Кошмар какой, сказала Вера. Хорошо, что у нашей школы и так уже репутация психушки, так что мало что изменится.

Все учителя теперь внимательно присматривались к любому неожиданному движению своих учениц. Элинор впадала в панику каждый раз, когда на уроке у нее кто-нибудь поднимал руку, не понимая, осознанное это движение или непроизвольное, даже если только что сама же задала классу какой-нибудь вопрос.

– У нее что, нога дергается? – спросила она у Веры во дворе во время перемены, кивнув в сторону Барбары Бриджес.

– Да нет, у нее всегда такая походочка, – ответила Вера. – А вот Дженнифер Миллбанк на моем первом сегодняшнем уроке меня обеспокоила. У нее веко дергалось, пока она читала свой перевод. Но в конце урока, когда я с ней побеседовала, выяснилось, что она делала домашнюю работу до глубокой ночи и за завтраком в качестве компенсации выпила четыре чашки кофе. Как вообще эти девочки будут функционировать, когда мы их выпихнем в большой мир? Про Диану что-нибудь еще известно?

– Завотделения ставит ей эпилепсию, – сказала Элинор. – Родители, конечно, в отчаянии. (В отчаянии была мать, отец, скорее, воспринял это как серьезное неудобство.) Они подержат ее в больнице, чтобы проконтролировать судороги, но надеюсь, после каникул она сможет вернуться в школу.

– Эпилепсия? – с напором переспросила Вера. – И у Эйприл и Сьюзен, надо полагать, тоже? Что-то не очень верится.

– Ну, это все из вторых рук, – сказала Элинор. – Никто толком не понимает, в чем дело.

– Если это эпилепсия, почему она заразна? – сказала Вера. – Нам что, просто ждать, пока еще какие-нибудь девочки задергаются? Что это вообще за врачи такие?

И Эйприл, и Сьюзен подверглись осмотру в больнице, но поскольку было сочтено, что они в добром здравии – если не считать беспорядочно дергающихся рук, что Элинор вообще-то казалось серьезным отклонением от нормы, – там решили их пока не госпитализировать, а наблюдать амбулаторно. Хотя головная боль и рвота, настигшие Эйприл во время учебной тревоги, больше не повторялись, рука у нее по-прежнему дергалась, так что родители решили забрать ее домой. А вот родители Сьюзен оставили ее в школе. Элинор казалось, что было бы лучше, если бы и Сьюзен отправилась домой, хотя бы потому, что остальные девочки нервно реагировали на ее недомогание. О причине подергивания ходили разные слухи. Одна теория заключалась в том, что девочки просто хотят привлечь к себе внимание, другая – что их намеренно отравили (Луиза Адлер; русские; работники кухни), третья – что это некая загадочная болезнь, четвертая – что это одержимость демонами. Элинор считала, что мисс Кристи следует выкорчевать эти пересуды, пока они не наделали большого вреда, но мисс Кристи почему-то не была готова идти напролом.

– Мне кажется, лучше все это не драматизировать, – объяснила она Элинор. – Диану лечат, Эйприл благополучно отправилась домой, со Сьюзен ничего страшного не происходит. Это же видно. Ну, рука иногда подергивается. Это не назовешь тяжелым состоянием.

Состояние можно назвать тяжеловатым, подумала Элинор. В то утро за завтраком Сьюзен пила чай и внезапно выплеснула все содержимое через плечо, окатив Глорию Маллеркинс кипятком. Повезло, что удар приняла на себя школьная форма, а то пришлось бы везти в больницу еще одну пациентку, на этот раз с ожогами. От Элинор не ускользнул выбор момента – рука у Сьюзен дернулась ровно в ту секунду, когда Глория проходила у нее за спиной. С другой стороны, накануне Сьюзен резко ударилась рукой о раковину, заработав огромный синяк, – вряд ли это произошло намеренно.

Накануне Элинор навестила в больнице Диану, и этот визит ее не порадовал. Диана лежала в палате одна – на огромной койке она казалась совсем ребенком, большие глаза выделялись на бледном лице. Она слабо улыбнулась, когда Элинор присела на стул рядом с койкой.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Элинор.

