Я боюсь ее, Эмма. Палатку. Не могу объяснить почему, поэтому, пожалуйста, не спрашивай. Просто чувствую, что это неправильно, словно кто-то нарочно привел нас сюда. Один-единственный огонек во всем чертовом лесу, в той его части, куда никто не должен соваться, - и он привел нас к пустой палатке. Это просто неправильно.

- Здесь? - переспрашивает Эмма. - Чтобы мы снова промокли до нитки? Да что с тобой такое?

Чтобы выиграть время и подобрать ответ, способный ее утихомирить - если такой ответ вообще существует, - он осторожно направляется к ближайшему из маленьких валунов. Ему нужно присесть, снять нагрузку с ног - такое чувство, будто задники походных ботинок протерлись до костей. Но когда он приближается к валуну, то видит, что это вовсе не валун, а какой-то кустарник. Еще шаг - и луч фонаря выхватывает что-то вроде перекати-поля, только более плотное по структуре и гораздо крупнее, чем он когда-либо видел. Оно доходит ему почти до пояса.

- Эмма, иди посмотри на это, - говорит он, поднимая фонарь на уровень плеча и направляя луч вниз, как механик, изучающий внутренности проблемного автомобиля.

- Что еще?

Несмотря на холодное ощущение страха, ползущее, как дождь, по затылку, Майк очарован своей находкой.

Объект перед ним - грубый овальный конгломерат из травы, палочек и грубых тонких волокон, которые он опознает как шерсть животных. Когда он, пробуя на ощупь, осторожно проводит рукой по поверхности этого плотно сплетенного комка - прутья скользкие и твердые под дождем, - его снова переносит памятью в юность, на этот раз на урок биологии миссис Эджертон, когда она заставляла их всех изучать совиные погадки - отрыгнутые хищными птицами комки шерсти и костей. Он помнит, как его тошнило, когда он разрывал маленький волосатый бурый ком спрессованных непереваренных останков, - и как чувство чуда охватило его, когда он увидел то, что открылось ему: несколько гладких крошечных камешков, высохшие останки насекомых и скелет мыши. Неперевариваемый материал, - объявила классу миссис Эджертон своим фирменным высокомерным тоном - я всех вас лучше, - который при выделении также помогает очищать пищевод животного.

Майк качает головой. То, на что он сейчас смотрит, не может быть чем-то подобным, верно? Только если в этих местах не водятся птицы размером с его "Тойоту". Снова доверившись тому детскому чувству чуда, он зажимает фонарик под подбородком, направляя свет на вершину этой штуки, похожей на перекати-поле, упирается коленями в объект для упора - и обнаруживает, что тот достаточно тяжел, чтобы не сдвигаться под его весом, - и, осторожно просунув пальцы в решетку веток, из которых состоит внешняя оболочка, разрывает эту штуку на части. Она легко поддается, верхняя половина расходится в стороны со звуком хлопушек, и Майк отшатывается на шаг, когда удушливый запах метана поднимается невидимым облаком и окутывает его. Кашляя, он машет рукой перед лицом, глаза широко распахнуты от изумления, и, наклонившись - фонарь дрожит в его руке от коктейля из холода, усталости и ужаса, - разглядывает плоды своих усилий.

- Милая... - говорит он очень тихим голосом. - Ты не поверишь...

Его усилий недостаточно, чтобы расколоть объект полностью и заглянуть прямо в самую середину. Ему удалось лишь разорвать верхнюю часть этой громадины - но и этого достаточно. На плотно сплетенном ложе из соломы, жесткой шерсти и непереваренных остатков растений, которое он обнажил, свет выхватывает крупный фрагмент кости. И возможно, только потому, что он уже вызвал в памяти урок биологии из старших классов, он понимает: эта кость - исцарапанная, в полосах, блестящая под дождем - принадлежит не животному.

А вот красный ошейник с серебряным колокольчиком - точно животному.

Он выпрямляется, отходит от гигантской погадки и медленно ведет дрожащий луч фонаря влево - к трем другим "валунам", которые заметил, когда заходил на поляну, затем вправо - там еще два, лежат на боку, точно темные гигантские пасхальные яйца. Из одного торчит то, что он поначалу принял за сухую ветку березы, а теперь понимает: это, скорее всего, кость ноги животного - вероятно, оленя. Холодная волна заливает тело. И в шоке единственное, что проносится у него в голове, - это простой, логичный факт, до смешного очевидное наблюдение, от которого его, тем не менее, пробирает до глубины души.

Отходы следуют за кормежкой.

Он делает еще шаг назад - горло сжимается от неодолимого желания заорать, пока легкие не лопнут, потому что теперь он знает кое-что еще. Пещерным людям не нужны были ни предварительные знания, ни учебники, ни здравый смысл, чтобы понять, что на них охотятся. Они чувствовали это на инстинктивном, первобытном уровне. И именно это, заключает он - даже когда его самообладание грозит рухнуть, как плохо сложенная стена, - он почувствовал, как только они ступили на поляну.

- Ау? - слышит он голос жены и понимает, что обращается она не к нему.

