– Работаем как всегда, – напоминала мисс Кристи учителям во время утренних собраний.

Теперь каждое утро начиналось с собрания в актовом зале, на котором мисс Кристи и классные руководители докладывали о здоровье заболевших девочек, обсуждали бюллетени от врачей и Агентства по гигиене окружающей среды. Мисс Кристи начинала и заканчивала каждое такое сборище напоминанием, что уроки должны проходить как обычно и надо по возможности обеспечить нормальную обстановку и привычный режим для оставшихся учениц.

– Мы можем и должны продолжать. Закрываться не будем, – сказала она в ответ на вопрос Труди, как можно делать вид, что ничего не происходит.

Некоторые родители уже забрали своих дочерей, и в школе оставалась только треть учениц. Восемь девочек все еще были в больнице, пятнадцать школьниц из всех классов, от младших до выпускного, страдали от непроизвольных движений и подергиваний.

Можно было только дивиться отваге мисс Кристи. Элинор думала: наверное, она, как и я, боится, что если школа закроется сейчас, то больше уже не откроется.

За оградой всю неделю толпились журналисты. История уже попала в национальную прессу.

– Напоминает осаду Митилен, – сказала Вера таким тоном, будто присутствовала там лично.

– Светоний, – кивнула Элинор, чтобы сделать ей приятное.

– Старый пустозвон, – отозвалась Вера. – Как ни относись к Ливию, он хотя бы лишних слов не тратит.

Полицейские по большей части сдерживали напор журналистов, но время от времени какой-нибудь предприимчивый репортер умудрялся пролезть на территорию школы. Редакторы газет быстро сообразили, что надо посылать женщин – журналистки меньше выделялись среди учительниц. Мисс Кристи напоминала всем ученицам, что не следует разговаривать с прессой и нужно немедленно сообщать, если заметишь в школе кого-то незнакомого, но девочки и в лучшие времена не умели и не хотели следовать инструкциям. Кроме того, общая суматоха совершенно выбила их из колеи.

– Кто-то из них наверняка поговорит с журналистами, – сказала Элинор. – Слишком большое искушение.

– Меня больше волнуют наши словесницы, – ответила Вера. – Труди и Линда наверняка мечтают увидеть свои имена в печати. И этот ваш ухажер. Он ведь репортер?

– Он не мой ухажер, – сказала Элинор.

– Уже нет, – согласилась Вера, – но он наверняка здесь рыскает, верно? Надеется взять комментарий?

– Да, наверняка, – сказала Элинор.

На этой неделе она уже получила от Энтони три сообщения, в которых он просил перезвонить ему или написать. Последнее послание, полученное с утренней почтой, особенно встревожило и рассердило ее.

Дорогая Элинор, – писал он. – Пожалуйста, позволь мне сказать тебе еще раз, лично, как я раскаиваюсь. Я был слаб и глуп. Ты не заслужила такого отношения. Дай мне возможность искупить свою вину. Э.

Сейчас ей казалось невозможным и унизительным, что она могла верить хоть одному его слову. Должно быть, тогда ей очень хотелось ему верить, вот в чем дело. Она скомкала записку и швырнула ее в мусорную корзину возле стойки. Потом вынула ее оттуда и положила в карман, испугавшись, что кто-то сможет это прочитать.

И стоило ей вспомнить о лживых мужчинах, как тут же появился Мэтью – пришел за своей почтой. Увидев ее, он покраснел. Элинор в основном удавалось не оставаться с ним наедине после дня открытых дверей, она старалась не замечать отчаянных взглядов, которыми он пытался привлечь ее внимание.

– Элинор, – сказал он.

– Привет, – ответила она, комкая в кармане записку от Энтони.

– Я хотел извиниться, – произнес он после небольшого колебания.

И этот туда же, подумала она.

– Я хотел сказать, что подаю заявление об уходе. Вот. – Он сунул руку в карман и протянул ей лист бумаги. – Иду отдать заявление мисс Кристи.

Ох уж эти мужчины с их письмами, подумала Элинор и сказала, не взяв листок:

– Не думаю, что в этом есть необходимость.

– Конечно, есть. Я не могу требовать, чтобы вы меня покрывали. Очень любезно с вашей стороны, что вы ничего не сказали мисс Кристи. Так хотя бы я уйду, а не буду уволен. Спасибо вам за это.

– И чем вы займетесь? – спросила Элинор. – Попробуете провернуть тот же фокус в другой школе?

