Ночью накануне того дня, когда должны были начаться каникулы, Ирландская Республиканская Армия совершила покушение на Маргарет Тэтчер – бомба была заложена в Гранд-отеле Брайтона. Маргарет Тэтчер уцелела чудом: только она успела выйти из ванной, как произошел взрыв. Ванная комната была полностью разрушена. Тэтчер со своей знаменитой бессонницей во время взрыва, произошедшего в 02:45, спать еще не ложилась – она работала над речью, которую собиралась произнести утром на партийной конференции. ИРА надеялась уничтожить не только Тэтчер, но и весь ее кабинет – они все остановились в одном отеле. Во время взрыва погибли пять человек, но ни один из них не был членом кабинета министров.

Школа Св. Анны узнала новость в воскресенье утром, в основном из программы Радио 4, которая, как всегда, транслировалась из громкоговорителей за завтраком.

– Ничего себе, это так близко к нам! – сказала Виктория подругам, когда они ели хлопья. – Вы только представьте! Они могли взорвать нашу школу вместо отеля.

– До Брайтона почти двадцать миль, – возразила Анжела. – И я сомневаюсь, что ИРА кидали монетку, кого им взорвать, кабинет министров или школьниц Святой Анны.

– Но пабы же они взрывают? – не унималась Виктория. – И магазины, и заправки, и рестораны. Они убивают не только политиков и солдат, они убивают всех.

– Они не стали бы взрывать школу, – сказала Анжела.

Виктория, казалось, ждала этого аргумента, чтобы вытащить свой главный козырь:

– Они пытались взорвать Харроу! Так что они взрывают школы. На самом деле.

– В Харроу никто не погиб, – сказала Анжела. – И они не пытались никого убить.

– Да, конечно, добренькая ИРА, как любезно с их стороны, – огрызнулась Виктория. – Почему бы тебе не выйти за них замуж!

У нее, кажется, начиналась истерика, и Анжела предпочла промолчать.

– Виктория, Харроу это Харроу, – сказала Софи. – Это часть системы. Но нас никто точно взрывать не будет. Мы никому не нужны.

– Как я устала, – сказала Виктория. – То русских надо бояться, то ирландцев. Вечно все норовят нас прикончить.

Два дня назад была очередь группы Виктории смотреть «Нити», устрашающий фильм о ядерном взрыве, который мисс Кристи записала, когда он шел по телевизору, и теперь показывала каждой группе по очереди. Виктория с тех пор пребывала в постоянной панике.

– И это если мы еще раньше не погибнем от загадочной болезни, – сказала она. И добавила, обращаясь к Иде: – Наверняка ты жалеешь, что не осталась в Шотландии. Там тебя никто не отравит и не взорвет. Хотя Аргентина может попробовать снова к вам вторгнуться.

Наступило короткое молчание.

– Виктория, – осторожно произнесла Анжела, – ты ведь знаешь, что Фолклендские острова не в Шотландии?

– Конечно, знаю! – раздраженно отозвалась Виктория. – Но они на некотором расстоянии от шотландских берегов.

Ида встретилась взглядом с Анжелой, потом с Софи. Они молчаливо решили не продолжать этот разговор.

– Тебе грустно, что ты не едешь домой, Ида? – спросила Софи, меняя тему.

После завтрака все должны были разойтись по комнатам, чтобы собрать вещи. После этого большинство девочек выйдут к подъездной дорожке, чтобы их забрали родители. Но был еще школьный автобус, который подвозил к станции тех, кто собирался ехать на поезде. Только Ида оставалась в школе, под не слишком утомительной опекой немногочисленного персонала, который не разъезжался на каникулы, так что фактически она оказывалась предоставлена сама себе.

– Ничего не поделаешь, – сказала она, не желая показывать, сколь мало сожалеет об этом. – Со мной все будет нормально, буду гулять, читать. Мисс Кристи обещала отвезти меня как-нибудь в Саутхейвен, чтобы я прошлась по магазинам.

– Ты собираешься ехать в машине вдвоем с мисс Кристи? – спросила Анжела. – Это так странно! Я бы умерла. О чем вы будете говорить?

– С ней придется вести взрослый разговор, – сказала Виктория. – Спроси ее, за кого она голосует.

