Как будто и так неприятностей мало. Так сказала Идина мать, когда заболела. Сначала ощущение усталости, потом одышка, боль в конечностях. За ужином мать, равнодушно поковырявшись в тарелке, отодвигала ее. Должно быть, вирус где-то подхватила. Той зимой все грипповали. Казалось, что на острове холодные месяцы не кончаются никогда. В марте мать пошла к врачу – не к привычному местному терапевту, который осенью уволился и переехал в Стерлинг, поближе к дочери, а к одному из временных, которые приезжали принимать пациентов, пока не найдется постоянный врач, готовый жить на острове. Врач прописал отдых. Но прошло еще несколько недель, и даже подниматься по лестнице ей стало тяжело. У меня температура, говорила она. Ночная сорочка промокала к утру насквозь, хотя в их домике стоял жуткий холод. Она снова пошла к врачу, и тот направил ее в Обан сдать кое-какие анализы.

Разумеется, оказалось, что все серьезно.

– Неудачно получилось, да? – говорила она соседям. – Стоило мне переселиться сюда, подальше от больниц.

Она говорила храбрым голосом, как это про себя называла Ида, звучал он спокойно, почти позабавленно.

Теперь матери приходилось каждую неделю ловить переправу на большую землю ради химиотерапии – а для человека, измученного болезнью, как она, это было нелегкое дело. Ее тошнило – от морской болезни, от рака, от химии, и все это складывалось в совокупную картину большой тошноты.

Но в некотором смысле болезнь матери оказалась благословением. На острове они были чужие и находились в незавидном положении «пришлых» (ну они хотя бы не были англичанами, это была бы уже непростительная наглость). Но когда слухи об онкологическом заболевании распространились, местные приняли их семью с распростертыми объятиями. Доброта соседей поражала Иду. У дверей оставляли кастрюли с едой, мать отвозили к парому каждую неделю и даже установили дежурство, чтобы помогать им по дому. Ида не могла себе представить, чтобы соседи в Престоне или Глазго так заботились бы о них.

Мать чувствовала себя отвратительно, но Иде иногда казалось, что, заболев раком, она стала счастливее. Раньше она жаловалась, как они одиноки, как недружелюбно к ним относятся на острове. Теперь, несмотря на бледность и слабость, она была полна энергии и с царственным видом приветствовала соседей, лежа на тахте: «Рут, ты нас балуешь» или «Еще рагу для моих девочек? Как я вам благодарна».

«Не беспокойтесь, нам не трудно», – отвечали люди, даже суровая миссис Андерсон с почты, приносившая сначала домашний куриный супчик, а потом, когда Идина мать сказала, что из-за тошноты ей трудно есть жирную пищу, – домашний куриный бульон. Ида видела, что все высоко ценят мужество матери, тронуты ее благодарностью, уважают за то, что она почти не жалуется. Собственно, жаловаться не имело особого смысла, и так было видно, как ей плохо – бледность, темные круги под глазами. Когда волосы начали выпадать, она побрилась наголо и даже дома не снимала шерстяную шапку. Ей повезло, по крайней мере, с тем, что брови остались на месте. Бывало, что кто-нибудь из соседей заходил с гостинцами или чтобы прибрать в кухне, а Идиной матери приходилось бежать в туалет, и они все слышали, как ее там рвет.

– Бедная твоя мама, – сказала добрая женщина Флора Маррей из дома на их улице, отдраивая конфорки, и, увидев выражение Идиного лица, добавила: – Не волнуйся, детка. Врачи знают что делают. Оглянуться не успеешь, будет здоровее прежнего.

Ида ни с кем не обсуждала свои опасения. Ей было уже пятнадцать, и она прекрасно знала, что от рака многие умирают. Она пыталась представить мать мертвой и не могла этого вынести. Ей было физически больно – как будто грудную клетку сжимают клешнями и она не может дышать. Практические соображения тоже были существенны. Что станет с ней и Шарлоттой, если мать умрет? Об этом никто никогда не говорил, а спросить у матери Ида не могла – вдруг она об этом не задумывается, а тут задумается и поймет, что может умереть? И что тогда? Шарлотту отдадут Питеру, раз он ее отец? Сначала, конечно, надо будет его найти, и Шарлотта вряд ли будет в восторге, да и Питер тоже. А сама Ида? Она сомневалась, что Питер возьмет и ее. Придется, видимо, отправляться в приют. Она представляла себе это как школьное общежитие в Обане, только с детьми еще более безжалостными.