– Нет, – ответил он, пытаясь держаться непринужденного тона. – Не думаю, что мне во второй раз это удастся.

– Так вам и в первый не удалось, – напомнила она.

Он скорбно улыбнулся.

– Я хотел бы рассказать вам свою историю целиком. Если вы согласитесь меня выслушать. Когда я уволюсь, может быть? Я бы лучше рассказал все, когда уволюсь, и тогда вам не придется больше никогда со мной встречаться. Я останусь здесь до конца триместра, чтобы не ставить мисс Кристи в затруднительное положение. Ведь так будет лучше, правда?

– Думаю, да, – сказала она и добавила вопреки собственным намерениям: – Эта история покажет вас в лучшем свете, чем то, что я уже знаю?

Он сник.

– Да нет, честно говоря. Все еще хуже. – Он пристально смотрел на нее. – Но я все равно хочу рассказать вам. Если вы позволите.

– Можете с тем же успехом рассказать сейчас.

– Не думаю. Дело в том, Элинор… – Он остановился. – Дело в том, что как-то раз, не так уж давно, я совершил нечто ужасное. Именно это я и должен рассказать. Я сделал то, что нельзя исправить. Как бы сильно я этого ни желал. Потому что если бы не это, я бы попросил вас…

Он снова замолчал.

Элинор, нахмурившись, ждала продолжения.

Но когда он снова заговорил, то сказал только:

– В конце триместра я уеду отсюда. И после этого мы сможем… Возможно, я сумею рассказать вам все.

Хлопнула дверь, появилась Линда. Элинор и Мэтью оба вздрогнули. Элинор с раздражением почувствовала, что краснеет.

– Надеюсь, я не помешала! – сказала Линда весело.

Черт бы ее побрал.

– Разве только вы считаете получение почты подозрительным занятием, – сказала Элинор с необычной для нее резкостью.

Она почувствовала на себе взгляд Мэтью. Он произнес:

– Мне пора. У меня еще до урока встреча с мисс Кристи.

Когда за ним закрылась дверь, Линда спросила:

– Что это он так заторопился? Как вы считаете, Элинор, он интересный мужчина? Сначала мне так не показалось, но теперь я вижу, что он по-своему ничего, болезненная красота умирающего поэта, вроде Китса. Мне кажется, что я в него влюбилась, и Труди, кажется, тоже. Так что у нас получается любовный многоугольник, особенно если вы тоже по нему страдаете.

Она вызывающе посмотрела на Элинор.

– Я – нет, – сказала Элинор. – Он весь ваш. А мне пора идти готовиться к уроку, у меня сегодня класс делает доклады по разведению овец в Новой Зеландии.

– Какая интересная жизнь, – сказала Линда без особого сарказма.

После урока по разведению овец у Элинор было окно, и очень кстати – требовалось время, чтобы прийти в себя после этих докладов. Она шла по непривычно пустому Двору, когда кто-то вдруг отделился от стены и вышел из тени ей навстречу.

– Элинор!

К ее ужасу, это оказался Энтони. Почему-то в костюме и с папкой под мышкой.

– Я притворился, что я из Агентства по гигиене окружающей среды, – сказал он, подойдя и беря ее под локоть. – С папкой в руках можно пройти куда угодно!

Казалось, что он чрезвычайно доволен собой и ожидает от Элинор поздравлений.

– Ты не должен здесь находиться.

– Тем не менее я здесь.

Он потянул ее к стене, так они были меньше на виду.

Она сказала:

– Энтони, ты должен уйти. Это незаконное проникновение на территорию школы.

– А как еще я мог с тобой поговорить? Ты не отвечала на мои письма.

«Письма?» – удивилась про себя Элинор. Записки, в лучшем случае. Вслух она произнесла:

– Ты же знаешь, что я тебе ничего не расскажу.

– Я скучаю по тебе, – решительно заявил он.

– Энтони, не валяй дурака. Вовсе ты не скучаешь.

– Расскажи мне, что здесь происходит. Кто-то намеренно пытался причинить вред этим девочкам? Элинор, – продолжал он возбужденно, – ты же знаешь, что здесь что-то не так. Ты знаешь. А публика не имела бы об этом ни малейшего представления, если бы я не напечатал первую статью. А теперь все пытаются что-то выведать.

Она молча смотрела на него. Ее пробрал холод, она была без пальто, хоть и надела самый теплый кардиган. Элинор начинала стучать зубами, но он этого не замечал.