– Я вернусь на день раньше, как и все, кто участвует в пьесе, – сказала Анжела, и все застонали в ответ.

– Мы знаем, знаем, что ты играешь в пьесе! – сказала Софи. – Мы знаем, что ты вернешься раньше, чтобы репетировать!

– Загвоздка в том, что Сьюзен уехала домой пораньше и неизвестно, вернется ли. Может быть, нам придется подыскать кого-то другого на роль викария.

– Надеюсь, она вернется после каникул, – сказала Софи.

– Я тоже, – согласилась Анжела. – Поздновато уже кому-то другому учить ее слова. У нее, конечно, не так много реплик, как у меня, у нее роль поменьше, но все равно.

– Напомни, какую роль ты играешь? – спросила Ида, хотя обычно она не присоединялась к девочкам, когда они дразнили Анжелу.

– Я играю леди Уэндлесли, – ответила Анжела серьезно. – Меня убивают в одной из первых сцен, но потом оказывается, что это была пьеса в пьесе, поэтому потом я снова живая, но уже играю другую роль, понимаешь? И у меня еще более важная роль потом, когда все выясняется, но я не буду рассказывать, чтобы не испортить вам концовку.

– Все это звучит как-то сумбурно, – сказала Софи.

– Да нет же, – возразила Анжела, – Что ж тут непонятного? Нанда, старший инспектор полиции, внезапно оказывается режиссером из Техаса, а совсем не полицейским. Нанда останавливает пьесу посреди первого акта, и выяснятся, что это все была просто репетиция, и она говорит, что все это никуда не годится, и тогда я встаю и оживаю. Я снимаю свою меховую накидку, чтобы показать, что я больше не леди Уэндлесли, а Нанда снимает свой полицейский шлем, чтобы показать, что он теперь режиссер, а не полицейский. Но вскоре его убивают, по-настоящему убивают, а не как меня. Ну, то есть, конечно, не совсем по-настоящему, потому что это все-таки пьеса. На самом деле никто не умирает, – добавила она ободряюще.

– Кроме публики, – уточнила Виктория. – У них точно зайдет ум за разум.

– Никакой ум за разум у них не зайдет! – возразила Анжела. – А Генриетта, которая в начале играет горничную в отеле, а потом оказывается французской хористкой, говорит: «О-ля-ля! Кто нам поможет узнать этот секр-р-рет тер-р-рибль?» – и тут уже появляется настоящий полицейский инспектор, ну, то есть, не настоящий-настоящий, а тот, которого играет Мэри Максвелл, и тут уже начинается детективная часть.

Ида почувствовала изнеможение от одного только пересказа.

– Беда в том, – продолжала Анжела, – что эта реплика Генриетты очень важная – это знак Мэри, что пора выходить на сцену второму полицейскому инспектору. Но Генриетта все время забывает произнести эту фразу, она просто… ну, вроде как замирает. Мисс Олстон ужасно на нее злилась на последних репетициях.

– Может, кто-то другой может подать эту реплику, если Генриетта забудет? – предложила Ида.

– С какой стати кто-то другой будет говорить с французским акцентом? – спросила Анжела.

– Ну, кто-то другой может сказать эту фразу нормально.

Анжела закатила глаза.

– Мы все ждем с нетерпением ваш спектакль, – добродушно сказала Софи.

Попрощавшись с остальными, Ида вернулась к себе в комнату, где обнаружила Луизу – та валялась в кровати и слушала карманное радио, которое прижимала к уху, словно телефонную трубку. Когда Ида вошла, Луиза выключила радио.

– Слышала новости?

– О взрыве? Да. – Ида села на свою кровать.

Луиза потрясла радиоприемником:

– Слежу за развитием событий. Все очень плохо. – Она произнесла это тоном солидного государственного деятеля.

– Плохо, что Тэтчер осталась жива? – спросила Ида, стараясь предвосхитить Луизин обычный цинизм.

Луиза бросила на нее возмущенный взгляд. Казалось, она оскорблена в лучших чувствах.

– Нет. Знаешь, Ида, давай внесем ясность – я не поклонница ИРА.

– Но ты не любишь Тэтчер.

– Я предпочитаю, чтобы она провалилась на выборах, а не была убита.