– Нормально, – сказала Диана. – Чуть лучше. – Тут она посмотрела на Элинор, слегка нахмурившись: – Мне пора лекарства принимать?

– Не знаю, – удивленно ответила Элинор. Ее ужаснуло, что Диана, возможно, не понимает, кто она такая. Она постаралась сказать максимально ровным голосом: – Диана, я мисс Олстон. Из школы.

– Я очень устала, – сказала Диана, уставившись на нее. – Они не дают мне спать.

Она словно бы продиралась сквозь густой туман.

– Доктора за тобой присмотрят, – сказала Элинор. – Тебе скоро станет лучше, и ты вернешься в школу.

Диана закрыла глаза.

– Это хорошо, – пробормотала она и повторила: – Они не дают мне спать.

Элинор осторожно погладила Диану по руке.

– Постарайся просто расслабиться, если спать не получается. Твоя мама скоро снова зайдет.

– Мама?

– Да. Она тебе еще вещей принесет.

– Надо, чтобы она мне новую расческу принесла, – сказала Диана. – Старая сломалась. Кто-то ее сломал.

– Наверняка принесет, – сказала Элинор.

Она вышла из палаты в полном смятении.

В коридоре ее чуть не сбил с ног молодой брюнет. Из-под белого халата выглядывали мятая рубашка и черные брюки.

– Простите! Извините. Вечно ношусь. Вы к Диане приходили?

Элинор сказала, что да, она ее классная руководительница.

– А вы ее врач?

– Один из, – ответил он, как показалось Элинор, несколько уклончиво. И протянул руку: – Джеймс Холливелл. Старший невролог.

Для старшего он слишком молод, подумала Элинор. Следом в голову ей пришел вопрос: а может, она просто уже в том возрасте, когда ей все кажутся слишком молодыми? Мрачноватый вывод.

Доктор Холливелл выглядел устало, как часто бывает с врачами. Он явно не брился несколько дней, но улыбка у него была обаятельная.

– Хорошо, что вы пришли. Как она вам?

– Сама не своя, – ответила Элинор. – Мне кажется… – Она замялась, потом продолжила: – Я не уверена, что она вполне поняла, кто я такая. Это из-за эпилепсии?

Д-р Холливелл нахмурился. Казалось, что нос у него сломан и сросся неправильно.

– М-даа… – сказал он после небольшой паузы. – Могут быть психиатрические осложнения. Обычно сразу до или после судорог. Когда судороги под контролем, такое бывает редко. Можно спросить вас, миссис…

– Олстон. Мисс.

– Мисс Олстон. Вы не знаете, Диана в последнее время ничем не болела? Или даже не просто в последнее время, а в течение нескольких лет? Ничего заметного не было?

Элинор задумалась, стараясь вспомнить.

– Я ничего такого не припоминаю, – ответила она наконец. – Ну, простужалась иногда, это понятно. Мы все в школе простужаемся, особенно зимой. Ее родители могут вам сказать, если было что-то серьезное.

– Конечно, – кивнул он. – Просто пытаюсь собрать все возможные сведения. Насколько заметно ухудшилось ее состояние в последние недели?

– Очень заметно, – удрученно сказала Элинор. – Но мы думали, может, она чем-то расстроена или не высыпается…

Он снова кивнул.

– А вот те две девочки, у которых руки дергаются. Это подруги Дианы? Они вместе проводят время и все такое?

– Одна из них ее ближайшая подруга, а другая совсем нет. Хотя они все в одном общежитии, так что с точки зрения физического расстояния они довольно близки, да.

– Я так понимаю, они были вместе, когда появились симптомы?

– Все девочки из этого общежития были вместе, – сказала Элинор. – В подвале. У нас была учебная… – она внезапно обнаружила, что сказать «ядерная тревога» этому незнакомому человеку ей трудно, и в последний момент откорректировала ответ, – пожарная тревога.

