Алекс

Дома Алекс Картер сбрасывает ботинки, проходит на кухню, открывает холодильник и достает джин. За последние несколько недель этот ритуал настолько вошел у него в привычку, что Алекс почти на автомате берет из морозилки лед, тянется к тонику, нарезает лимон и смешивает коктейль. Он знает, что лечить душевные раны выпивкой крайне неразумно, но каждый раз ему становится легче, и он уже ждет этого момента, пока сорок пять минут трясется в жарком, переполненном вагоне по Северной линии лондонской подземки.

Алекс делает большой глоток, махом осушая полстакана, снова наполняет его, прихватывает пакетик «Доритос» и идет в гостиную. Положив свою ношу на кофейный столик, он валится на диван, со стоном потягивается и закидывает руки за голову. Больше месяца назад, когда Анна ушла от него, Алекс ощущал какой-то внутренний подъем, словно цепь с якорем, не дававшие ему плыть, наконец-то обрубили. Он испытал радость и облегчение, теперь темные мысли не давили на него с утра и до самого вечера. На первом свидании с Беккой Алекс почувствовал себя совершенно другим человеком. Умным, обаятельным, интересным парнем, который способен завоевать сердце девушки. Однако, когда он остается один, ему никак не удается избавиться от гнетущего беспокойства. Сначала Алекс обвинял в этом свою совесть. Отношения с Беккой складывались не лучшим образом, и он поневоле задумывался о том, как вел себя с Анной. Но это была не просто совесть. К ней примешивалось что-то еще, но он не понимал что.

Сидя на диване, Алекс включает телевизор в надежде на то, что болтовня на фоне поможет ему отвлечься. Когда на экране появляется лицо корреспондента, он кладет большой палец на кнопку пульта, чтобы переключить канал, но начало репортажа заставляет его передумать. Человек, которого под руки заводят в полицейский участок, кажется Алексу очень знакомым. Он прибавляет громкость.

«Сегодня днем, – говорит корреспондент, – по подозрению в покушении на убийство были арестованы одна женщина и двое мужчин. Жертвой стала сорокасемилетняя водитель грузовика Донна Фаррелл, отбывающая двухлетний срок в тюрьме Нью-Холл в Уэйкфилде. Она была признана виновной в гибели двух человек после того, как заснула за рулем фуры и врезалась в машину с четырьмя пассажирами, возвращавшимися в Лондон после тимбилдинга в Брекон-Биконс. Находясь в своей камере, Донна Фаррелл подверглась нападению со стороны другой заключенной, Даниэллы Миллер. Фаррелл доставлена в больницу Пендерфилдс, ее состояние оценивается как критическое. Следствие полагает, что один из обвиняемых, пятидесятитрехлетний Стив Лэнг, отец Фредди Лэнга, погибшего в аварии на шоссе М25, из мести заказал ее убийство у сорокадевятилетнего Джима Томпсона. После оглашения приговора Донне Фаррелл Лэнг, стоя на ступенях Королевского суда Англии и Уэльса, заявил следующее: „Я мог бы сказать, что правосудие восторжествовало, но вынесенный приговор оскорбляет память моего сына и погибшего вместе с ним коллеги. Уже через год Фаррелл, скорее всего, выйдет на свободу по условно-досрочному. Она будет и дальше жить своей жизнью, в то время как мой сын уже никогда не вернется домой по ее вине“».

Алекс нажимает на паузу и вглядывается в темные, злобные глаза мужчины, застывшего на стоп-кадре. Он видел его на заседании суда, где Анна выступала свидетелем. На публичном слушании Стив Лэнг сидел через пару мест от них и, наклонившись вперед, неотрывно смотрел на Донну Фаррелл, которая нервно заламывала руки на скамье подсудимых. И вот он попытался ее убить. Господи боже! Алекс тут же вспоминает об Анне. Он достает из заднего кармана телефон и набирает ее номер. Интересно, она уже в курсе? Перед дачей показаний Анна очень нервничала, боялась, что адвокат Донны захочет спихнуть всю вину на нее. Вернувшись домой из больницы, она почти перестала спать. Стоило ей только закрыть глаза, как она снова оказывалась за рулем той самой машины и вылетала прямо на обочину под крики своих коллег. А когда ей все же удавалось заснуть, то через некоторое время она просыпалась от жутких кошмаров. Наблюдать за тем, как Анна изводит себя, было просто ужасно, ведь она тоже пострадала в аварии. Алекс всегда считал ее такой сильной и пробивной, что просто не узнавал в этой нервной, запуганной женщине свою девушку. Анна была уверена, что кто-то стремится ей навредить, и он бы с радостью придушил автора этих дурацких посланий, сводивших ее с ума. Но Алексу было сложно ее поддержать – отчасти из-за того, что он сделал незадолго до несчастного случая на трассе.