Ида была очень довольна тем, что вынудила Луизу занять позицию умеренности и здравого смысла. Она легла на кровать, закинула руки за голову и после недолгого молчания задумчиво произнесла:

– Чисто гипотетически: если бы убийство Тэтчер спасло много жизней в долгосрочной перспективе или хотя бы сделало многих людей счастливее? И если бы ИРА могли взорвать только ее, а больше никто бы не пострадал? Ты бы на это согласилась?

– Не знаю, – сказала Луиза, – это слишком гипотетически. Но я думаю, лучше не убивать людей, если этого можно избежать.

– Хорошо. А как насчет Гитлера? – торжествующе спросила Ида. – Ты бы подложила бомбу, чтобы убить Гитлера?

Луиза посмотрела на нее с интересом.

– Мужайся, Ида, приготовься к страшному потрясению. Гитлер уже умер. Некоторое время назад.

– Я имею в виду, если б ты могла оказаться в прошлом и убить Гитлера до того, как он начал на всех нападать.

– Это другое, – сказала Луиза.

– Почему? Это все та же дилемма: можно ли убить одного, чтобы спасти многих.

Луиза нахмурилась:

– Допустим. В этом гипотетическом сценарии мы знаем о планах Гитлера?

– Да.

– В этом случае я подложу бомбу.

– Даже если с ним погибнут другие? Скажем, десять человек? Сто?

– Да.

– А в чем разница с убийством Тэтчер?

– Тэтчер избрали демократическим путем.

– Так и Гитлера тоже.

– Ну хорошо. Все-таки Тэтчер, что бы о ней ни говорили, не собирается отправить уйму людей в газовые камеры. Насколько нам известно. Это большая разница. Покажи мне планы задуманных ею концлагерей. Покажи планы транспортировки людей. Печи. Тогда я соглашусь ее убить.

У Иды мороз пошел по коже. Теперь она жалела, что приплела к спору Гитлера. Внезапно весь этот мрак оказался с ними, в этой комнате, он больше не казался гипотетическим. Лагеря, печи.

– А ты что думаешь? – спросила Луиза, когда Ида больше ничего не сказала. – Ты не очень-то делишься своими мыслями.

– Мило, что ты интересуешься.

– Ну вот опять. Ты уходишь от ответа.

Обвинение заставило Иду задуматься. Ее уклончивость была не намеренной, но такое поведение стало для нее естественным.

– Хорошо, я согласна, что ИРА – это зло, – сказала она. – Я не думаю, что Тэтчер надо убить. А Гитлера – надо было. Ты что-то еще хочешь узнать?

– Да! – тотчас вскинулась Луиза. – Я хочу узнать, почему ты никогда не рассказываешь о своей семье.

Ида замерла. Потом произнесла:

– Да особенно нечего рассказывать. Ты тоже о своей не говоришь.

– Ты не спрашиваешь. И я думаю, это потому, что ты не хочешь отвечать на мои вопросы.

– А что случилось с идеей, что ты не трогаешь меня, а я тебя? – спросила Ида. – Я думала, я для тебя просто обои в человеческом обличье.

– Ты первая начала. Стала расспрашивать меня, не террористка ли я случайно.

Ида некоторое время лежала молча, размышляла. Потом наконец сказала:

– Что ты хочешь знать?

– С твоей семьей что-то не так?

– Нет.

– Была крупная ссора?

– Нет.

Луиза нахмурилась.

– Может, я ничего не рассказываю, потому что в моей семье нет ничего интересного. – Ида изучающе посмотрела на Луизу. И вдруг, отметив характерный беспорядок на Луизиной стороне комнаты, спросила: – А ты почему не упаковала вещи?

Луиза села на кровати, спустила ноги на пол.

– Не упаковала? А, ты имеешь в виду, чтоб уехать на каникулы. Я не еду.

– Не едешь? – глупо переспросила Ида. – В каком смысле?

– Я не еду домой на каникулы. Кажется, мы обе остаемся здесь.

Ида несколько минут переваривала эту информацию.

– Почему? И почему ты ничего раньше не сказала? И ты еще говоришь, что я уклончивая?!

– Я узнала только вчера вечером, – объяснила Луиза. – Мой отец позвонил мисс Кристи. Спросил, могу ли я остаться в школе – по крайней мере, до среды или четверга. А потом, может, я и поеду домой на пару дней. У моих братьев каникулы начинаются на неделю позже, и отец в отъезде по работе. Он хочет, чтобы мама тоже поехала с ним на несколько дней. Он будет в Цюрихе, они хотели потом отправиться на озера.

