Дэйв Парселл (отец): Все это было мошенничеством. Но – надеюсь, вы мне поверите – мы не планировали ничего подобного. Мы не плохие люди. Просто в какой-то момент все вышло из-под контроля. Хотя сама задумка – и я до сих пор так считаю – имела шансы на успех.

Была середина зимы. Как обычно после праздников – сумрачно, безрадостно, уныло. Как-то вечером, уже поздно, Сара спустилась из своей комнаты. Я сидел один перед телевизором, смотрел какой-то дурацкий футбольный матч между университетскими командами Западного побережья. Она села рядом со мной и бросила на стол брошюру.

– Я хочу поехать сюда.

В брошюре рассказывалось о летней резидентуре в Джульярде. Лучшей музыкальной академии в мире. Для одаренных старшеклассников. Сара очень хотела поехать и думала, что у нее есть шанс поступить. Она была так уверена в себе, так верила в свои силы – я ею гордился. Сара считала себя одним из лучших молодых музыкантов в стране. Так оно и было.

Я пролистал брошюру, которую дала моей дочери учительница музыки миссис Розен. Что говорить, выглядело все прекрасно. Репетиции в Линкольн-центре. Занятия на улице в Центральном парке. Походы в Карнеги-холл. Я сам никогда в этих местах не был, но видел по телевизору. Сара заслуживала того, чтобы увидеть этот мир своими глазами.

А потом я добрался до последней страницы. Там, где была указана стоимость резидентуры. Напомню, это всего лишь летняя программа, еще не колледж, никаких стипендий или финансовой помощи. Двенадцать тысяч за шесть недель. Двенадцать тысяч. И одному богу известно, сколько еще нам нужно было бы дать ей просто на то, чтобы питаться и передвигаться по Нью-Йорку. Разумеется, у нас не было двенадцати тысяч.

Сара знала это. Полагаю, она вроде как надеялась на чудо. Типа, у меня есть потайная копилка, которую можно разбить специально для этого случая. Увидев цену, я посмотрел на дочку и понял, что она уже все знает. Эта программа не для таких семей, как наша. Я не мог смотреть на нее – она так сильно хотела поехать… У меня просто сердце разрывалось.

– Может, я смогу взять больше смен в «Олафе», – сказала она. Бедная девочка и так была на пределе: музыка, команда по легкой атлетике, школа, работа по выходным… Я почти не видел ее дома! Сказал, что это вряд ли что-то изменит. Но пообещал, что мы с мамой подумаем. Подумаем, нет ли какого-то способа… Лицо у нее вытянулось, она повернулась и пошла наверх, понимая, что я сказал это только так, чтобы успокоить. Она знала, что шансов нет.

Я и раньше видел это ее выражение. В первый раз, когда Саре было лет семь или восемь. Одна ее подруга отмечала день рождения на ферме за городом. Там был небольшой контактный зоопарк, и все дети по очереди катались на лошади. Точнее, на пони. Было два варианта: быстрый пони и медленный пони. Вы прекрасно знаете, какой выбрала Сара. Видеть, как она скачет, как вскрикивает от радости, как сияют ее глаза… Чистое счастье.

В конце дня управляющий фермой объявляет всей группе, что можно записаться на регулярные уроки верховой езды. На настоящих лошадях. И я вижу, как у Сары загораются глаза, и некоторые родители с детьми уже столпились у клипборда и оставляют свои данные, а Сара тащит нас с Джанет туда же, причитая: «Можно? Можно?» Ну мы увидели, сколько это стоит, и… Вы, наверное, уже догадались, что произошло.

Вот тогда я в первый раз увидел этот ее взгляд. Конечно, наша малышка плакала и раньше, но тогда она впервые плакала потому, что разочаровалась в нас.

И вот ей шестнадцать, тот же взгляд, то же выражение лица, то же разочарование… У меня сердце разрывалось.

Той ночью я не спал, злился на себя. Дочь – идеальный ребенок. Наделена талантом. Все, чего она хотела, – получить шанс развить этот талант. И она знала, что это означает: уехать из Фредерика, выйти в большой мир, столкнуться с трудностями, гнаться за мечтой. Да, ее это пугало, но она хотела этого.

А что мешало? То, что мы не могли это оплатить.