Он нахмурился:

– В подвале? Как-то это не очень с точки зрения пожарной безопасности.

– Пожалуй, – согласилась Элинор.

– Какая там вентиляция, в этом подвале?

– Ну, там душновато.

– И как, девочки были чем-то обеспокоены, может, им стало нехорошо до появления симптомов?

– Я, к сожалению, не знаю, – сказала Элинор, – меня там не было. Но, по-моему, нет. Кроме Дианы, конечно.

Д-р Холливелл задумался.

– А они что-нибудь ели или пили непосредственно перед этим?

– Они только что позавтракали, – сказала Элинор. – И, наверное, пили воду из фляг, хранящихся в подвале.

– Понятно. – Он явно хотел спросить о чем-то еще, но тут его взгляд упал на что-то за плечом Элинор. Потом он снова посмотрел на нее и торопливо сказал: – Ну, спасибо большое. Мне пора. – И помахал кому-то за ее спиной: – А, Леман, вот вы где. Потрясающий галстук, ничего не скажешь.

Элинор обернулась. К ним с раздраженным видом быстро приближался другой мужчина. Он выглядел тяжелее Холливелла и, пожалуй, на несколько лет постарше. Одет он был в костюм, без белого халата. Элинор не могла не отметить исключительную уродливость широкого галстука в оранжево-золотистую полоску.

– Это классная руководительница Дианы, мисс Олстон, – сказал д-р Холливелл, когда тот поравнялся с ними. – Мисс Олстон, это доктор Леман, еще один старший невролог. Засим должен попрощаться, меня уже в поликлинике заждались. – Он еще раз улыбнулся Элинор, развернулся и ушел.

Д-р Леман проводил его злобным взглядом, после чего сухо кивнул Элинор.

– Навещали пациентку?

– Да.

– Будет в полном порядке теперь, на антиконвульсантах, – сказал он. – Вопрос только в том, чтобы отрегулировать дозировку. – Он опять нахмурился. – А этот что у вас спрашивал?

Надеюсь, подумала Элинор, что с пациентами он общается чуть поласковее.

– Просто спрашивал про Диану. Чем болела и все такое.

– Хмм, – произнес доктор Леман, причем и это прозвучало недовольно. – Ну, теперь, когда мы подобрали правильные препараты, мы ее вам очень скоро доставим обратно.

Элинор поблагодарила его, надеясь, что он прав. Стоя на остановке в ожидании автобуса, который шел в Саутхейвен (там ее должна была подобрать мисс Кристи), она подняла воротник пальто (моросил мелкий дождь), пытаясь подавить внезапный иррациональный страх: что, если Диана к ним никогда уже не вернется?

Вечером она пришла на репетицию пьесы в актовый зал и обнаружила, что Мэтью занят распаковкой последнего из трех ящиков с бутафорией, которые он спустил с чердака над сценой. Бутафорские реквизиты и костюмы, утверждал он, для этой постановки невероятно важны, потому что они помогут отличить персонажей от «актеров», которые их, как выясняется, играют. Скудость реквизита его, судя по всему, сильно беспокоила. Первый ящик оказался самым многообещающим, в нем хранился старинный, изъеденный молью меховой палантин, фальшивое жемчужное ожерелье, наряд горничной и твидовый жилет – все это, по словам Мэтью, можно было использовать. Во втором ящике обнаружился набор головных уборов: ковбойская шляпа, сомбреро и, видимо, шлем фашистского штурмовика с имперским орлом и свастикой на боку; у Элинор возникло нехорошее чувство, что шлем не бутафорский. Как их использовать, было пока непонятно.

Рассматривая содержимое третьего ящика, Мэтью произнес:

– Боюсь, это не очень пригодится. Тут в основном старая школьная форма. Ой, а это что такое?

Он протянул Элинор маленькую коробочку. Она взяла ее и с опаской осмотрела.

– Крысиный яд. Кажется, очень старый. – Она потрясла коробку, по звуку казалось, что по крайней мере половина изначального содержимого там еще есть. – Я не думаю, что это реквизит. Скорее всего, раньше на чердаке водились крысы, поэтому… Лучше, наверное, выбросить.

