- Прости, - пробормотал Майк так тихо, что слова потонули в ветре, от которого деревья шелестели, словно гигантский клубок змей.

Он уже собрался было сделать шаг, как вдруг рука Эммы с силой впилась в его плечо, вырвав у него непроизвольный крик. Ее пальцы, словно когти, впились в тело сквозь тонкую ткань плаща. Резко, со стоном, выдохнув от боли, он обернулся и увидел ее лицо - оно было белым, до прозрачной белизны. Она превратилась в призрака с пылающими углями вместо глаз, и ледяной страх, холоднее любого ветра, сковал его так же, как, судя по всему, сковал и ее.

- Эмма, что...?

- Коди! - просипела она ему в лицо, и потоки дождя, стекавшие по ее щекам, создавали жуткое ощущение, будто ее черты расплываются, тают прямо на глазах.

Недоумение улетучилось в тот же миг, когда он взглянул через ее плечо.

Мальчика нигде не было.

- Далеко он уйти не мог, - сказал Майк, изо всех сил стараясь скрыть панику в голосе.

- Уверен? - oна пристраивается у него за спиной, одной рукой вцепившись в лямку его рюкзака, чтобы удержаться на ногах, пока пробирается через коварный бурелом. Ее вес добавляется к его и без того тяжелой ноше. - То есть ты наконец разобрался, куда идти, да?

- Да ради бога, оставь меня в покое, - бормочет он себе под нос и тут же ругается уже вслух, когда нога проваливается не в землю, а в яму, полную воды.

Холодная вода заливает ботинок до шнурков. Лопнувший волдырь на пятке вспыхивает огнем.

Вспышка молнии превращает стволы деревьев в каменные колонны и мечет густые копья теней в кобальтовые промежутки между ними, но Майк не видит ничего, кроме новых поваленных стволов, кустарника и заболоченной почвы.

Они идут обратно по своим следам, останавливаясь каждые несколько секунд в затишье между вспышками, чтобы пронзить лучом фонаря кипящую тьму, и Майк понимает: пора сдаваться. Не в поисках мальчика - нет, никогда, - а в себе самом. Сейчас важно только одно: найти Коди и вывести всех отсюда. А когда он это сделает - что потом? Скорее всего, развод. Он устал. Вымотался так же, как Эмма. И ему так же тошно выкладываться на полную катушку, а отдачи - кот наплакал. Он, может, наивен кое в чем, но далеко не глуп. А мужчина должен быть редкостным идиотом, чтобы не читать сигналы, которые жена посылает ему последние восемь месяцев. Она сыта по горло, и будь у него хоть капля ума, он был бы сыт не меньше. Все его попытки заставить ее переменить мнение о нем, об их браке, ни к чему не привели, кроме того, что он стал выглядеть жалким и отчаявшимся - а он и есть такой, - и это выматывает, и из-за этого он себя ненавидит.

Иногда это даже вызывает у него злость, хотя он никогда толком не знает, на кого именно.

Сейчас она сама помогает ему направить эту злость.

Майк останавливается, поджидая, пока она зажмет фонарик коленями, поднесет ладони рупором ко рту и крикнет имя мальчика. Он уже сказал ей: Коди не услышит ее из-за бури. Но она мать, а матери, когда речь о детях, не слушают никого, кроме своего сердца.

Майк ведет лучом по стволам, и страх скручивает внутренности. Они найдут мальчика - он это знает, должен верить, - но это время ожидания, пока найдут, - оно ужасно. Их внимание отвлеклось от ребенка всего на несколько минут, поэтому он искренне верил в то, что сказал Эмме: мальчик не мог уйти далеко. Наверное, просто спрятался за деревом по-маленькому, и в таком случае удаляться от того места, где они были, - еще более плохая идея.

- Эмма, - говорит он, когда она останавливается, чтобы набрать воздуху для нового крика.

Она смотрит на него, глаза черные от злости и наэлектризованные страхом.

- Что?

- Не нужно идти дальше.

- Мы должны найти его. Мы должны понять, где он.

- Я знаю, - бешеный порыв ветра, от которого Майк едва не падает, заглушает его слова; он ждет, когда ветер утихнет. Мы все делаем неправильно. Натянув капюшон на лицо, чтобы защититься от колючего ледяного дождя, он пробует снова. - Я знаю, но, по-моему, он просто отошел по нужде.

Только бы так и было.

Надежда убирает часть тьмы из ее глаз, когда мысль проникает в сознание.

- И что нам делать?

- Вернуться на то место, где мы были, и ждать там. Если он вернется, а нас там не будет, мы его точно потеряем.

Она кивает.

- Ладно. Но давай побыстрее.