Звук этого слова рисует картину того, что он сейчас увидит, когда обернется, - и его тело деревенеет. Потому что, хотя то, что он только что нашел, еще не является достаточным доказательством того, что именно палатка - источник опасности, но волна ужаса, которая сейчас ползет по нему, как армия огненных муравьев, инстинкт подсказывает ему: это так. И именно на этот инстинкт ему и следовало положиться.

- Эмма, - говорит он. - Не надо.

- Я нашла вход, - отвечает она.

Оцепенение проходит, он оборачивается, и его фонарь вырезает лучом дугу света сквозь дождь.

- Эмма, нет!

Она сидит на корточках, откинув большой кожистый клапан на дальнем конце палатки - том конце, который был скрыт от них, когда они вошли на поляну. Выражение ее лица, пока она это делает, ничуть не успокаивает его ужас. Это выражение отвращения - он успел узнать его очень хорошо за время их брака с этой женщиной по причинам, которые вовсе не хотелось вспоминать. И когда она отпускает клапан, тот остается соединенным с ее пальцами длинными толстыми прозрачными нитями слизи. И хотя он чувствует, что бежит к ней, тянется, чтобы схватить и оттащить, - он не может двинуться с места. В том, что, вероятно, является признаком грядущего безумия, голос внутри его головы превращается в голос семейного консультанта - того достойного зависти доктора Уайта с идеальными зубами и дорогой одеждой, у которого, наверное, за всю его чертову жизнь не было проблем ни с женщинами, ни с мужчинами, если уж на то пошло, - произносящего слова, которые он никогда не осмелился бы сказать вслух:

Ты хотел убежать годами, ведь так, Майк? Тебе просто никогда не хватало смелости.

Нет, это не...

А теперь можешь. Потому что эта ситуация не требует смелости. Как раз наоборот. Все, что тебе нужно - поддаться своему инстинктивному желанию самосохранения и бежать. Проблема решена.

Нет. Не буду. Не могу.

Конечно, можешь. Потому что насколько бы ты себя ни чувствовал чужим раньше, сейчас ты действительно не в своей тарелке. Это не твой мир. Людям запрещено сюда приходить не просто так. И прямо сейчас ты на это смотришь. Это, Майки, определенно НЕ ТВОЙ ОТДЕЛ.

Майк роняет фонарь и, с отчаяньем выкрикивая имя жены, бежит к палатке - пятки и голени полыхают болью, паника в горле грозит задушить его. И когда он сокращает расстояние, он видит Эмму - женщину, которую, он знает, любит, несмотря на ее сомнения, сомнения консультанта и даже свои собственные, - она смотрит на него в замешательстве, ее руки все еще вытянуты перед собой в отвращении, блестящая слизь капает между пальцев. В одно мгновение, увидев его, она перенимает его первобытный ужас. Глотает, не желая ждать, чтобы узнать, почему муж ковыляет к ней в безумной панике, и пытается встать.

- Майк, что...?

Задняя часть палатки сдувается, будто ее раздавила нога невидимого великана. В тот же миг ребристый хребет - такой похожий на колючую ветку - выгибается, и клапаны спереди распахиваются, точно крылья летучей мыши, частично заслоняя то, что происходит дальше.

Эмма кричит; Майк спотыкается о спутанную массу веток и падает, сильно сдирая ладони и колени, - а палатка начинает содрогаться.

Он снова вскакивает на израненные ноги, оказывается рядом с этой штукой - почти на расстоянии вытянутой руки от жены, достаточно близко, чтобы видеть: мягкий свет внутри палатки-которая-не-палатка сияет, как солнце; достаточно близко, чтобы разглядеть сеть тонких темно-синих вен, что вьются, словно черви, сквозь ее пергаментную кожу; достаточно близко, чтобы услышать, как жена набирает воздух, чтобы закричать.

Но крик так и не срывается. Словно копье, брошенное с огромной силой изнутри палатки, длинный червеобразный членистый отросток, сужающийся на конце до зловеще острой костяной иглы, вырывается наружу и пронзает горло жены - чуть ниже гортани. Ее дергает, глаза распахиваются - огромные, как луны, и смотрят в пустоту невидящим взглядом. Ее тело сотрясают конвульсии, ноги судорожно бьют по земле, и выдох вырывается с клокотом, выталкивая красные пузыри вокруг костяного шипа, вошедшего в ее тело. Отросток содрогается, словно в желании, когда тело Эммы обмякает - жизнь вытекает из нее, даже когда ее перепачканные слизью руки слабо бьют по вторгшейся в нее твари. Но сопротивленье ее слабо и быстро прекращается.

На мгновение Майку кажется, будто мир поставили на паузу. Даже дождь, кажется, замедляется. Он падает на колени, зная, что все еще может протянуть руку и схватить ладонь Эммы, и понимая, что уже слишком поздно. В панике он вытирает рукавом слезы с глаз - боится, что они ослепят его и он пропустит какое-то сверхъестественное обращение этого ужасного мгновения, или возможность все отменить, - и видит лишь, как тот отросток втягивается - так же быстро, как и появился, - волоча жену за собой, будто тряпичную куклу. А затем она исчезает. И остается лишь маленькая лужица крови - единственный знак того, что она вообще здесь была, - и дождь усердно старается стереть даже ее. Палатка начинает колебаться, свет внутри мерцает, отбрасывая на ее кожу тень жены - пока та питается ею. Тень жены - и намек на то, что ее убило.