– Какая интересная поездка, – осторожно сказала Ида.

– Да.

Наступило молчание. Ида старалась сформулировать нейтральный вопрос о том, как Луиза относится ко всему этому, но, прежде чем она что-то придумала, Луиза сказала:

– В общем, я решила, мы можем завтра пойти на прогулку вдоль моря, если хочешь. Я уже спросила мисс Кристи, и она не возражает, если только мы вернемся до темноты. У меня есть чипсы и печенье, чтоб мы могли подкрепить свои силы. А если пройти по тропе и отойти на милю вглубь, то там есть паб, так что мы сможем выпить шенди[9].

У Иды голова шла кругом от перепадов Луизиного настроения.

На следующее утро они отправились на скалы. День выдался чудесный – ясный, прозрачный, море сверкало в лучах осеннего солнца. Тропинка вдоль скал была узкой, так что им пришлось идти друг за дружкой. Далеко внизу, справа от них, под зеленым склоном плескалось море, а слева простирались поля, отделенные от тропы низкой каменной изгородью и кустами можжевельника.

Луиза была необычайно весела.

– Какое счастье быть не в школе, да? – спросила она, обернувшись через плечо.

Ида согласилась. Вокруг красота, они свободны, причем на весь день.

– Как мило со стороны мисс Кристи, что она разрешила нам прогуляться.

– Мисс Кристи? Она… э… – Луиза сказала это не поворачиваясь, слова заглушал ветер.

– Что? – переспросила Ида.

– Ну, строго говоря, она не давала разрешения.

– Что?

– Строго говоря…

– Я слышу! – закричала Ида.

– Тогда зачем ты все время переспрашиваешь?

– Ты специально нарываешься на неприятности?

– Выпей валерьянки, – сказала Луиза, к возмущению Иды. – Никто не будет нас проверять. Они и не заметят, что нас нет.

Это испугало Иду по-настоящему. Она внезапно осознала, что они с Луизой тут одни, высоко на скале, и никто не знает, где они. Если Луиза выбросила Эйприл в окно и сказала, что это несчастный случай, то кто помешает ей столкнуть Иду в море и сказать, что та поскользнулась? У Иды бешено заколотилось сердце.

– Разве тебе самой не хотелось погулять? – говорила тем временем Луиза. – Это же вредно для здоровья, все время сидеть в этих руинах.

– Нам разрешают гулять по школьной территории, – сказала Ида, пытаясь успокоиться.

– Да, я знаю, – сказала Луиза. – Ты иногда понимаешь все слишком буквально.

Они остановились на развилке, где тропинка резко уходила со скалы вниз, в песчаную бухту, которая простиралась прямо под ними.

– Направо или налево? – спросила Луиза. – Они в конце концов сойдутся.

– Налево, – сказала Ида, поскольку эта дорожка отходила от края скалы и выглядела безопаснее.

Они пошли по левой дорожке, опять гуськом.

– Разве ты не задыхаешься в этой чертовой школе? – спросила Луиза.

– Нет, – ответила Ида. – В этих зданиях слишком много сквозняков, чтобы в них можно было задохнуться. А ты всегда ненавидела школу?

Она обнаружила, что ей удобнее разговаривать со спиной Луизы.

– Да, – ответила та.

– Даже когда ты только сюда приехала?

– Ну, может, в первый год было получше. Но потом наступило разочарование.

Тропинка снова расширилась, Луиза замедлила шаг, и Ида пошла рядом с ней.

– Может, если б ты была подобрее к людям, – начала Ида, но Луиза бросила на нее гневный взгляд, и Ида снова вспомнила, что ее могут столкнуть со скалы.

– Я намного лучше большинства людей, – сказала Луиза. – Я, по крайней мере, не лицемерю. Мне бабушка как-то сказала: «Никогда не говори о других то, что не сможешь повторить им в лицо». Я так и делаю.

– Я думаю, она советовала тебе не говорить о людях плохо за их спиной, – заметила Ида, – а не говорить гадости им в лицо.

Луиза неожиданно рассмеялась.

– Ну хорошо. С тобой же я нормально обращаюсь, правда?

– Как когда.

– Правда? – Луиза, казалось, была искренне изумлена.

– Сейчас лучше, чем когда я только приехала.

– Ну вот видишь.

Они подошли к пабу как раз в обеденное время, обе раскраснелись и несколько запыхались. Ида заняла маленький столик в углу, а Луиза, которая выглядела старше, пошла за напитками. Паб был почти пуст, если не считать двух немолодых мужчин, выпивавших у стойки, и пару за столом в середине зала – они говорили о чем-то, склонив друг к другу головы.

Луиза вернулась с двумя стаканами шенди.

– Вкусно и дешево, – сказала она, ставя их на столик.

Ида не привыкла к алкоголю. В Обане соученики никогда не звали ее с собой в паб – из-за матери она стала настоящим изгоем.

Луиза пила шенди большими глотками. Иду тоже мучила жажда после прогулки, но она старалась пить медленно.

Обе молчали. Сейчас, когда они сидели напротив друг друга за столом, говорить было гораздо труднее. Луиза, по всей видимости, не тяготилась молчанием, но Ида ощущала неловкость. Наконец она спросила:

– Кто твой любимый учитель?

Луиза фыркнула:

– Что за дурацкий вопрос?

– Просто поддерживаю беседу.

– У меня нет любимого учителя. Словесницы безумны, все как одна, математички не умеют считать, мистер Лэнгфилд тряпка в человеческом обличье. Латинистка мисс Кларк ничего, кажется. Она хотя бы не притворяется миленькой.

– Как раз в твоем духе.

– Ты хочешь, чтобы я тоже спросила тебя, кто твой любимый учитель?

– Да нет, не надо.

Снова воцарилось молчание.

Луиза сделала большой глоток шенди. Потом спросила небрежно:

– Почему ты так цепляешься за эту паршивую школу?

– Почему ты так хочешь из нее уехать?

– Потому что это смерть при жизни. – Когда Ида ничего не ответила, Луиза добавила: – Тебе приходило в голову, что кто-то со стороны, глядя на нашу жизнь, не смог бы понять, какое сейчас десятилетие? Даже какой век. Все важное происходит где-то в другом месте. Никто из нас не получает нормального образования, потому что ожидается, что мы окончим школу и выйдем замуж, как при королеве Виктории. Но есть ведь другие школы, нормальные, где люди действительно чему-то учатся. Почему мы не там?

Шенди развязало Луизе язык, подумала Ида. Она и сама чувствовала легкое головокружение.

– А твои родители знают, как ты мечтаешь отсюда уехать? – Она чуть было не сказала: они знают, как ты тут несчастлива? Но даже выпитое пиво не могло заставить ее сказать такое Луизе.

– Конечно, – ответила Луиза. – Я еще в младших классах умоляла их забрать меня отсюда. Умоляла. Но у отца свои взгляды на женское образование. Он считает, что оно не имеет никакого значения.

– А мама?

Луиза отвела взгляд.

– Мама… Маме бывает трудно. Она многое пережила.

Ида ждала, но Луиза явно не собиралась развивать тему.

– А почему тебя не отдали в обычную школу? – спросила Ида. – Это было бы бесплатно.

– Они хотели сбыть меня с рук, вот и отправили в пансион. Они много путешествуют, а маме нужно… У нее бывают трудные периоды. Я предлагала им отправить меня в школу получше, но отец даже слушать не стал. Так что моя единственная надежда – это что меня выгонят. Беда в том, что мой дедушка оставил школе эти чертовы деньги, и хотя они давно потрачены, они все равно не могут меня исключить. Мисс Кристи считает, что держать меня в школе – долг чести. – Луиза мрачно цедила свой напиток. – Если б я могла, взорвала бы эту богадельню к чертовой матери.

– Да ладно, – сказала Ида. – Вчера ты отказывалась взорвать даже Тэтчер.

– Это фигура речи, – объяснила Луиза. – Ты опять все понимаешь буквально.

Ида собиралась возразить, но тут до нее донеслись слова, сказанные мужчиной за столиком в центре: «…школа Святой Анны». Он говорил негромко, но теперь, прислушавшись, Ида смогла кое-что разобрать.