Он так и делает, и они вместе во второй раз идут назад по своим следам. По крайней мере, теперь они знают, куда идут. По пути, по счастливой случайности, которую Майк боится даже признать, чтобы она от злости не обратилась вспять, дождь начинает стихать, ветер ослабевает до просто сильного - как буйный пьяный, у которого кончился запал. И к тому моменту, когда они добираются до места, где в последний раз видели Коди - оно запоминается только из-за наполовину ушедшего в землю валуна из песчаника, торчащего из грязи и валежника, словно лопатка поверженного великана, - дождь прекращается совсем. Майк стягивает капюшон, делает глубокий вдох, словно последние несколько часов они провели не под дождем, а под водой, и откидывается на валун, благодарный за временную передышку от тяжести рюкзака.

- И где он, черт возьми? - спрашивает Эмма, и когда он смотрит на нее, то видит, что злость вернулась.

Он замечает, как она бледнеет, пока грозовые тучи расходятся, открывая луну в три четверти, такую же грязную и несчастную, как валун, на котором он отдыхает. Расстегнув ветровку и скинув рюкзак, он поднимает руку.

- Секунду.

Ее тело вибрирует от нетерпения.

- Ты собрался просто сидеть?

- У меня ноги болят. Поверь, он придет. Нужно только подождать.

Она смотрит на него мгновение. И через секунду уже дышит ему в лицо.

И наконец плотину прорывает.

- Ждать? Поверить тебе? Ни то ни другое не кажется мне разумным, Майк. Мы часами ждем, чтобы ты подал хоть какой-то знак, что способен вытащить нас из этого дерьма, хотя за все время, что мы тебя знаем, никаких доказательств этого не было.

Мы. Майк думает, не был ли его недавний страх насчет того, что она говорит мальчику, таким уж беспочвенным.

В жуткой тишине, наступившей после бури, ее голос звучит очень громко.

- И насчет поверить тебе? Это все, что я когда-либо делала, Майк, - верила тебе, и посмотри, куда меня это привело. Я бросила работу, потому что ты обещал заботиться обо мне, хотя я любила преподавать. Тогда ты тоже сказал "поверь мне". Я с нетерпением жду отпусков, которые ты обещаешь каждый год на свою премию, но эти отпуска никогда не случаются, потому что этих гребаных премий никогда не бывает. А я все еще жду, что ты обо мне позаботишься. Но вместо этого я получаю лишь то, что ты вечно смотришь на меня, выжидая, когда я скажу: все в порядке, я с тобой счастлива, это не твоя вина. Все, чего ты хочешь, - это подтверждения, что я тебя все еще люблю, что я с тобой счастлива, хотя ты никогда не давал для этого достаточно веских причин. Ты ходишь унылый, с таким видом, будто считаешь, что тебя никто не должен любить. А знаешь, может, ты и прав.

Румянец возвращается на ей лицо, ярость греет ее изнутри наружу. Дыхание струится паром перед ее лицом, пока она бушует; глаза сверкают, словно эллиптические осколки вулканической породы.

- Так вот я здесь, пленница собственной трусости, в ловушке брака по привычке, в сорок семь лет, когда внешность моя пошла к чертям, вес скачет, и я застряла в этих чертовых лесах с тобой. Мой сын пропал, никто из нас вообще не хотел сюда ехать. Я на дух не переношу лес, Майк. Сколько раз я тебе это говорила? Но так как лес нравится тебе, мы здесь, а теперь все пошло прахом, как и все, к чему ты прикасаешься, и ты уже несколько часов смотришь на меня своими грустными глазами в надежде, что я сжалюсь и, как обычно, скажу: это не твоя вина. Но, хочешь знать кое-что, Майк? Это как раз твоя вина. Каждый раз, когда ты облажался - это твоя вина, потому что ты безвольное ничтожество, которое делает жизнь окружающих невыносимой, потому что ты только это и умеешь. Ты чахнешь на работе, которую ненавидишь, переадресовывая звонки всем остальным, потому что - и это, клянусь, должно быть твоим девизом - "Это не твой отдел". И я ненавижу это, Майк. Я ненавижу, как ты высасываешь из меня жизнь. Я, блядь, ненавижу, как ты слоняешься в депрессии, опираясь на меня и на Коди, чтобы тебе стало легче на душе, и чтобы придумывать оправдания тому, какой ты есть, и я ненавижу... Я...

Тяжело дыша, она качает головой и закрывает лицо руками. Затем отворачивается от него, ее тело сотрясается в рыданиях.

Майк сидит оглушенный, ветер выбит из его парусов, он пытается переварить только что услышанное. Словно буря прошла, потому что она вдохнула ее, а затем изрыгнула обратно ему в лицо. За все годы совместной жизни он никогда не видел, чтобы она так теряла контроль - по крайней мере, с ним. Он видел ее расстроенной, раздраженной, мрачной. Но никогда не видел, чтобы она сама стала бурей, и это приводит его в замешательство. Он открывает рот, чтобы извиниться, но понимает: это единственное, что он всегда делает. Поэтому вместо этого он ждет, делает глубокий вдох и постепенно позволяет буре заразить и себя - позволяет своей собственной злости пробиться в горло, чувству, рожденному абсолютным отсутствием всех остальных эмоций в ответ на ее атаку.

