает: он предпочтет и дальше противостоять буре, чем заползать внутрь. Это абсурдное чувство, он это знает, и все же сила его внезапного, необъяснимого отвращения к палатке кажется ему достаточным оправданием.

Ты ведешь себя нелепо.

Это он тоже знает, но все же...

- Не уверен, что это лучшая идея, - говорит он.

- Ради всего святого, почему?

- Не знаю. Просто чувство. Мы не знаем, кому она принадлежит и как этот человек отреагирует, если застанет нас внутри. Может быть, это охотничья стоянка.

- И?

- Из тех охотников, которые могут принять нас за мародеров и стрелять, не задавая вопросов.

- Нравится тебе или нет, Майк, но мы теперь и есть мародеры. И если там есть еда, скажу тебе честно, я возьму ее без спросу. И кофе тоже.

Приходится признать: мысль о еде звучит заманчиво. Они ничего не ели с тех пор, как останавливались в "Вендис" по дороге к холмам. Когда это было? Пять, шесть часов назад? У него текут слюнки, тело уже преждевременно согревается при мысли о горячем кофе, который хлынет в горло, растопит лед внутри и прогонит часть страха.

И все же тот самый страх удерживает его на месте, пока он разглядывает желтый объект со странной, похожей на ветви отделкой. Он замечает, что палатка не колышется, будто ветер ей нипочем.

Что, собственно, и должна делать хорошая, дорогая, надежная палатка, Майк, - не то чтобы ты в этом разбирался. Твоя была дешевкой, потому что ты больше заботился о своем банковском счете, чем о безопасности семьи. Это просто палатка, ради бога, ничего больше. И все, что ты сейчас делаешь, - это то же самое, что ты делал всегда: принимаешь сомнительные решения и тянешь время, когда решительные действия привели бы к более разумному результату.

Укоряющий голос разума - голос, который мог бы сделать жизнь Майка куда лучше, если бы он хоть раз за многие годы прислушался к его советам. Но инстинкт не позволяет ему внять голосу сейчас.

- Давай просто подождем немного, хорошо? Здесь, снаружи.

Он знает: она будет спорить, и не винит ее. Лес так действует на него. Холод, дождь, голод и отчаяние превратили его мозг в месиво. Масштаб того, что с ними произошло, того, к чему привела его ошибочная потребность сблизиться с семьей, просто сокрушает его. Ожидать здесь, пока Коди бродит по лесу один, испуганный, - мысль, от которой хочется вырвать собственное сердце, но он не знает, что еще делать. Жена, как и его внутренний голос, будет твердить, что он, как обычно, обходит мудрость стороной, делая ситуацию еще более трудной, чем она есть. И она будет права, а ему будет нечего ответить. Потому что единственное, что он может сказать, лишь выставит его безумцем и еще более жалким, чем позволяют его поступки: