Они решили отложить дальнейшее обсуждение и сходить на кухню за бутербродами, поскольку Луиза заявила, что такие разговоры не ведутся на пустой желудок. Миссис Стокер не сразу поверила, что их прислала мисс Кристи, но в конце концов снизошла до того, чтобы выдать каждой бутерброд с сыром, яблоко и шоколадку.

– Кажется, это лучший ужин за все время пребывания здесь, – заметила Луиза, когда они вернулись в свою комнату и принялись за бутерброды. – На всякий случай: ты в них ничего не подсыпала?

– Не смешно, – сказала Ида.

– Согласна. Но ты сама заварила эту кашу.

Ида с тревогой отметила, что ей, кажется, удалось произвести впечатление на Луизу.

– Все это устроила ты!

– Да нет же, – ответила Ида. – Я ж говорю тебе: совсем не все. Я ничего не делала Диане и всем остальным. Только Эйприл.

– То есть у нас всего одна жертва отравления. Сущий пустяк.

– Я просто хотела, чтоб ей стало нехорошо. Ну, может, чтоб стошнило. Я растерла и кинула туда всего пару семян, они вообще могли не подействовать.

– Но подействовали.

– Я знаю. Но остальное я не планировала. Что она начнет дергаться.

– И биться в падучей, – уточнила Луиза.

– Ну да, да, я знаю.

Луиза некоторое время молчала, задумчиво жуя бутерброд.

– Ну ладно, – сказала она наконец. – Теперь скажи: зачем ты это сделала? Я-то терпеть не могу Эйприл, но тебе она что сделала? Неразумно же травить людей просто за то, что они тебя раздражают.

– Ну, это было… – Ида смущенно запнулась. – Помнишь, ты сказала, что заставишь меня уехать отсюда? А я не могу уехать. Я должна здесь остаться. Поэтому я решила, что должна этого не допустить любой ценой.

Она наконец заставила себя взглянуть на Луизу.

Луиза перестала жевать.

– То есть яд предназначался мне? – спросила она возмущенно. – Ты хотела отравить меня?

– Нет, – быстро сказала Ида. – Не тебя, Эйприл. Все было немного сложнее.

– Я пытаюсь следовать за твоей мыслью, – сухо отозвалась Луиза. – Хотя это прямо-таки лабиринт.

Ида неохотно призналась:

– Понимаешь, я бы всем сказала, что это ты. – Теперь этот план показался бы ей смехотворным, если бы не чудовищные последствия. – Я подумала, что Эйприл станет нехорошо, а я скажу мисс Кристи, будто ты ее отравила, сама похвасталась, или даже что я видела, как ты подсыпаешь ей семена. Я надеялась, что после этого мисс Кристи тебя исключит, а мне не придется больше волноваться, что ты меня отсюда выживешь.

Луиза молчала, и Ида торопливо продолжила:

– Я думала, ты даже будешь рада, потому что ты ведь так хочешь уехать из школы.

– Уехать – да, – сказала Луиза. – Но не сесть в тюрьму.

– Я не все до конца продумала, – призналась Ида.

– То есть одна фляга была отравлена? – спросила Луиза.

– Нет, – сказала Ида. – Я ничего не добавляла в воду. Я подсыпала ей семена в чай за завтраком. Вернее, я подсыпала их в свой чай, а потом столкнулась с ней и поменялась чашками. В воде бы чувствовался привкус.

Луиза вздернула бровь:

– А сразу после этого объявили тревогу?

– Да.

– И почему же ты передумала и не стала обвинять меня?

– Ну, все как-то пошло не так, как я думала. – Ида серьезно взглянула на Луизу и решилась сделать самое рискованное признание из всех: – Я уже больше не хотела, чтоб тебя исключили. Честно говоря, я бы предпочла, чтобы ты осталась.

– Как трогательно, – сказала Луиза.

– Ты должна понять, – ответила Ида, – я ведь знала, на что ты способна. Ты вытолкнула Эйприл из окна! Ты сломала ей руку!

– А, это, – небрежно отозвалась Луиза. – Окно было на первом этаже.

– Что?

– Окно было на первом этаже, – терпеливо повторила Луиза. – Она просто неловко упала и сломала запястье, дура набитая. Но ты же знаешь, как в школах распускают сплетни. Я вдруг оказалась чуть ли не убийцей.

– Почему ты не сказала мне про первый этаж? – спросила Ида. – Я тебя боялась до смерти!

Луиза посмотрела на нее как на идиотку:

– Понятное дело. Я этого и добивалась.

– Луиза, – чопорно произнесла Ида, – это было не очень красиво с твоей стороны.

Луиза холодно смотрела ей в глаза, пока Ида не вспомнила весь предыдущий разговор.

– Ладно, ладно, – сказала она наконец.

– Но я так и не поняла, как ты остальных-то заставила биться в конвульсиях? – спросила Луиза после паузы.

– Не думаю, что это я. Не представляю, как бы это могло произойти. – И, видя выражение лица Луизы: – Клянусь, я ничего не делала остальным!

– Врачи ведь должны были всех проверить на отравление, да? – сказала Луиза, откусывая кусок бутерброда. Ида удивлялась, что у нее еще есть аппетит, учитывая тему разговора, сама она свой бутерброд отложила. – Они же должны были об этом подумать? Скорей всего, нет никаких доказательств, что кого-то отравили.

– Говорю же, я растерла всего пару зерен, – сказала Ида.

– Почему же тогда Эйприл не выздоровела? Она должна была уже давно их переварить.

– Да. Кажется, она даже не выпила толком этот чай. И она выздоровела. Только потом опять заболела.

– Ты могла ее убить, – сказала Луиза. (Пауза.) – Я думаю, ты психопатка, Ида.

Ида задумалась.

– Это возможно. Но мне очень плохо от того, что я сделала, это, наверное, значит, что я не окончательная психопатка. – «Наполовину сирота, – подумала она. – Наполовину психопатка». – Я собираюсь все рассказать мисс Кристи. А она пусть расскажет врачам. И полиции. Я бы раньше рассказала, но я была уверена, что бобовник ни при чем. Но теперь они все равно всё узнают.

Она встала и направилась к двери, но Луиза остановила ее:

– Подожди!

Ида застыла на месте.

Луиза сказала:

– Они ничего не докажут.

– Я все равно собираюсь им рассказать. Я сойду с ума, если буду и дальше держать это в секрете.

– Думаю, надо подождать, – сказала Луиза. – Твоя жизнь будет кончена. И из-за чего? Из-за того, что ты подсыпала пару семян в чай Эйприл Стивенс?

– Ну ты же сказала, что я могла ее убить.

– Но не убила же? И ты сама говоришь, что остальным ничего не делала. Так какой смысл сейчас признаваться?

– Может, мне станет легче, – сказала Ида. Теперь, когда она наконец во всем созналась, паника, которую она держала в узде последние месяцы, охватила ее целиком. Она едва могла дышать от ужаса.

– Не станет, – сказала Луиза. – Тебя исключат, возможно, арестуют, и ты окажешься или в каталажке, или дома с матерью, а все останутся такими же больными, как сейчас.

– Я думала, ты хочешь, чтоб меня здесь не было, – сказала Ида.

– Это было сто лет назад, – ответила Луиза. – До того, как я обнаружила, какая ты прикольная. Не порть впечатление.

Она прикончила бутерброд и развернула шоколадку. Потом мотнула головой в сторону незаконченного ужина Иды:

– Ты это будешь? Если нет, давай сюда. Такое непривычное ощущение – еда, которая не воняет гнилой рыбой.

Ида почти не слушала. В ее теле рождалось какое-то странное возбуждение, не дававшее ей оставаться в покое. Как будто тысяча крошечных тварей ползали у нее под кожей.

И тут случилось нечто странное: правое плечо дрогнуло, рука дернулась вперед, сама по себе.

Она встретилась глазами с Луизой. Та замерла и смотрела на нее не отрываясь.

– Ты нарочно? – спросила она.

Ида покачала головой. Рука снова дернулась.

– Только не это, – прошептала Ида.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

30 октября 1984, вторник, 08:00

Факс

Дорогой Джордж,

У меня сегодня выходной. Сходил в прачечную. Пока сидел возле стиральных машин, ко мне подкатил некий юноша и предложил, видимо, нечто веселящее, из чего следует, что я выгляжу еще потрепаннее и сомнительнее обычного. Сказал, что мне не нужно, на работе могу бесплатно достать (это его заинтересовало). Пошел домой, слонялся по комнатам. Хотел позвонить матери, вместо этого сел и взял ручку (перьевую, твой подарок, не знаю, говорил тебе кто или нет, но подарки ты выбираешь чудовищные).

Вчера Рис отправил меня в школу. План, по его словам, состоял в том, чтобы я успокоил коллектив и при этом тайно составил собственное представление о ситуации. «Понять, что и как», по его словам. Допускаю, что он с Леманом в сговоре.

Я спросил, можно ли мне по крайней мере осмотреть девочек, раз уж я там окажусь. Сказал, что почти уверен в конверсионном расстройстве. Рис отказал. Говорит, пусть сначала гигиена окружающей среды разберется плюс Леман должен дать согласие. Черт подери этого Лемана!