– Я просто стараюсь докопаться до правды. Это то, что мы делаем. Освещаем самые темные закоулки.

– Как у тебя это благородно звучит.

– Так это на самом деле благородно. Слушай, я знаю, что у тебя не осталось ко мне уважения, но уважай хотя бы мою работу. Я не многим в жизни дорожу, но это мне дорого. Я стараюсь делать свое дело, и делать хорошо. Люди имеют право знать, что здесь происходит. А полицейские и врачи ничего им не говорят. Помоги мне, Элинор! Когда-то тебе была важна правда.

Какая низость говорить ей такое. Хотя да, когда-то ей важна была правда. Возможно, именно он избавил ее от этой иллюзии. Она подумала про Мэтью.

Энтони все еще смотрел на нее. Вероятно, он рассчитывал растрогать ее своей речью, но никакой растроганности она не чувствовала – только усталость и раздражение.

– Уйди, пожалуйста, – сказала она, – а то все подумают, что это я тебя сюда впустила. И что разговаривала с тобой.

– Ты разговариваешь со мной.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Источник останется анонимным, конечно же. Никто не узнает, что это ты.

Она увидела, как он весь подобрался перед последней атакой.

– Мы с тобой хотим одного и того же, Элинор. Помочь этим девочкам.

– У нас разные представления на этот счет, – сказала она. – Уходи, а то я сообщу полицейским и мисс Кристи, что ты здесь.

Она повернулась и пошла прочь, но он поймал ее за руку:

– Подожди, пожалуйста.

Она стряхнула его руку.

– Уходи, Энтони.

– Тут все в порядке? – К ним направлялся Мэтью.

Господи, только этого не хватало, подумала Элинор. Она была не в настроении для рыцарской галантности.

– Все хорошо, – ответила она. – Это журналист, пробрался на территорию школы. Но он обещал, что сейчас уйдет.

– Энтони Маршалл, – представился Энтони. И протянул руку.

Мэтью руку не принял.

– Вы найдете выход? Давайте я вас провожу.

Элинор наблюдала, как мужчины меряют друг друга взглядами.

Энтони сообщил светским тоном:

– Мы с Элинор были помолвлены.

Сволочь.

Глаза Мэтью расширились.

– Это было давно, – сказала Элинор.

– Не очень давно, – возразил Энтони.

– Достаточно давно.

– Тем более вы должны уйти, если она вас об этом попросила, – заключил Мэтью.

– Или что? – спросил Энтони.

Она вмешалась:

– Мэтью, пожалуйста, позовите полицейского, который дежурит в вестибюле.

– Не стоит, я уже ухожу, – сказал Энтони. – Но подумай о том, что я тебе сказал, Элинор. У тебя есть мой телефон.

Он повернулся и пошел прочь по Двору, к главному зданию, все еще сжимая в руках свою нелепую папку.

– Надо немедленно сообщить мисс Кристи, – сказала Элинор, когда он исчез.

– Элинор, он действительно был вашим женихом? – спросил Мэтью.

Она вздохнула:

– Да, был.

– Но он не кажется… – начал Мэтью. – Совершенно очевидно, что он вас не стоил.

Элинор невольно рассмеялась.

– Да, это правда. – Поколебавшись, она добавила: – Кажется, я говорила вам, что он меня бросил. Это не совсем так. На самом деле это я его бросила, но только когда узнала, что он женат и совершенно не собирается уходить от жены. Не то чтобы я этого требовала. Я вообще не понимаю, чего он от меня хотел. Ясно же было, что рано или поздно я все узнаю.

Унижение не выветрилось с годами. Наконец она решилась встретиться взглядом с Мэтью. Он смотрел на нее с пониманием.

– Я думаю, он любил вас. Даже если и был придурком.

– О, в этом я очень сомневаюсь, – сказала Элинор, все еще смущенная воспоминанием.

– Я не нахожу это неправдоподобным, – сказал он мягко. – Что кто-то мог полюбить вас.

Она снова отвела взгляд.

После паузы он сообщил:

– Я подал заявление.

Она испытала облегчение от того, что он сменил тему.

– И что сказала мисс Кристи?

– Она была не очень довольна, ей ведь снова придется еще кого-то нанимать. Но теперь у нее больше времени, чем в прошлый раз, чтобы подыскать учителя.

– А какую причину вы назвали?

– По личным причинам.

Элинор слегка улыбнулась.