Но вот с чем я до сих пор не могу смириться – у нас не было денег, потому что нас десять, двадцать лет подряд обдирали до нитки, лишая каждого цента, который мы пытались отложить. Мы всегда были гвоздем, а не молотком. Черт, все началось в день, когда родилась Сара, и больница выписала нам дурацкий счет, который не покрывала наша страховка. От колыбели до гроба – этому нет конца. Налоги, которые я заплатил, чтобы открыть свою кровельную фирму… Ежегодные лицензионные сборы за поддержание сертификации… Цены на пиломатериалы, взлетевшие до небес из-за какой-то торговой сделки на другом конце света… Кредит, который мне пришлось взять в банке, чтобы хоть как-то продержаться… Эти чертовы процентные ставки… А потом, когда я не смог вносить платежи, они начали на меня давить. Предложили переоформить ипотеку, чтобы «вздохнуть свободнее». И продолжали давить, давить, давить, пока у меня не осталось выбора: лишиться дома или закрыть бизнес. Кабальное кредитование, для этого даже термин специальный есть.

Подработка в магазине отца Джанет не спасала. Мы не голодали, но уж точно не откладывали. И впервые это ударило наконец по Саре. Конечно, она и так знала, что у нас нет денег на крутой новый телефон, украшения или уроки верховой езды. Но это была настоящая развилка: ее жизнь изменилась бы коренным образом, если б ее родители не были на мели. Она заслужила такую перемену.

Знаю, вы мне не поверите, но, боже мой, вам стоило бы послушать, как Сара играет. Она уходила в музыку целиком и полностью, от кончиков пальцев на ногах до макушки. Один из родителей как-то назвал ее виртуозом. Мне всегда нравилось это модное слово – «виртуоз». Говорю вам, это было волшебство. Она просто… Извините, дайте мне минутку. Я просто… просто вспоминаю, как она играла. Так давно не слушал, но помню до сих пор. У меня где-то сохранены видео – может, однажды я даже смогу их посмотреть.

В общем… извините, я в порядке.

Вернемся к той ночи с брошюрой. Я не спал и думал: должен быть какой-то способ.

Еще один кредит. Опросить друзей и родных. Но ничего не выходило, это было либо невозможно, либо слишком нелепо – нельзя просить подаяния на какую-то модную летнюю программу в Нью-Йорке.

И тогда, совершенно неожиданно, я вспомнил про Дэрила. Несколько лет назад парень из моей пивной лиги по софтболу сильно повредил ногу. Выходил на третью базу, поскользнулся, и нога переломилась, как щепка. Открытый перелом, он кричит, скорая заезжает прямо на поле, настоящий цирк… Игру отменили, конечно, хотя мы и вели. В общем, бедный Дэрил не мог ходить около года. И не мог работать, а он был электриком. И вместо того чтобы один раз пустить шапку по кругу в баре, кто-то из команды организовал такую штуку – «ГоуФандМи».

Я никогда ни о чем подобном не слышал, но это был сайт, где каждый мог внести немного денег, чтобы помочь оплатить счета, пока Дэрил был прикован к постели. Он потом сказал мне, что это спасло ему жизнь. И что он не мог поверить, сколько денег собрали!

Вот оно. Я и думаю: откроем «ГоуФандМи» на обучение Сары в Джульярде! Я бужу ее на следующее утро и рассказываю о своей идее. Она не обрадовалась. Ну да, это же унизительно – чтобы твоя семья клянчила деньги… Но согласилась подумать над этим вместе со мной.

Мы зашли на сайт и стали листать, смотреть на другие кампании по сбору средств. И она сделала верное замечание насчет всех успешных кампаний, тех, что собрали кучу денег: «Пап, это всё истории о несчастьях… никто не станет помогать мне с музыкальными занятиями».

Она была права. Там были только дети с раком, семьи, у которых сгорел дом, и всё в таком духе. Сара не хотела ставить себя в один ряд с ними. Правда, пошутила: «Может, если б я упала со скалы и сломала шею, мы вообще-то смогли бы собрать денег». Она рассмеялась, закрыла ноутбук и ушла. И на этом все почти и закончилось.