– Как… – начала было Луиза, увидев, что Ида отвлеклась, но Ида помотала головой и показала глазами на парочку за столом, и Луиза тут же замолчала.

Ида услышала слова «дергаются», «девочки» и поняла, о чем говорит мужчина. Она украдкой взглянула на него, но не узнала – кажется, он не имел никакого отношения к их школе. Ему было лет сорок, несколько потрепанный, с неопрятной щетиной. Будь он помоложе, наверняка понравился бы Луизе, подумала Ида. Женщина выглядела заметно моложе. Ида еще внимательней прислушалась.

Мужчина вроде бы давал распоряжения женщине, которой следовало куда-то позвонить.

Луиза тоже прислушивалась. Их взгляды встретились, и Луиза слегка подняла бровь, как будто говоря: интересно.

Родители? – беззвучно спросила Ида, когда мужчина и женщина замолчали, чтобы отхлебнуть из стаканов.

Луиза так же беззвучно ответила: Ты что, дура? Журналист!

Тут она развернулась к паре и громко спросила:

– Вы говорите о школе Святой Анны?

– Луиза! – прошипела Ида.

Но Луиза уже привлекла внимание мужчины.

– О, а вы оттуда? Из школы неподалеку, которая на скалах?

– Именно.

Он улыбнулся:

– Девочки, я могу предложить вам что-нибудь выпить?

– Кампари с апельсиновым соком, – быстро ответила Луиза. Покосилась на Иду и добавила: – Два.

Пока мужчина ходил за коктейлями, Ида набросилась на Луизу:

– Что ты вытворяешь?!

– Добываю бесплатные коктейли, – ответила Луиза.

Вернувшись с напитками, мужчина придвинул к их столику два стула и поманил женщину.

– Это Дженни, – сказал он, – а я – Энтони. Очень рады с вами познакомиться.

Вблизи он выглядел еще потрепаннее, хотя его можно было назвать по-своему интересным. Нос и щеки в ниточках лопнувших капилляров, но пронзительно-синие глаза ясные и цепкие.

– Нам тоже приятно. – Луиза отхлебнула кампари с апельсиновым соком и адресовала Иде ангельскую улыбку, которая немедленно возбудила в той самые мрачные подозрения.

– И что же вы, юные леди, делаете здесь в этот солнечный день?

– Нам просто захотелось прогуляться, – сказала Луиза.

– Вы шли от своей школы? Это довольно далеко.

– Мы молодые и сильные, – сказала Луиза.

– И здоровые, как я вижу. Я слышал, такое не обо всех ученицах Святой Анны можно сказать.

Луиза кивнула.

– Ужасная история, – сказал он. – Сколько девочек заболели?

– Около двадцати, – ответила Луиза.

– Двадцати? – изумился он. – Так много?

Ида сверлила Луизу взглядом, но Луиза словно не замечала.

– Падаем как мухи, одна за другой.

– А когда начались первые симптомы?

– Во вторую неделю триместра. Первая девочка, с которой все началось, сейчас в больнице.

– Я слышал. Как она?

– Это надо спросить у ее врачей.

– Конечно. А какие были первые симптомы?

– Сначала, – сказала Луиза, – она стала лаять по-собачьи.

Его глаза расширились.

– Я понимаю, звучит и правда поразительно, – кивнула Луиза. – Особенно когда все больше и больше девочек стали так делать.

– Лаять?

– Ага.

– А я слышал, что сначала у девочек стали дергаться руки. Вы можете это подтвердить?

– Нет, ничего у них не дергалось, – возразила Луиза. – Они лаяли.

– Что, все?

– Да. Мы теперь живем как будто в огромной псарне. И мы думали, что самое худшее уже случилось, но тут у них пошла кровь из глаз. Представьте: лающие девочки, у которых идет кровь из глаз!

– Она же морочит тебе голову, Энтони, – сказала женщина, закатывая глаза.

Лицо у мужчины скривилось:

– Твою мать! Вот дурехи.

Луиза широко улыбнулась:

– Зато какая отличная история! Во Франции был какой-то монастырь, где монахини вдруг стали мяукать, как кошки. Я подумала, что можно сочинить что-то в этом роде.

– У вас есть какая-то полезная информация? – с раздражением спросил он.

– Да нет, – ответила Луиза с видимым сожалением.

– И что, никто не дергается?