– Это, конечно, ее убедило.

– Нет. – Мэтью тоже слегка улыбнулся. – Но я все равно уеду в конце триместра. Куда-нибудь в Брайтон. Недалеко отсюда. И, может быть, мы могли бы продолжать общаться. Если вы не против.

– Хорошо, – сказала она. Возможно, она и правда не против.

Она хотела сказать еще что-то, но тут двери главного здания распахнулись и к ним направились полицейские – сержант и констебль. Элинор показалось, что они двигаются необычайно целеустремленно. Сначала она решила, что они хотят расспросить их об Энтони. Она до такой степени была в этом уверена, что не сразу поняла, что на самом деле говорит сержант. А говорил он следующее:

– Мэтью Лэнгфилд, вы находитесь под арестом по подозрению в том, что подсыпали яд или вредные вещества, подвергая опасности жизнь или нанося тяжкий вред здоровью, в нарушение параграфа 23 Акта о преступлениях против личности 1861 года.

Сержант схватил Мэтью за руку и развернул его спиной, чтобы надеть наручники.

– Что? – сказал Мэтью. – Я ничего не сделал. О чем вы говорите?

Сержант защелкнул наручники.

– Вы не обязаны говорить ничего, что не хотите сказать, но все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

– Здесь какая-то ошибка, – сказала Элинор.

– Послушайте, – произнес Мэтью, – послушайте. Я ничего не сделал.

– У всех больных девочек положительный тест на таллий, – пояснил констебль. – Это очень ядовитое вещество.

– Яд? – переспросила Элинор. – Но это невозможно.

– Увы, – ответил сержант, хотя он вовсе не казался огорченным. – А у мистера Лэнгфилда в комнате мы нашли крысиный яд. Старого образца, в нем есть таллий.

Элинор смотрела на Мэтью с ужасом. Мэтью сказал:

– Это не мое. Правда.

Сержант фыркнул:

– Наверняка Мэри Энн Коттон[13] так же говорила про чайник с мышьяком.

– Но это правда! – воскликнул Мэтью. – Мы нашли жестянку над сценой, когда мы…

И тут Элинор вспомнила.

– Да, – сказала она взволнованно, – мы отложили ее, чтобы выбросить, но потом мне пришлось бежать к девочке, у которой случился припадок.

До нынешнего момента она не вспоминала об этом эпизоде.

– И как же яд оказался в вашей комнате? – спросил констебль.

– Я не знал, как от него избавиться, – сказал Мэтью. – Не хотел просто выбрасывать в мусорку, где его могли найти девочки. Я думал, надо как-то так его выкинуть, чтобы было безопасно. И поэтому я забрал жестянку к себе и совершенно о ней забыл.

– Очень удобно! – сказал констебль.

– Но это правда! – взмолился Мэтью.

– Это просто глупо, – рассудительно сказала Элинор. – Вы не можете серьезно подозревать мистера Лэнгфилда. Мы нашли этот яд, когда девочки уже были больны. И потом, зачем ему причинять вред девочкам?

– Я думаю, вы многого не знаете о мистере Лэнгфилде, – сказал сержант. – А то бы вы не торопились его покрывать.

– Я не покрываю его, – раздраженно отозвалась Элинор. – Я просто указываю вам, насколько маловероятно, что он кого-то отравил. У вас нет достаточных оснований для ареста.

– Любопытно, что отравления начались сразу после его прибытия, – сказал сержант. – Вы думаете, это совпадение?

– Да, я так думаю, – сказала Элинор.

– Мы тоже могли бы так подумать, – согласился сержант. – Но потом стали проверять здешних учителей. Просто мера предосторожности, сами понимаете. И тут наткнулись на кое-что интересное. – Он сделал паузу. – Вероятно, вам неизвестно, где был мистер Лэнгфилд до того, как явился сюда.

Элинор посмотрела на Мэтью, но он отвел взгляд. Его плечи поникли.

– В Лондоне? – попробовала угадать она.

– Нет, – ответил сержант. – Попробуйте еще раз.

– Пожалуйста, не надо, – тихо сказал Мэтью.

– Он был в тюрьме! – радостно объявил сержант.

Элинор похолодела.

– Не может быть, – сказала она. – Это ошибка.

Она снова посмотрела на Мэтью, и наконец он встретился с ней взглядом.

– Элинор, это не так ужасно, как кажется.