Через десять минут на репетицию должны были собраться девочки, так что Элинор и Мэтью занялись разбором реквизита и расстановкой стульев на сцене. Не лучшее место для представления, подумала Элинор, – маленькое, потолок низкий, хотя на гостиную, где происходит основная часть действия, вполне похоже, но как только на сцене три человека или больше, становится очень тесно. Наверняка в Роудине зал попросторнее.

– Есть у вас какие-нибудь увлекательные планы на каникулы? – спросила она, когда они перетаскивали стулья.

– У меня? М-м. Да нет.

– В Норфолк не поедете повидаться с семьей?

– Нет, – сказал он. – У меня там никого не осталось.

Элинор была почти уверена, что он упоминал о брате. Но, может, она и ошибается. Она ему не доверяла, но при этом он выглядел таким простодушным, что она за него даже беспокоилась.

– Так что же вы будете делать? – спросила она, надеясь, что он не останется в школе на всю неделю. С ней такое случалось, и это оказалось еще тоскливее, чем она представляла.

– Съезжу в Лондон повидаться с друзьями.

Элинор удержалась от того, чтобы спросить, не коллеги ли это из Вестминстера.

– Хорошее дело, – сказала она. Ей пришло в голову, что у него там, может, девушка, и эта мысль ее почему-то смутила.

– А вы?

– Поеду на несколько дней в Сноудонию со старинной школьной подругой. Хотим влезть на Сноудон.

Они с Марго собирались остановиться в пансионе в Лланберисе и в самый ясный день залезть на Сноудон. Им уже приходилось забираться на Скофелл-Пайк, и на Бен-Невис, и на Хелвеллин. Обе легко преодолевали пешком большие расстояния, обе умели одеться по погоде. Да и сами они неплохо подходили друг другу в качестве спутниц, так что Элинор надеялась провести несколько вполне приятных дней.

– Звучит потрясающе, – сказал Мэтью с таким энтузиазмом, что на безумное мгновение Элинор подумала, что его, наверное, надо позвать с ними. Представив, как отреагирует на подобную новость Марго, она с трудом подавила приступ смеха.

– Я вот тоже надеюсь, что будет неплохо, – сказала она. – Я очень в этом нуждаюсь. Интересно, я почти всю жизнь живу у моря, а любила всегда горы. Горы, холмы.

– А море не любите?

– Не очень. Не знаю почему. Я понимаю, что многие любят.

– Норфолк вам не понравится, предупреждаю. С горами там напряженка.

Она улыбнулась ему в ответ:

– Пожалуй.

– Вы никогда не думали о том, чтобы уехать отсюда? – спросил он. – Поселиться где-нибудь в Кернгормсе, или в Озерном крае, или где-нибудь в этом роде?

– Да нет. – Она покачала головой, по-прежнему улыбаясь. Но он смотрел на нее с таким серьезным и внимательным видом, что она почему-то добавила: – Ну, думала как-то раз.

– Ага!

Элинор сказала, не глядя на него:

– Мы с женихом собирались переехать в Швейцарию. Я понимаю, как это сейчас смешно звучит.

– Что ж тут смешного, – сказал он, посерьезнев. – Жаль, что не вышло. – Он замялся, потом осторожно продолжил: – А он…

– Умер? – сказала Элинор, чтобы ему помочь. Она приложила все усилия к тому, чтобы голос звучал беззаботно. – Нет-нет, ничего такого. Он меня бросил. – Всю эту унизительную историю, конечно, рассказать было невозможно. Благодаря Энтони она умела отличать хорошего лжеца от плохого и к тому же считала, что к этому различию следует относиться серьезно.