– Пара девочек дергаются. Но не думаю, что вам тут есть чем поживиться, хотя кто знает? – Луиза на мгновенье задумалась. – У нас в следующее воскресенье день открытых дверей, можете прийти и посмотреть сами.

Мужчина коротко кивнул и взял со стула плащ.

– Хорошо, спасибо. Пошли, Дженни. Поедим где-нибудь в другом месте.

Потом подозвал бармена:

– Эти школьницы несовершеннолетние. Вы нарушаете закон, позволяя им здесь находиться.

«Не простил нам лающих девочек», – подумала Ида.

Луиза быстро допила кампари.

– Пошли отсюда, – сказала она, когда за Энтони и Дженни закрылась дверь. – Не думаю, что нам здесь еще что-то нальют. Допивай!

Бармен смотрел на них тяжелым взглядом.

Ида выпила сколько смогла – напиток был для нее слишком кислым, – встала и последовала за Луизой.

– Не надо было говорить про день открытых дверей, – сказала Ида, когда они двинулись по тропе обратно к школе. – Вдруг он правда заявится?

– Ну и хорошо. Может, напишет леденящую душу статью о дергающихся девочках и школу закроют. Хотя, конечно, надежды мало. Надо придумать что-то другое.

– Что-то другое? – с тревогой переспросила Ида, но Луиза не ответила.

Игривое настроение покинуло ее, и остаток пути девочки прошли в угрюмом молчании.

В тот вечер Ида позвонила домой. Она не любила эти воскресные звонки, у матери неприкрытая враждебность чередовалась с жалостью к себе, и Ида после разговора с ней неизменно чувствовала себя ужасно. Сегодня будет еще хуже, думала она, мать станет причитать, что она не приехала домой на каникулы (как будто это было возможно, даже если бы Ида хотела). Однако долг велел позвонить, и Ида позвонила.

Неожиданно на звонок ответила Шарлотта. Разговор сразу же не задался.

– Я не думала, что ты дома, – удивилась Ида. – Разве у тебя каникулы не на следующей неделе?

– Иди в жопу, – сказала Шарлотта. – Я взяла несколько дней отдыха. Что ты мне за это сделаешь, настучишь?

– Да нет же, – сказала Ида. Наступило молчание, Ида пыталась сообразить, как загладить неловкость. В конце концов она задала самый нейтральный вопрос: – Как ты?

Но Шарлотта не понимала нейтральности.

– Тебе какое дело? – огрызнулась она.

– Конечно, мне есть дело… – начала Ида.

– Ты сбежала в Англию, тебе наплевать.

– Прости, – сказала Ида.

– Ну? – спросила Шарлотта после небольшой паузы. – Как там? Они уже поняли, что ты чокнутая?

– Нормально, – ответила Ида. Она думала, что бы такое сказать Шарлотте, и обрадовалась, когда вспомнила слова Эйприл там, в подвале. – Одна девочка и правда назвала меня малахольной.

– Да? За что?

– Недоразумение.

– Как ее зовут?

– Эйприл Стивенс. Она просто меня невзлюбила. Я ей ничего плохого не сделала.

– Возможно, ты не понравилась ей как человек. – Настроение у Шарлотты явно пошло вверх. – И внешне.

– Она сама не очень-то приятная, – сказала Ида. И чуть не добавила: «Вроде тебя». Но потом устыдилась, ведь Эйприл заболела, а Шарлотта там совсем одна.

– Ну ладно, – сказала Шарлотта. – Может, и к лучшему, что тебя здесь нет.

– Почему? С мамой все в порядке?

– О да. У нее все неплохо. Она сказала всем, что это была твоя идея. Якобы она узнала, что ты всем говоришь, и решила, что должна тебе подыграть, чтобы защитить тебя. Ну, чтобы люди не думали, что ты ненормальная.

Иду сковал ужас.

– Врешь.

– Нет. А если подумать, может, это и правда так. Я уже и не помню, как это началось. Это ты затеяла?

– Ты прекрасно знаешь, что нет.

– Ты всегда была вруньей.

– Дай мне маму, – сказала Ида.

– Не могу. Она уехала на большую землю. С ночевкой.

– Зачем?

– Питер, – коротко ответила Шарлотта.

– Питер?!

– Видимо, все прощено.