– Ах, простите, – ухмыльнулся сержант, – может, вы были на каникулах в тюрьме Ее Величества в Норидже? Три года? Вероятно, приобрели приятный загар?

Какой мерзкий тип, подумала Элинор.

Лицо Мэтью посерело. Он все еще смотрел на нее.

– Я хотел вам все рассказать, – сказал он.

– Да, – ответила она. – Где-то я уже это слышала.

– Так что видите, – продолжал сержант, – у нас имеется серия отравлений, которая началась после того, как в школе появился вышедший из тюрьмы преступник, выдающий себя за учителя. Лабораторные тесты показывают, что жертвы были отравлены таллием. Далее мы находим запас этого самого яда, запрещенного вещества, спрятанного в комнате этого человека. Можно понять наши подозрения.

– Я не причинял никакого вреда этим девочкам, – сказал Мэтью, но голос его звучал механически.

– Пошли, – сказал сержант, подхватывая его под локоть.

Мэтью бросил на Элинор последний отчаянный взгляд, и его увели.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

2 ноября 1984, пятница

Факс

Дорогой Джордж,

У Дианы никакого улучшения.

Между тем у нас тут новые напасти. Полиция подсуетилась быстрее экологической службы и провела экспресс-тест мочи нескольких заболевших девочек. Они утверждают, что нашли-таки следы таллия, и один из учителей – мужчина! – арестован. У этого придурка, судя по всему, в комнате были залежи крысиного яда. Не спорю, подозрительно. Но, может, он очень боится грызунов.

Естественно, если бы дело было в таллии, мы бы уже об этом и так знали.

Пытался сегодня утром в школе воззвать к разуму полицейского сержанта. Благодушным его назвать было непросто (особенно после того, как я сказал, что он абсолютно не прав). Он говорил, что тест не врет, и недостаточно внимательно отнесся к моей попытке рассказать про высокую долю ложноположительных результатов при использовании колориметрического метода.

Я сказал, что все нужно проверить заново атомно-абсорбционной спектроскопией. С ЦУАГОСом (человеком-бобром; что значит «Ц», кстати, я так пока и не выяснил) я это уже обсудил, и он со мной согласился.

Я отметил, что у девочек не было никаких ЖКТ-симптомов.

Сержант возразил, что у одной из них были – у второй из заболевших, той, которую рвало в подвале. Должен признаться, тут он прав. Он явно почувствовал слабину в моих построениях и сообщил, что у девочек были и неврологические симптомы, типичные для отравления таллием. Боюсь, он начитался медицинских статей и, разумеется, ничего в них не понял.

Я попытался сказать, что эти симптомы могут проявляться во многих других случаях, но убедить его, что дело не в таллии, оказалось невозможно. Я даже намекнул, что больница может провести ААС-тестирование по запросу полиции. (С нетерпением жду, какое лицо будет у Риса, когда я ему это сообщу.)

Рассказал все это ЦУАГОСу; он сказал, что экологическая служба тоже может потребовать тест, если полиция будет отказываться, но он предпочел бы, чтобы расходы несла полиция, а не они, так что нужно подождать, кто первый сморгнет.

Вернувшись в больницу, немедленно наткнулся на Лемана. Когда я ему все доложил, он сообщил мне, что отравление таллием нельзя сразу отмести. Я сказал, что, конечно, можно. Интересно, он делает вид, что верит в таллиевую версию, просто чтобы меня позлить? Примеряя на себя, думаю, что вполне возможно.

Думал позвонить сержанту полиции и предупредить, что Леман с ним согласен, может, хоть это его наконец вразумит, но в результате отправился к Рису.

Он явно пытался выступить в роли миротворца. Сказал, что или полиция, или экологическая служба рано или поздно проведет анализ суточной мочи и тогда можно будет думать дальше. Пока, говорит, сосредоточься на своей работе.

Спросил, как мне сосредоточиться на моей работе, если он мне даже диагноз поставить не дает. Надо подождать, сказал он. Но мы же все знаем, что это, сказал я. Это же ясно как белый день.

– Да ради бога, запроси психиатрическую консультацию, – сказал Рис. – Но ты должен при этом доказать, что мы все остальное исключили.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

3 ноября 1984, суббота

Факс

Дорогой Джордж,

После вчерашнего разговора с Рисом я решил испытать одну занятную штуку, про которую прочел в старом выпуске БМЖ. Организовал еще одну ЭЭГ у одной из девочек в отделении с подозрением на судороги неэпилептической этиологии.