Но, конечно, я продолжал думать. Сара была права: люди хотят помогать, только если случилось что-то плохое. Природа человека, наверное… Ладно, а что, если мы просто притворимся, что случилось несчастье, а потом используем деньги на программу? Да, это была бы ложь, но ложь, оправданная конечным результатом: Сара поехала бы в Джульярд. Эта девочка, родившаяся без единого шанса на удачу, получила бы возможность изменить свою жизнь. Разве это плохо?

Я ничего не говорил об этом Саре, но начал думать, как нам это провернуть. Разумеется, мы не собирались сбрасывать ее со скалы и ломать ей шею. Но я подумал: что насчет небольшой автомобильной аварии, в которой Сара повредит шею? И тогда она будет носить эту штуковину, шейный ортез… Конечно, видя такое, ей все будут сочувствовать! И вот теперь мы открываем фонд для молодой скрипачки, которая сломала шею и нуждается в деньгах на физиотерапию, иначе она никогда не сможет играть. Бум! Кто не захочет помочь в такой истории?

Я знал, что для успеха мне понадобится участие Сары. И знал, что ей это не понравится. Она была намного лучше меня по своим человеческим качествам, к тому же жизнь еще не успела ее перемолоть. Она все еще верила, что можно достичь успеха усердным трудом. Убедить ее трудно, но я думал, что смогу.

А потом случилось кое-что, никак с этим делом не связанное, – у меня перегорел стоп-сигнал. Вот вам и еще одна развилка. Просто жуть, как вот такие мелочи могут все в нашей жизни поменять, а мы при этом и не догадываемся ни о чем…

Так вот, перестал работать стоп-сигнал, и я поехал к Мэнни Кроуфорду. Случилось это за день до моего предполагаемого разговора с Сарой. На заправку «Шелл» я заехал по дороге с работы. Не хватало только дурацкий штраф получить за такую ерунду… Пришлось бы заводить отдельный «ГоуФандМи», чтобы его оплатить.

Приехал я на заправку – и прямиком в гараж. Мэнни говорит, что может заняться этим прямо сейчас, и просит подождать несколько минут. Понимаете, Мэнни не был другом или кем-то вроде того. Но я пользовался его услугами десять лет. Отличный механик. Честный.

То есть честный в отношении машин.

Короче говоря, когда ты столько раз треплешься с парнем, между вами возникают какие-то отношения. Не дружеские, но приятельские. Я ему доверял.

И вот он чинит стоп-сигнал, и я почему-то задаю ему самый дурацкий вопрос:

– Что дороже починить – передний бампер или задний?

Он смотрит на меня как-то странно.

– Планируешь помять крыло?

Ну я не сразу это сказал, но да, планировал! Видите ли, я планировал устроить такую небольшую аварию – например въехать в дерево и немного помять машину, чтобы казалось, что Сара и правда могла получить травму. А поскольку с деньгами был напряг, я пытался выяснить, как бы сделать это подешевле. Как итог, дошел до того, что стал спрашивать у своего механика совета, как устроить преднамеренную аварию.

Мэнни замечает, что я веду себя странно, и спрашивает, что, черт возьми, у меня на уме. Оглядываясь назад, я понимаю, что этому нет оправдания, что вот тогда я и поломал свою жизнь… Короче, там, в гараже, я вдруг решаю рассказать Мэнни о своем плане. Я знал, что могу ему доверять, а так как я ни с кем это не обсуждал, то, возможно, искал кого-то, кто остановит меня или поможет сделать все лучше. Так или иначе мне нужно было услышать чье-то мнение об этой моей нелепой идее.

Да, глупо, да, ошибка, но я это сделал.

Конечно, к тому времени, как я заканчиваю объяснять, Мэнни помирает со смеху.

– Твоя дочь в шейном ортезе, – повторяет он, заливаясь хохотом. – Это твоя большая идея?

И теперь я сам чувствую себя идиотом, и мы оба хихикаем, а он возвращается к починке грузовика. Вообще-то этот его смех и должен был стать для меня тревожным звонком. Я был уже на полпути к тому, чтобы отказаться от всего этого дурацкого плана. И тут ни с того ни с сего Мэнни говорит:

– Я знаю, как ты можешь подзаработать по-настоящему.