Мэтью молчал, и Элинор ощутила невероятную неловкость. Она не могла поднять на него взгляд. С какой стати вообще понадобилось это все рассказывать? Ей точно не нужна его жалость. Дело в том, внезапно подумала она, что он новый, незнакомый человек, и в последние несколько недель она впервые за долгое время чувствует себя особенно неловко, оттого что смотрит на себя глазами незнакомца. Она просто хочет, чтобы он понял: в других обстоятельствах ее жизнь не скукожилась бы до нынешних размеров. Когда-то ей многого хотелось.

– Ну, сам дурак, – сказал Мэтью.

Его любезность тронула Элинор, хотя в другом настроении – или из других уст – это ее скорее бы разозлило. Может быть, дело в том, что Мэтью сказал это вполне искренне.

– Ну, – сказала она, – такое случается. К лучшему, я думаю.

– Наверняка он теперь кусает локти?

– Не знаю, – сказала Элинор. Этого нельзя было исключать, но она не сомневалась, что сама обо всем этом жалела существенно сильнее.

– Вы с самого начала были очень добры ко мне, – сказал Мэтью. – И с девочками ведете себя очень по-доброму, я заметил. По-моему, доброту часто недооценивают.

Господи, подумала Элинор и почувствовала, как заливается краской. Как бы вернуть разговор обратно, на менее интимную территорию?

Тут она с облегчением увидела Нанду Капур, которая ворвалась в зал, – хотя при первых же словах Нанды облегчение сменилось тревогой.

– Мисс, сэр, теперь у Сьюзен нога! С той же стороны, что и рука. Слева – и рука, и нога. Или справа. Короче, одна сторона в порядке, так что не все потеряно. Правда, может, она теперь будет ходить по кругу все время? Сейчас-то она вообще не ходит.

Элинор и Мэтью быстро отодвинулись друг от друга, будто их застали за чем-то запретным.

– Где она, Нанда? – спросила Элинор.

– Плачет в туалете.

Мэтью остался, чтобы начать репетицию – девочки уже по одной заходили в зал, – а Элинор отправилась на поиски Сьюзен.

Кабинки в туалетной комнате стояли пустые, кроме самой дальней, которая была заперта. Оттуда неслись всхлипы.

– Сьюзен? – спросила Элинор. – Ты там? Ты в порядке?

Еще несколько всхлипов, и дверь открылась. Сьюзен сидела на закрытой крышке унитаза, вытянув левую ногу. Нога резко дернулась.

– Ой, Сьюзен, – тихо сказала Элинор.

– Я не понимаю, что со мной, – простонала Сьюзен. – Почему оно не прекращается? – Она сдавила ногу обеими руками, пытаясь ее удержать, но нога снова дернулась. – Клянусь, это не я!

– Я понимаю, – сказала Элинор.

– Некоторые девочки говорят, что я делаю это нарочно.

– Не обращай внимания.

– Мисс, – жалобно сказала Сьюзен, – как вы думаете, меня отравили?

– Нет, – твердо сказала Элинор. – И врачам так тоже не кажется.

Мисс Кристи следует как-то уже пресечь эти слухи, подумала она.

Сьюзен снова захныкала. Элинор присела перед ней на корточки, положила ладонь ей на плечо.

– А нога болит?

– Нет, – сказала Сьюзен. – Просто дергается все время. Я не могу ничего сделать.

– А в остальном как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Только вот нога. Мне страшно.

– Я понимаю. – Элинор думала, как лучше поступить. Надо немедленно позвонить родителям Сьюзен, а ее незамедлительно отвезти в больницу. Наверняка врачи смогут что-то сделать. – Пойдем-ка к медсестре, – сказала она.

Сьюзен все это время не отводила взгляд от ноги, но тут посмотрела на Элинор, и та увидела кровь.

– Сьюзен, – сказала она, – у тебя нос…

– Что? – спросила Сьюзен.

Большая капля крови упала на пол.

– У тебя кровь из носа, – сказала Элинор, видя, что Сьюзен начинает паниковать. – Возьми бумагу. – Она оторвала кусок туалетной бумаги.

– Голова болит, – вдруг сказала Сьюзен. – Там, за глазами. Мне кажется…

И она повалилась на Элинор, которая едва успела ее подхватить.