Довольно скоро ей предстояло сдавать школьные выпускные экзамены – может, мама проживет достаточно, чтобы она успела окончить школу и найти работу. Тогда они с Шарлоттой могут поселиться вместе в Обане, пока Шарлотта не окончит школу. Ида не знала точно, разрешено ли это, но думала, что, скорее всего, да – ей ведь уже будет шестнадцать или больше. Спросить, впрочем, было некого, и по ночам она часто лежала в тревоге, не смыкая глаз. Думать о себе, когда мать так больна, – что может быть чудовищнее?

Все лопнуло по чистой случайности. Дурацкие обстоятельства, которых могло вовсе не быть – или которые могли наступить гораздо раньше.

Иде пришлось выслушать все это от Шарлотты, которая передавала то, что говорили дети в школе, потому что мать им ничего так и не сказала. В результате информация, полученная девочками, была несколько обрывочна.

А дело обстояло так. Кэти Кэмпбелл, как обычно, отправилась на сеанс химиотерапии в больницу. С ней на этот раз поехала Вари Гибсон. Вари собиралась заехать в Балиндор к своей взрослой дочери и захватить Кэти на обратном пути. Но, высадив Кэти у больницы, Вари почувствовала, что ей и самой не очень-то хорошо. У нее случались мигрени, и она подумала, что вот-вот начнется приступ. Она решила пересидеть несколько минут в машине и никуда пока не ехать, посмотреть, разболится голова или нет. Приняла болеутоляющее, закрыла глаза и задремала в водительском кресле.

Когда спустя полчаса Кэти вышла из больницы, Вари по-прежнему находилась на больничной парковке. Она как раз только открыла глаза и удивилась, что Кэти уже вышла, – она считала, что должно пройти несколько часов. Вари вылезла из машины и помахала Кэти; Кэти очень удивилась, что Вари тут; Вари объяснила ей про мигрень. Процедуру отменили, сказала Кэти. Что-то перепутали, перенесли на завтра, но никто не потрудился ей позвонить, представляешь? Вари отвезла Кэти домой, но вот что странно: когда она вскользь упомянула об этом соседу, Грэму, и пожаловалась на бардак в больнице, могли бы подумать, что бедняжка слаба и ей все трудно, Грэм отреагировал неожиданно – сказал, что видел Кэти в гавани Обана на прошлой неделе, она там ужинала, а должна была быть в больнице.

– Может, тогда тоже отменили, – сказала Вари.

Но стоило карточному домику пошатнуться, как он развалился окончательно. Хотя доктор Торн уехал, а замещающие его врачи не были вовлечены в жизнь острова, секретарем врачебного кабинета была Эйлин Уорнер – а уж она-то прожила на острове всю жизнь. Она прекрасно знала все про бедную Кэти Кэмпбелл и ее рак крови и давно удивлялась, что та редко приходит к ним на прием. Сомнения сгущались, и Эйлин произвела очевидное действие – поискала в шкафу приемной медицинскую карту Кэти.

– Частично это правда, – докладывала она Флоре Маррей и Вари Гибсон в тот же день. – К врачу она ходила, и врач отправил ее на анализы. Но анализы были нормальные. Лечения не требовалось. Рака не было.

– Может, в больнице есть другие данные, – сказала Вари.

– Это не так устроено, Вари. И где тогда бумаги из больницы? Их обязательно посылают участковым терапевтам.

– Они не могли потеряться?

– Вари, не говори глупости.

– Ну просто трудно поверить, – сказала Вари. – Странный поступок.

– Гнусный поступок, – отозвалась Эйлин.

Вари и Флора все-таки не чувствовали себя вполне удовлетворенными. И составили дерзкий план. На следующей неделе отвозить Кэти на прием должна была Флора. Через двадцать минут после того, как Кэти вошла в больничные двери, Флора позвонила в онкологическое отделение из телефона-автомата на парковке.

– Добрый день, – сказала она, сама удивляясь, как фальшиво звучит ее голос. – Моя сестра у вас сейчас на химии. Я ее должна забрать в четыре часа, но опаздываю. Вы не могли бы ей передать? Ее зовут Кэти Кэмпбелл.

И когда после шуршания бумаг и отдаленных переговоров ей сообщили, что такой пациентки у них нет, она расстроилась, но не удивилась.

Флора проехалась по округе и вернулась на больничную парковку на час раньше договоренного. Она пила чай из термоса, пыталась читать прихваченную с собой книгу, но постоянно озиралась. В половине четвертого она увидела, как Кэти заходит на парковку со стороны дороги. На глазах у Флоры она деловито пересекла парковку и исчезла в дверях больницы.

Флора ждала.

В четверть пятого Кэти снова вышла. Теперь она брела медленно, сутулилась. Она с явным трудом преодолела расстояние до Флориной машины и слабо улыбнулась, когда Флора вылезла, чтобы открыть ей дверцу.

– Спасибо, – сказала Кэти, устраиваясь на пассажирском сиденье.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Флора.