Он смотрит на меня, видит мое состояние и понимает, что я дошел до ручки. Кладет инструменты, подходит ко мне, оглядывается. И выкладывает все. Впечатление такое, что он думал об этом годами. Он говорит, что, если я хочу, чтобы люди раскошелились по-настоящему, Саре нужно исчезнуть. Только симпатичная белая девочка-подросток может заставить мир сойти с ума. Говорит, что смотрит все эти криминальные шоу, Нэнси Грейс или типа того, и когда одна из таких девочек пропадает, люди собирают огромный фонд вознаграждения для того, кто ее найдет.

– Сотни тысяч долларов, – говорит он и щелкает пальцами, – вот так.

Я воспринимаю его лишь наполовину всерьез, но по крайней мере начинаю думать в том же направлении.

– Но Сара действительно должна исчезнуть, – говорю я.

– Это легко. Она может укрыться где-нибудь в лесу или что-то вроде того… Помни: никакого реального преступления нет, так что и улик нет. Пока ее нет дома несколько дней, никто не узнает, где она.

По его мнению, собрать внушительную сумму можно за короткое время. Нужно лишь показать фото Сары в новостях однажды вечером, и колесо закрутится.

– Да, да, здорово, – говорю, – но что мне с этих собранных денег? Я же не могу сам найти ее и забрать награду, это будет выглядеть смешно.

И тут он улыбается. Прямо-таки светится, как светлячок.

– Ты прав. Тебе нужен добрый самаритянин, который найдет ее. Добрый самаритянин, которому ты можешь доверять. Этот человек получит деньги без лишних вопросов. И потом, возможно, поделится с тобой. – Тут Мэнни хитро подмигивает.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга. Вот это была чертовски стоящая идея.

Я вернулся домой и несколько дней обдумывал ее. Какое-то время не разговаривал с Мэнни. Его предложение выглядело безумным, но чем больше я думал, тем яснее понимал, что мы должны это сделать. Какая там летняя программа – мы могли обеспечить Сару на всю жизнь! И Джека тоже. Да, план построен на лжи, как и вариант с травмированной шеей, но здесь работали те же оправдания. Никто не пострадает. Сара это заслужила. И кроме того, все другие пути к успеху в этой стране для нас закрыты. Я сам живое тому доказательство.

Но Сара… Сара – другое дело. Ей был нужен всего один удачный шанс, один рывок, чтобы взлететь. И вот он появился. А потом… Она станет знаменитым профессиональным музыкантом, разбогатеет и сможет заняться благотворительностью – помогать, например, больным раком детям. Отплатить добром. Но сначала ей нужно было попасть в Нью-Йорк тем летом. Это был ее билет.

Хорошенько все обдумав, я усадил Сару перед собой и изложил ей свой план. Я придумал, где она могла бы прятаться несколько дней. Бывший лагерь бойскаутов в горах – Тимбер-Ридж. Джек провел там несколько летних сезонов. И лет пять назад я перекрывал крышу на их столовой. Работал в апреле, только я и моя бригада. Больше там никто не появлялся, и сейчас лагерь был закрыт до летнего сезона. Я знал, что мы можем устроить ее в одном из домиков, снабдить едой, дать пару книг, и она сможет продержаться. По крайней мере, у нее была бы кровать и крыша над головой. Мэнни тайком отвезет ее туда после того, как она с утра улизнет из школы. Место абсолютно уединенное и безопасное.

Тем временем мы направим всех по ложному следу, оставив ее рюкзак в школьном автобусе. Копы клюнут на него и отвлекутся на какое-то время. Разумеется, этот след никуда их не приведет. А потом я не сдержался и решил подставить Фрэнка Грассли. Я сказал Саре, чтобы она в течение нескольких недель упоминала в переписке с подругами мужчину, который пялится на нее, и создавала нужное впечатление. Все это была чушь, но я знал, что копы пронюхают об этом и устроят Грассли ад. Мне это представлялось справедливым воздаянием. Фрэнк сломал жизнь моей семье, теперь его очередь хлебнуть горя.

Так что да, несколько дней все будут гоняться за собственным хвостом, а я подолью масла в огонь, выступив перед репортерами с трогательным заявлением и предложив свою награду. После чего, предположительно, и деньги потекут в фонд вознаграждения.