Дорога от Истборна по ужасающе узким колеям заняла у меня почти сорок минут, и когда я наконец добрался, я увидел школу из готического романа. Неудивительно, что ученицы там со странностями. У них денег, что ли, нет на ремонт? Удивительно, что никому крыша на голову до сих пор не упала, что уж там говорить о таинственных вирусах или экотоксинах.

Довольно грозная директриса, мисс Кристи, провела краткую экскурсию по объекту. Во мне она как-то сомневалась и даже спросила в какой-то момент, сколько мне лет. Я был рад, что могу похвастаться возрастом за тридцать и сообщить, что эта дата быстро удаляется в туманное прошлое. Что старшим специалистом меня назначили недавно, сумел не ляпнуть. Полиция там тоже топчется, опрашивает учениц и персонал; мое присутствие кислому констеблю, который бдит возле входа, явно не доставляло удовольствия. Надо его с Леманом познакомить, они отлично споются.

Я был счастлив встретить своего нового приятеля МУАГОСа, когда мисс Кристи отвела меня в учительскую. Он, кажется, был не так рад. (После моего изначального столкновения с ним они с Леманом как-то не очень по-доброму пообщались, причем Леман по таинственной причине обвиняет в этом меня.) Зовут его Стивенсон.

Мисс Кристи удалилась, чтобы куда-то позвонить. Ей явно не терпелось оказаться подальше от Стивенсона – кажется, его потусторонний вид действует ей на нервы.

Я начал было спрашивать Стивенсона, как продвигается его расследование, но тут дверь снова открылась и вошел еще один человек, одновременно массивный и гладкий, больше всего он напоминал упитанного бобра, только что вылезшего из речки.

Он поздоровался со Стивенсоном, игнорируя меня, и сказал, что надо организовать официальную встречу, чтобы он (человек-бобр) мог проинструктировать Стивенсона.

Стивенсону это не понравилось. Последовала не слишком душеполезная перебранка по поводу того, кто кого должен инструктировать. Человек-бобр, как выяснилось по ходу дела – ЦУАГОС (я некоторое время пытался понять, что это значит. АГОС явно «агентство по гигиене окружающей среды», У, видимо, управляющий, но что такое Ц?) и поэтому утверждал, что инструктировать МУАГОСа – это его дело.

Стивенсон возражал, что МУАГОСа назначают органы здравоохранения, потому он держит ЦУАГОСа в курсе дела, но не является его подчиненным.

Обмен мнениями занял некоторое время.

– Может быть, вам взаимно друг друга проинструктировать? – предложил я в какой-то момент. Оба посмотрели на меня недобро.

Дело приняло иной оборот, когда ЦУАГОС/бобр сказал, что Стивенсон, как всегда, ставит палки в колеса, так что ему придется доложить об этом мединспектору округа. Стивенсона это, судя по всему, порадовало.

– Уж пожалуйста, доложите. (Драматическая пауза.) Он, собственно, с нами в одной комнате.

Человек-бобр с подозрением взглянул на меня. Я испытывал не меньшие подозрения. Могли меня назначить мединспектором так, чтобы я этого не заметил? Я часто вырубаюсь на собраниях. Потом Стивенсон с довольным видом сообщил, что мединспектор округа – это он и есть.

Человек-бобр неодобрительно поинтересовался, может ли один человек быть одновременно МУАГОСом и мединспектором. Стивенсон утверждал, что не только может, но он ими и является, вследствие чего превосходит ЦУАГОСа по званию. ЦУАГОС/бобр продолжал это отрицать.

К этому моменту у меня накопились самые мрачные подозрения о ходе расследования, а от всех этих аббревиатур разболелась голова.

Стивенсон ушел, оставив меня наедине с человеком-бобром.

Я спросил, выяснили ли что-нибудь сотрудники экомедицинской команды. Он сказал, что дело на начальной стадии и сперва им нужно исключить очевидные факторы типа отравления свинцом. Я сказал, что это не свинец. Он поинтересовался, откуда я знаю, и завел песню про то, что это все старые здания в неудовлетворительном состоянии и т. д.

Я сказал, что для таких симптомов девочки должны были подвергнуться воздействию огромных доз. Он сказал, что, может, так оно и было. Я сказал, что если они на прошлой неделе не сгрызли по свинцовой трубе каждая, это очень маловероятно.

Тогда он сказал, что они собираются проверять наличие и других тяжелых металлов. Ртути, мышьяка.

Время и деньги на ветер, подумал я.

– И таллия, конечно, – добавил он.

– Таллия? – переспросил я.

Он прочитал мне мини-лекцию о таллии в Великобритании, несмотря на мои уверения, что я в курсе, что такое таллий.

– Как в романе Агаты Кристи, – сказал он. – «Белый конь».

Я сказал, что не читал; он заметил, что это отличная книга. Конец очень неожиданный.