– Хреново, – пробормотала Кэти. – Ужасное чувство, когда прикован к капельнице и оттуда в тебя вливается яд. Я провела в туалете последние сорок минут, меня рвало, они оставили меня еще ненадолго, чтобы понаблюдать. Прости, что я задержалась.

На этом терпение у Флоры и Вари кончилось. Они все рассказали Эйлин, а потом Грэму, и после этого о случившемся знал весь остров.

Позор. Жульничество Кэти неизбежно будет темой для разговоров островитян – и не только – на протяжении долгих лет. Все постоянно возвращались к вопросу – зачем? Потому что она дурной человек, говорили одни. Потому что она сумасшедшая, говорили другие. Она все это время над ними смеялась.

Ида тоже не могла понять, что думала мать, пока притворялась больной. В какой-то момент ей пришло в голову объяснение, что мать это делала ради них – чтобы дочерей на острове считали своими. Эта мысль Иду слегка согрела, но вскоре выяснилось, что ей не удается по-настоящему в такое поверить. Позже она стала думать – может, мать считала, что и правда в каком-то смысле больна и поэтому заслуживает внимания и заботы. Может быть, ей даже иногда казалось, что она отправляется на большую землю на химию, а не затем, чтобы сидеть в прибрежном рыбном ресторане в Обане. Ида уже начала понимать, что порой мысли людей выбирают извилистые и причудливые маршруты. И что во всем есть потаенные отсеки – ты можешь знать о чем-то, но при этом убирать это с глаз долой, в том числе от себя самой.

Ида, конечно, не могла выяснить, что на самом деле думала мать все это время, потому что они ничего не обсуждали. В этом состояла еще одна странность, с которой Ида до взрослого возраста не могла примириться, – когда их накрыло чудовищными последствиями, мать так и не призналась в содеянном, даже дочерям. Просто однажды пришла заплаканная и закрылась в своей комнате. Когда Ида постучалась и спросила, не хочет ли она поужинать, та сказала, что не голодна, что ей нужно отдохнуть. Мать наконец-то осознала, что скоро умрет, решила Ида, и ей стало безумно жалко и ее, и себя. Но дни шли, а соседи приходить перестали. Никто больше не приносил еду, никуда не подвозил, не вставал в очередь на готовку или уборку. Если Ида с кем-нибудь встречалась на улице, с ней не здоровались и старались даже не смотреть на нее. В ту неделю мать не пустила их в школу, сказав, что не хочет быть одна, хотя если девочки оставались дома, она не то чтобы с ними общалась. А когда на следующей неделе Ида и Шарлотта вернулись в школу, деяния их матери стали им известны почти сразу же. Мать наверняка понимала, что стоит им войти в класс, как они все узнают, но все равно ничего им не сказала, никак не подготовила. После ужасного разоблачения Ида с Шарлоттой об этом между собой тоже почти не говорили. Пожалуй, бывают вещи такие ужасные, что о них толком не поговоришь.

Не только мать оказалась заклеймлена позором. Конечно, все считали, что девочки были в курсе – уж если не Шарлотта, то Ида-то точно, она почти взрослая и дурой не кажется. Можно ли жить бок о бок с матерью в крохотном доме и не знать, есть у нее рак или нет? Это же не мелочь. К тому же Кэти пользовалась помощью Иды в своей игре: той нужно было извещать соседей о материнском самочувствии (слабая, тошнит, ночь прошла тяжело), изображать любящую, озабоченную дочь, приносить бесконечные гостинцы от многочисленных островитян. Пользоваться их помощью, эксплуатировать их добросердечие и втайне посмеиваться над их легковерностью.

Ида долго была обижена именно на то, что мать позволила дочерям попасть под каток этих подозрений. Ей казалось чудовищным, что она, сама того не сознавая, стала участницей обмана, но как убедить людей в своей невиновности – даже если бы она решилась поступить так по отношению к матери, – Ида не представляла. Она не скоро осознала, что главное предательство матери заключалось не в том, что она вовлекла Иду и Шарлотту в свой обман, а в том, что она этого не сделала. Вместо этого она позволила дочерям считать, что умирает.

Шли недели и месяцы, а мать Иды практически не покидала дом. Она могла выйти прогуляться, но только в сумерки или совсем уж в полной темноте, да и то очень редко. Она говорила, что ненавидит остров, не выносит, что люди, эти сплетники, эти злобные, мелочные островитяне вообще на нее не смотрят, так что выносить их взгляды приходилось Иде – когда она шла в магазин или в школу. Возможно, даже вероятно, матери вообще не приходило в голову, что к Иде и Шарлотте теперь тоже относятся с неприязнью. Как и многие, она предпочитала верить во что-то удобное для себя. Но никаких попыток уехать она не предпринимала. Иде казалось, что мать полностью утратила волю. Когда Ида, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, спросила, вернутся ли они в Глазго, мать ответила:

– Ты же учишься в Обане. Не буду я больше нарушать твой образовательный процесс.