– Очередная бесполезная ЭЭГ? – саркастически поинтересовался Леман.

На этот раз не такая уж бесполезная, как ты скоро увидишь.

Мать пришла с нами в процедурную, и мы вели светскую беседу, пока лаборант – Джим, это хорошо, он человек ненапряжный – накладывал электроды и подключал провода к усилителю и регистрирующему устройству.

Я сказал девочке и матери, что введу ей препарат, который вызовет судороги. Оговорился, что это абсолютно безопасно. Мать нервничала. Объяснил, что так мы сможем извлечь максимальную пользу из ЭЭГ.

Помог Джиму установить кресло в удобное положение, убедился, что девочке удобно сидеть, и сказал, чтобы он начинал запись, пока я готовлюсь к инъекции.

После инъекции – «Почти как царапина» – мы все стали ждать.

Прошло несколько минут. Я начал беспокоиться, что судорог не случится и ЭЭГ окажется бесполезной. Но тут девочка внезапно одеревенела, конечности у нее задергались. Я придвинулся ближе к креслу, чтобы она с него не свалилась. Мать встала с другой стороны. Аппарат зажужжал, перья зашуршали по бумаге.

Судорога продолжалась около трех минут, потом дерганье постепенно сошло на нет. Еще через минуту она спокойно лежала с закрытыми глазами.

Я спросил, слышит ли она меня, она кивнула, медленно открыла глаза, и я помог ей подняться. Сказал, что она молодец, что у нас теперь есть очень полезная информация.

Позже столкнулся с Леманом. Его лицо не выражало блаженства. Он проревел:

– Ты вколол одной из моих пациенток физраствор?

Я сознался, что вколол, но в качестве оправдания предложил ему зайти посмотреть на энцефалограмму.

Он, все тем же трубным гласом, уведомил, что «не интересует его эта чертова энцефалограмма» (чего не ожидаешь услышать от невролога), и еще что-то про медицинскую этику.

Я отметил, что пациентке и ее матери я, в сущности, не врал, и он с неприятным саркастическим выражением сказал, что Рис наверняка будет от этого в восторге.

Все же я убедил его взглянуть на энцефалограмму, на которой было ровно то, о чем ты уже догадался: почти никакой атипичной активности, а перед судорогой вообще никакой. Небольшие скачки во время собственно судороги.

Леман, естественно, тут же к ним прицепился.

Я заметил, что она металась, и ее бурные движения вполне могли выдать какие-то артефакты на ленте. Но даже если нет – это все равно не похоже на типичную судорогу.

Главное, заметил я Леману, я навел припадок при помощи внушения. Нельзя внушить пациенту тонико-клонический припадок.

Леман взглянул на меня и сквозь зубы сказал, что, может, я и прав.

Очевидно же, сказал я, с чем мы имеем дело, и он высокомерно процитировал мне Джорджа Фишера – невролог, мол, никогда не должен использовать слова «очевидно» или «очевидный». Я сказал ему, что Джордж Фишер, скорее всего, имел в виду не любого невролога, а его лично.

Он спросил, неужели я думаю, после всего, с чем мы столкнулись, что они все просто притворяются.

Боже, дай мне сил.

Нет, сказал я. Я не это имею в виду. Мы оба осматривали пациенток, мы видели их симптомы. В профессиональной жизни мы видели немало симулянтов. Очевидно, что девочки искренне считают, что больны. Им страшно, им стыдно.

Я сказал Леману, что диагноз следует ставить с осторожностью именно поэтому: мы не хотим, чтобы девочки решили, будто мы обвиняем их во вранье. Обнаружил, что был бы не против, если бы меня поддержал в этом какой-нибудь психиатр. Последние времена настают.

Леман немного помолчал, потом повторил, что сообщит Рису о моем неэтичном поступке.

После этой угрозы мы молча согласились на перемирие и перешли к разговору о Диане. Оба решили, что пора использовать назогастральный зонд. Я попросил у него разрешения снова поговорить с ее матерью.

Он сказал, что он тоже может, но я ответил, что предпочел бы сам.

– Ага, – сказал он. – Потому что ты так роскошно управляешься с женщинами.

(Это вообще было что?)

Я, короче, разыскал мать Дианы и все ей сообщил со всей возможной деликатностью. Вставил зонд, не дожидаясь медсестры, все равно же я там был. Ужасно, что приходится это делать с семнадцатилетней девочкой.