– Как он ее нашел?

– Думаю, это она его нашла.

– Ох, Шарлотта. Мне так жаль.

– Тебе не жаль. Ты рада, что смылась.

Это была правда.

– Но когда-нибудь тебе придется вернуться, – добавила Шарлотта. – Или ты и рождественские каникулы надеешься провести со своими новыми богатенькими подружками?

– Они не богатенькие, – машинально поправила Ида.

Но про себя тут же прикинула, нельзя ли и в самом деле это устроить. Может, напроситься на каникулы к Луизе, к ее несговорчивому отцу и много пережившей матери? Нет, лучше к Софи.

– Я приеду на Рождество, – сказала она.

А может, к Анжеле или к Виктории?

– Жду с нетерпением, – сказала Шарлотта глумливо.

Когда Ида вернулась в комнату, Луиза подняла взгляд от книги:

– Все нормально?

Она читала роман Дж. Г. Балларда «Автокатастрофа», и картинка на обложке приковывала взгляд: искореженный остов автомобиля, на переднем плане женщина лежит на земле, широко расставив ноги, – видимо, без сознания.

– Да, – ответила Ида.

С самого возвращения с прогулки она не могла выбросить из головы то, что сказала Луиза.

– Ты же шутила, когда сказала, что хочешь закрыть школу?

– А что?

– Просто спрашиваю.

Луиза вернулась к своей книге.

– Нет, я не шутила.

– Но ты же не сделаешь ничего на дне открытых дверей? – спросила Ида с беспокойством.

Луиза снова подняла глаза от страницы:

– Осторожно, Ида. Ты подаешь мне интересные идеи.

– Если день открытых дверей пройдет плохо, на следующий год может не набраться достаточно платных учениц, – сказала Ида.

Это позабавило Луизу.

– Тебя назначили новым казначеем? Самое время.

– Я просто говорю, что некоторые из нас хотят здесь учиться.

Она снова почувствовала на себе взгляд Луизы.

– Но почему? – сказала Луиза. – Это ужасная школа. Ты это знаешь. Почему ты так хочешь, чтобы она не закрылась?

– Я очень люблю морской воздух.

– Но ты жила на Гебридах!

– Он там другого качества.

– О господи, – сказала Луиза, обращаясь скорее к себе самой, чем к Иде, – почему ты всегда такая странная?

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

16 октября 1984, вторник

Факс

Дорогой Джордж,

Спасибо, что связался с Рисом. Что бы ты ему ни сказал, это его точно разозлило. Но, похоже, одновременно это сподвигло его все-таки дожать Лемана, чтобы тот назначил первой пациентке люмбальную пункцию. Леман, естественно, в ярости.

По итогам: давление в норме, IgG повышены. Не эпилепсия, но это мы и так знали. К сожалению, не могу в полной мере насладиться злобствованием Лемана, поскольку причина энцефалопатии по-прежнему неясна. Из любопытства спросил у родителей девочки и у директрисы, не кусал ли кто девочек недавно, нет ли в школе летучих мышей. (Леман: «Это не бешенство, идиот несчастный!») Сделал анализ на герпес и ветрянку. Не может же это быть Крейтцфельд-Якоб? Очень маловероятно в таком юном возрасте.

После очередных длительных переговоров с Рисом и Леманом было решено начать противовирусное. Сначала ацикловир; пока без эффекта. (Леман: «Что я говорил?!») От судорог и миоклонуса ей уже дают клобазам. Мать от ее койки не отходит, отец появляется иногда. Он какой-то мелкий правительственный чиновник и явно считает, что мы с Леманом придурки. (Что сказать, он наполовину прав.)

Рис в тяжелых раздумьях про КТ и пока что никак не может решиться. Говорит, как можно подвергать такую юную девочку такой дозе радиации, если мы не уверены, что это радикально изменит тактику лечения.

Кроме того, в радиологии на нас и так смотрят косо.

Это меня насторожило. Я спросил, в чем мы провинились.

Радиолог посмотрел на меня как солдат на вошь. Сказал, что я, видимо, плохо запоминаю то, чего запоминать не хочу. И что-то еще про мою «рентгеновскую лихорадку» на протяжении прошлого лета.

Что мне сейчас еще сделать, Джордж? Если начистоту, я боюсь, что она умрет.