- Закончи фразу.

Все еще стоя к нему спиной, она спрашивает:

- Что?

- Ты перечисляла, что ненавидишь. В списке было еще кое-что. Что именно? Я...? Ты хотела сказать, что ненавидишь меня?

Она подходит ближе к ряду тополей и буков и зовет сына, от отчаяния у нее срывается голос на втором слоге. Без бури-соперницы ее голос звучит далеко и чисто, эхо долго бродит среди деревьев после того, как она замолкает. Если Коди вообще где-то поблизости, он ее услышит.

- Ты хотела сказать, что ненавидишь меня? - повторяет Майк и отталкивается от валуна.

Рюкзак соскальзывает с камня и бесформенно падает на мягкую землю. Майк оставляет его там и делает шаг к жене. Робкий голос внутри него - тот самый, что всегда держал его в тишине и на всю жизнь приклеил ярлык слабака - советует молчать, пока дым не рассеется над этим пожаром. Но он не хочет. Не сейчас. Может, и вообще больше никогда. Невероятно, но человек, который привык сдаваться во всем, кроме других людей, кажется, нашел настоящую причину для этой безрассудной вылазки в лес. Кажется, он привез Эмму сюда, чтобы выяснить не то, любит ли она его еще или можно ли что-то спасти, а то, любит ли он сам ее, хочет ли он что-то спасать. Потому что прямо сейчас он чувствует в себе смелость и прилив сил от осознания, что, возможно, нет, и что у него наконец-то найдутся слова, чтобы сказать ей об этом.

С веток над ними срываются тяжелые, ледяные капли. Пар от остывшей после грозы земли стелется по ногам вязким туманом. Эмма снова выкрикивает имя Коди, не поворачиваясь к мужу, плечи под дождевиком напрягаются, когда она слышит его шаги. Эмма плотно скрещивает руки на груди. Разумеется, - думает Майк - в духе своей вечной холодности.

- Так ты это хотела сказать? - повторяет он, останавливаясь в паре футов за ее спиной.

- Просто... просто замолчи, Майк. Пожалуйста, - говорит она. - Вообще не надо было ничего говорить. Давай сосредоточимся на том, что важно. Я просто хочу найти Коди и убраться отсюда.

Она снова подносит руки ко рту, готовясь в очередной раз призвать своего блудного сына, но он хватает ее за плечи - возможно, не настолько сильно, чтобы причинить боль, но, по крайней мере, сильнее, чем она привыкла. Удивление на ее лице - прекрасная вещь. Он наслаждается им, думает, что, наверное, мог бы привыкнуть снова видеть на ее лице такое выражение - потому что он почти уверен: в последний раз она смотрела на него с уважением в тот день, много лет назад, когда он впервые открыл ей дверь. Но тогда она его еще не знала.

Сэр, вы зарегистрированный избиратель в штате Огайо? Отлично, тогда, если вы уделите мне пару минут...

Он был готов отдать ей всю оставшуюся жизнь. Но теперь, внезапно и пугающе, он больше не уверен, что это по-прежнему так. Потому что его не слишком удивило, что за годы брака у нее накопилась своя доля сомнений - даже если слышать их было больно. Такова уж логика вещей. Но ее, возможно, удивило бы, что у него есть собственные сомнения, главное из которых она швырнула ему прямо в лицо: доверие, а точнее, его отсутствие.

- Где все это было во время консультаций? - спрашивает он. - Консультаций, которые ты предложила, а оплачивал я. Где все это было, когда могло принести хоть какую-то пользу, а?

Она не встречается с ним взглядом.

- Если ты меня ненавидишь, я, наверное, это заслужил, - говорит он, даже когда она вырывается из его хватки и сверкает на него глазами. - Но у тебя никогда не было причин сомневаться в моей верности. Ответь мне хотя бы на это: были?

- Я не собираюсь сейчас этим заниматься, - говорит она и снова отворачивается.

Это пробивает его живот раскаленным стальным прутом ярости, и ему приходится бороться с желанием схватить ее и силой развернуть обратно, чтобы она на него смотрела. Но он знает: это приблизит его к опасной, запретной черте, откуда он уже никогда не сможет вернуться.

- У тебя не было проблем перечислить все мои провалы, детка, - говорит он. - Так что ты можешь хотя бы признать один из своих.

- Я не знаю, о чем ты.

Снова этот тихий голос, умоляющий о благоразумии: Не говори. Не открывай эту дверь. Не здесь, не сейчас.

Он игнорирует его, испытывая отнюдь не маленькое удовольствие, когда не просто открывает, а высаживает с петель дверь, которая долго была для него заперта, а содержимое комнаты за ней - безумной загадкой.

- По средам вечером. Куда ты ходишь?

И вот теперь она поворачивается к нему, рывком сбрасывает капюшон, ее лицо искажается выражением недоумения.