– Ну можно переехать в Обан, – предложила Ида. Ей казалось, что даже это будет лучше, чем ничего. – Там проще жить. Без парома и прочего, – торопливо добавила она, испугавшись, что подошла слишком близко к запретной теме. – А так мы с Шарлоттой уезжаем на всю неделю. Тебе же одиноко.

– Я всю жизнь одинока, – сказала мать и заплакала. – Теперь-то уж что?

На том она ушла в свою спальню и закрыла за собой дверь. Когда Ида попозже зашла ее проведать, она лежала на кровати, с головой накрывшись одеялом, и в ответ на Идины слова ничего не сказала.

Ида поняла, что сбежать с острова она сможет только ценой собственных усилий.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

28 октября 1984, утро, воскресенье

Факс

Дорогой Джордж,

Тебе понравится: теперь у нас в больнице 7 (семь) девочек из этой школы (включая первый случай) с генерализованными тонико-клоническими судорогами. У вновь прибывших девочек судороги наступили внезапно и почти одновременно, вчера утром, на дне открытых дверей. Произошло это во время школьного спектакля, причем три девочки в нем участвовали, а три другие были среди зрителей.

Кроме того, еще у девяти девочек развился миоклонус в виде подергивания конечностей и лицевых тиков. Рис говорит, что госпитализировать их не будет, пока дело не дойдет до генерализованных судорог (отcрочка вызвана главным образом нехваткой места). Мы обследуем их амбулаторно.

Агентство по гигиене окружающей среды прочесывает объект, и, похоже, дело дошло уже и до полиции, что, на мой взгляд, некоторый перебор. Все очень взбудоражены и стараются утаить это от прессы, хотя я практически уверен, что поезд ушел. Рис сурово предупредил нас о врачебной тайне, о том, что посторонние не должны ни о чем знать и т. д. Полагаю, что к тебе это не относится.

Сегодня в отделении меня окликнул мужчина, которого я раньше в жизни не видел. По неясной причине он производил впечатление человека глубоко уязвленного. Он хотел знать, почему о состоянии девочек ему не доложили раньше.

На этот вопрос ответить было нелегко, поскольку я понятия не имел, кто он такой.

Он сообщил, что он медицинский управляющий Агентства по гигиене окружающей среды. Ты знал, что у нас есть МУАГОС? Я вот не знал. Он очень ярился, так что я постарался уйти огородами – мол, неужто местные власти вам не сообщили?

На него это особого впечатления не произвело. Он не сомневался, что я в курсе (какой оптимист) существования регламентированного порядка подотчетности (??). Я, как терапевт-консультант, по его мнению, при подобных обстоятельствах обязан был довести до сведения МУАГОСа все причитающиеся подробности, независимо от моих представлений о том, сообщили что-либо местные власти или нет.

Я тут же объяснил, что вообще-то терапевт-консультант – Леман. Расписал ему дорогу до кабинета Лемана и сказал, что тот, несомненно, с радостью растолкует ему, почему МУАГОС не получил никаких известий. С чем он и отправился по направлению к Леману.

Возвращаюсь к более интересным предметам. ЭЭГ у шести новых пациенток неинформативная, хотя у парочки проскочило что-то эпилептиформное. Возможно, случайность. Леман вчера вечером еще раз попытался напирать на свой диагноз (эпилепсия), и мне пришлось ему напомнить (очень медленно, используя по возможности короткие слова), что эпилепсия не заразна и не случается в очаговой концентрации. У некоторых девочек антиконвульсанты вроде бы справляются с судорогами. Интересно, что ты об этом думаешь. Кровь нормальная, у одной-двух легкий лимфоцитоз, но, опять-таки, некоторые недавно были простужены.

В рамках дифф. диагноза думал про судорожный обморок, но это крайне маловероятно: движения довольно бурные, бледности не заметно. Скорее, наоборот, они выглядят раскрасневшимися от усилий, кроме первой девочки – та очень бледная.

И я всерьез обеспокоен. Несмотря на ацикловир, ее состояние ухудшилось. Она все хуже разговаривает, слова путаются и смешиваются. С одобрения Риса мы ее перевели с ацикловира на амантадин.

Вот еще что тебе покажется интересным, Джордж, – при судорогах, которые я лично наблюдал и про которые мне отчитывались сестры, у девочек глаза всегда закрыты. А у первой – Диана ее зовут – судороги наступают при открытых глазах.