Я спросил, как, по его мнению, девочки могли столкнуться с таким количеством таллия, чтобы аж отравиться; меня его соображения очень заинтересовали. Он предположил, что кто-то мог беспечно обойтись со старыми запасами крысиного яда. Или, может, вода отравлена – водоохрана, сказал он, этим занимается.

Ну если уж дело дошло до водоохраны, подумал (но не сказал) я.

Потом он начал про пестициды. Чтобы его слегка отвлечь, я спросил, собираются ли они закрыть школу. Он сказал, что в принципе собираются, если я не исцелю девочек как можно скорее.

Я сказал, что сделаю все возможное.

Тут он внезапно заорал: «„Бледный конь“! – и стукнул себя по лбу, со мной чуть инфаркт не случился. – Бледный конь, не белый. Почитайте обязательно».

Вернулась мисс Кристи и отвела меня в свой кабинет для беседы. Основной ее вопрос касался госпитализированных девочек – не могут ли они притворяться? По крайней мере на это я мог ответить с уверенностью. Я сказал, что они практически наверняка не притворяются.

Она предложила мне остаться на обед. Вспомнив безрадостную больничную столовку, я согласился. Это оказалось ошибкой. Во-первых, еда была крайне пугающей, во-вторых, рядом со мной сидел раздражительный полицейский, которого я встретил у входа. Мисс Кристи испарилась, как только усадила нас, так что некоторое время мы поглощали этот несчастный рыбный пирог, сидя рядышком.

Спустя некоторое время констебль заметил, что рыбный пирог какой-то странный. Вкус у него своеобразный.

– Может, в нем есть таллий, – пошутил я.

Зря я это сказал. Он уставился на меня:

– Что-что?

Я немедленно отступил, но он не унимался. Хотел знать, откуда мне столько известно про таллий. Я сказал, что читал роман Агаты Кристи «Бледный конь».

Он продолжал с подозрением меня разглядывать. Очевидно, он теперь размышлял, не я ли тот таинственный отравитель-таллиенист, из-за которого все и завертелось. Вилку он отложил и больше к ней не прикасался.

В попытке обелить свое честное имя я указал, что таллий первым упомянуло агентство по гигиене. Это насторожило его еще сильнее, хотя я пытался объяснить, что это безумная фантазия. Я сказал ему, что уверен – девочки не были отравлены. Он хотел знать, почему я в этом уверен, и заговорил о необнаружимых ядах. Дальше я оглянуться не успел, как разговор уже шел о КГБ, Георгии Маркове и отравленном зонтике.

Я объяснил, что даже если яд нельзя обнаружить, к результатам отравления это не относится. Указал, что, несмотря на красочные симптомы, никакого системного заболевания у них не заметно. Никто не умирает. (О первой девочке, чей случай вызывает существенно больше опасений, я благоразумно умолчал.)

К тому времени я тоже оставил попытки расправиться с рыбным пирогом. Вкус у него был отвратительный. Допускаю, что щепоть таллия его бы не ухудшила.

Спросил у констебля: раз он так уверен в отравлении, может, у полиции есть подозреваемые?

Он ответил, что не может мне такое рассказывать. Но потом добавил:

– Есть кое-кто.

Надеюсь, он не меня имел в виду.

Вернувшись в больницу, я осмотрел пациентов, а потом проведал первую девочку. Диану. Это уже вечером. Мать поехала домой за чистой одеждой, так что я застал пациентку одну. Сестре за ней теперь следить нет необходимости – у нее развилась спастичность, и с постели она практически не поднимается. Она не спала, но и в сознании не была. Смотрела в потолок, иногда моргала, но больше никаких движений. Я позвал ее по имени, задал пару вопросов, но она никак не отреагировала. На амантадин не отвечает. По крайней мере, пока. Пора попробовать стероиды? Упомянул вчера про это в разговоре с Леманом, он тоже не уверен. Рис говорит, стоит подождать еще пару дней.

Провел час у ее постели, пытаясь думать, пока не зашел Рис и не сказал: «Джеймс, иди-ка домой».

Думал, что надо бы сделать ей КТ, но я уже знаю, что там будет, а причины так и не пойму.

Думал, не заехать ли сегодня на работу, посмотреть, как она. Ограничился тем, что позвонил Леману. Оставь меня в покое, сказал он. Нагрубил в том духе, что мой выходной и для него тоже день отдыха.

У меня руку свело. У твоей дурацкой ручки очень жесткий кончик. Это не каламбур. Извини. Очень устал. Завтра утром из больницы отправлю. Джордж, я без тебя толком не сплю. Когда я сказал, что ни за что не буду с тобой жить, я сыдиотничал. Я же могу сказать интересующимся, что я просто твой непристойно красивый кузен. Типичная проблема: хорошие идеи приходят ко мне слишком поздно.