При виде этого он чувствует - или ему кажется, что чувствует, - маленький щелчок: пузырь его рассудка лопнул. Из него вырывается невольное рыдание.

В ответ, словно услышав, колебания палатки замирают.

Она прислушивается.

Майк зажимает рот ладонями - одну поверх другой, безумие и чистый, вопящий ужас пульсируют у него в висках.

Он не может шевельнуться, не может дышать, не смеет. Все, что ему остается - смотреть, как спустя долгое мгновение тварь возобновляет свою трапезу. И когда дождь усиливается, каждая капля, стучащая по его голове, приносит с собой слова, которые он выучил за годы после урока биологии миссис Эджертон. Слова вроде: биолюминесценция, приманка, камуфляж, адаптация, мимикрия - и, возможно, столь же точные: скат, скорпион, рак, летучая мышь, паукообразное. Ни одно из этих свойств или сравнений не кажется ему сейчас неправдоподобным - потому что в театре теней, в который превратилась внутренность палатки-которая-не-палатка, он видит отпечаток чего-то, что является всем этим сразу и ничем по отдельности. Большая черная масса в эпицентре напоминает жирного черного паука в его паутине - ноги деловито работают, разрывая тело его жены на части, а основная часть существа свисает вниз от ребристого хребта. Тонкие, узловатые конечности соединяются по бокам палатки с перепонками (крыльями?), похожими на крылья летучей мыши. Глядя на нее в ее истинном обличье, Майк задается вопросом - как кто-то вообще мог принять это за что-то безобидное? Но ведь в этом и заключается смысл маскировки, не так ли? Сколько других, - думает он, медленно-медленно поднимаясь на ноги, - заблудились в грозу и были заманены на смерть - этой тварью - ее обещанием убежища?

Ответ, - полагает он, - лежит в грудах похожих на перекати-поле вокруг него.

И именно к одной из этих груд он направляется - прихрамывая, обходя лужи, стараясь шуметь как можно тише. Лицом к палатке-твари, но отводя глаза - его жена заливает кровью внутреннюю сторону ее перепончатых стен, а тварь содрогается в экстазе, - он старается не дать шоку превратить себя в камень.

Теперь можно бежать, мистер Селлерс, - говорит консультант.

- Нет, нельзя, - шепчет Майк. - Никогда нельзя было. И первое, что я сделаю, когда - и если - вернусь в Колумбус - это выбью твои идеальные гребанные зубы.

Консультант замолкает, и Майк находит утешение в своей злости - понимает, что это все, что у него осталось. Он отступает от палатки к груде, ближайшей к тому месту, откуда они с Эммой вышли на поляну, и старается не думать о Коди - потому что каждый раз, когда он о нем думает, он видит его не таким, каким он был при жизни, а как набор грязных, исцарапанных, непереваренных костей, уютно устроившихся в спекшейся яйцекладке отходов этой твари. Какой бы вероятной ни казалась такая участь, Майк отказывается в это верить, пока подтверждение не предстанет перед ним - если вообще предстанет. Если и есть толика облегчения в этом хаотичном кошмаре, которым стал его мир, то это то, что кость, которую он увидел внутри той груды, была взрослого размера.

Коди, значит, может быть еще жив - и уже одного этого достаточно, чтобы хотя бы думать о сопротивлении перед лицом такой невозможной аномалии.

Когда он натыкается на одну из груд, он останавливается и неохотно бросает взгляд на палатку. Моргает, прогоняя усиливающийся дождь с глаз. Все, что осталось от его жены, теперь ничуть не напоминает человека. Силуэт той штуки - паук/рак/летучая мышь - тычет тонкими ногами в рваную, бесформенную тень, которую сжимает в своих лапах, словно пробуя на податливость.

Майк неудержимо дрожит - и желает, чтобы то спокойствие, которое он чувствует, было чем-то хорошим, а не очевидным знаком того, что он уже сиганул головой в пропасть, которой боялся всю свою жизнь на земле. Он опускает взгляд на мокрую землю между ног и на длинную кость ноги, которую заметил раньше. Вблизи она кажется меньше и тоньше, но при таких обстоятельствах, рассуждает он, сгодится лучше, чем грубые слова, в качестве оружия. Он приседает, выдергивает кость из переплетения отходов твари, и поднимаясь, гадает - есть ли у него время, чтобы попробовать разломать ее, сделать острее, и есть ли в этом вообще смысл. А потом он понимает: это вовсе не кость, а любовно вырезанная трость с узловатым навершием. Вспоминает, что у его собственного деда была похожая - хотя, возможно, не такая искусная и ухоженная. Вспоминает, потому что старик, бывало, бил его этой тростью по спине, когда бывал пьян. Ты такой же никчемный, как твой отец, маленький засранец. И это воспоминание злит его.