Он зарегистрировался в «Тиндере». Из любопытства – измена не входила в его планы. Алекс так много слышал об этом приложении, что решил посмотреть, в чем, собственно, прикол. Он, разумеется, и не думал, что кто-то в самом деле заинтересуется его анкетой, и потому не обратил внимания на первых нескольких девушек, желающих познакомиться. Но однажды Алекс прочел настолько смешное сообщение, что просто не смог не ответить на него. «Это же болтовня, только и всего», – сказал он себе. В этом нет ничего такого, он же не пойдет на свидание. Вот секс или серьезное увлечение можно было бы назвать изменой, а это просто забава, попытка отвлечься от проблем, которые занимали его мысли в последнее время. Алексу нравилась его новая личина. Он чувствовал себя таким крутым, веселым, остроумным и кайфовал каждый раз, как только ему удавалось рассмешить какую-нибудь девушку. Однако, когда Анна, возвращаясь с работы, жаловалась на усталость и шла готовить ужин, Алекса мучала совесть. Он ощущал себя мерзавцем, предателем, жалким обманщиком. Он понимал, что им нужно разойтись. Она станет свободной и сможет найти себе кого-нибудь другого. Во время ее тимбилдинга в Брекон-Биконс он вовсю готовился к этому неприятному разговору. Вот только в то воскресенье Анна не появилась на пороге их квартиры, волоча за собой чемодан. Она вообще не вернулась, и в глубине души Алекс уже понадеялся, что она сама решила бросить его и ему не придется выяснять отношения. А потом из больницы позвонил ее отчим.

Алекс кладет телефон на столик, отгоняет дурные воспоминания и тянется к стакану с джином. У него больше нет права беспокоить Анну звонками. Наверняка она уже знает про Стива, а если нет… Алекс делает глоток. Если нет, то ей обязательно расскажет кто-нибудь еще. В последнем сообщении она ясно дала понять, что не желает общаться с ним, и это нормально. Анна достойна новой, счастливой жизни.

После очередного глотка он ставит стакан. В эту же секунду его мобильник вибрирует. Вздрагивая от неожиданности, Алекс сразу хватает его. Разумеется, это не Анна. Таких совпадений не бывает. На экране высвечивается сообщение от Бекки.

Извини, если в прошлый раз я вела себя странно. На работе до сих пор продолжается расследование. Оказывается, оно связано с очень большой смертностью среди пациентов, и все как на иголках. Мне нужно кое-что тебе сказать, но я бы сделала это лично. Мы можем встретиться?

Вечная память

Памяти

Элизабет Хардинг (1946–2016)

Больше всего мне нравилось быть рядом с мамой в те моменты, когда она спала. Складка между ее вечно нахмуренными бровями разглаживалась и почти исчезала, плотно сжатые губы расслабленно приоткрывались. Засыпая, она тихо вздыхала от облегчения, ее длинные ресницы слегка подрагивали, а затем замирали. Тогда мне удавалось откинуть волосы с ее лица и взять ее за руку, чего она обычно не позволяла.

В детстве меня совершенно не смущало, что моя мать зажата не только физически, но и психологически. Она была настолько напряжена, что казалось, вот-вот ударит током. Мама редко выходила из дома, но, если ей все же случалось выбираться в магазин или посещать стоматолога, то с посторонними она старалась быть вежливой, время от времени улыбаясь одними уголками накрашенных губ. Со мной же она говорила лишь короткими, куцыми фразами. «Отстань». «Иди поиграй». «Не сейчас». «Я занята». Мама всегда была занята – то подметала пол, то что-то вытирала, начищала, мыла. «На случай, если кто-нибудь зайдет», – отвечала она отцу, когда он предлагал ей перенести уборку на потом. И кто мог зайти? Насколько я помню, в доме никогда не было никого, кроме нас троих.

Угадать мамино настроение было просто невозможно. Она могла спалить ужин и тут же разреветься. Могла сорваться на моего отца, вопя о том, что он ее не понимает, что ему на нее плевать, что он понятия не имеет, как сильно она страдает. Говоря слово «страдает», она каждый раз бросала многозначительный взгляд в мою сторону, а затем продолжала разражаться тирадами. Если же она не кричала, то лежала на диване, глядя в потолок. Ее слова и поступки меня не огорчали. Скорее возмущали и бесили.

Когда наступил мой первый учебный день, маме пришлось выйти из дома, чтобы отвести меня туда. Мне было радостно видеть, что вокруг так много детей, с которыми можно будет поиграть, но меня удивило то, как к ним относятся их матери. Женщины всех форм и размеров обнимали своих детей, прижимали их к себе и целовали. Мне было интересно, будет ли моя мама делать то же самое, но, когда прозвенел звонок, она лишь резко кивнула мне и буркнула: «Иди давай». Перед входом в школу нам сказали выстроиться в ряд, и многие дети заплакали. Они хватались за своих мам и со слезами просили, чтобы их забрали домой. Мне же не хотелось оборачиваться на свою мать. Когда мы зашли внутрь, мои глаза были сухими.