Потом, когда на счету будет приличная сумма, Сара спустится к дороге, где ее подберет Мэнни. Она расскажет полиции, что ее схватили, бросили в багажник и увезли куда-то, где все это время держали с завязанными глазами, так что никаких деталей она сообщить не может. Мэнни изложит свою историю: он увидел, что кто-то бредет между деревьев, решил проверить и обнаружил Сару. Мы собирались представить все случившееся как неумелое похищение, закончившееся тем, что злоумышленник струсил и отпустил жертву.

Да, не самая правдоподобная история в мире. Но как только Сара вернется домой, а Мэнни признают героем, тот факт, что некоторые вопросы остались без ответа, уже не будет иметь значения. Мы, как семья, скажем, что благодарны за возвращение Сары и просто хотим жить дальше. Я огражу ее от любых властей, которые попытаются допрашивать ее дальше.

Я изложил все это Саре. Она, разумеется, была в ужасе. Во-первых, на базовом уровне, ей не очень нравилась идея прятаться одной в глуши. Но что еще важнее, ей было противна сама мысль о лжи и, как она выразилась, краже чужих денег.

Я пытался объяснить, что все будут давать лишь двадцать, может быть, пятьдесят «баков», и никто от этого не обеднеет. Делал упор на то, что она своим трудом заслужила такую возможность. И вообще, раз люди желали ей добра и жертвовали какие-то суммы, значит, о краже и речи нет.

Она осталась при своем мнении. Я не собирался заставлять ее, но пытался надавить. Сказал, что это может быть ее единственным шансом поехать в Джульярд. Сказал, что у нас нет таких денег даже близко. Сказал, что наша семья заслужила свой шанс.

Сара этим моим доводам не верила. Она не озлобилась, как я. Мир все еще был ее раковинкой; так или иначе, даже пропустив летнюю программу, она все равно своего добьется, найдет другой путь к успеху.

Сара сказала «нет». И потом, что еще хуже всего, добавила: «Мне жаль». Знала, что это раздавит меня. А потом ушла к себе наверх.

Я просидел всю ночь, до утра. Думал. Злился. Жалел себя, клял за то, что вообще предложил ей это. Других идей у меня не было. Я понимал, что подвожу своих детей. Мне было ужасно стыдно. Никогда я не чувствовал себя так отвратительно.

А потом – о, чудо! – Сара спустилась утром вниз, посмотрела на меня и сказала:

– Давай сделаем это.

Шок. Потом облегчение. Прилив сил. Вам надо понять, что те недели, после того как она согласилась и мы строили планы, были одними из лучших в моей жизни. Мы были вместе, у нас был один секрет на двоих. Мы работали, ездили за город, придумывали стратегию. Мы побывали в лагере, нашли место, где ее заберет Мэнни, отрепетировали историю, которую она расскажет полиции. Вместе в машине – наверное, лучшего места, чтобы по-настоящему сблизиться с подростком, и быть не может. Никакого зрительного контакта, какая-то музыка по радио, немного скучно – и ваши дети раскрываются.

И самое лучшее. Я представлял ее будущее, в котором она достигнет гораздо большего и будет жить гораздо лучше, чем я когда-либо. Это была мечта родителя.

Я не спрашивал, что заставило ее передумать. У меня были догадки, но я не мог заговорить об этом с ней. Я был слишком большим трусом. Даже сейчас… мне трудно об этом говорить.

Кое-что случилось за три или четыре месяца до этого. Сара увидела кое-что и, думаю, неверно истолковала. Ну, может, и не неверно, но недопоняла.

Была поздняя ночь. Я не мог уснуть, что в те времена было обычным делом. Я чувствовал, что забрел в тупик, и не видел выхода. У нас не было денег, счета, которые я тайком вынимал из почтового ящика, были просрочены. Херб сказал мне в магазине кое-что, что застряло комом в горле. Мы с Джанет сильно не ладили. Если честно, полный мрак. Единственный просвет – дети.

И вот я не сплю, брожу угрюмый и решаю прибрать кое-что в гараже. Раскладываю, перебираю коробки, выкидываю хлам и натыкаюсь на чехол с охотничьим ружьем. Я не пользовался им годами – не было ни времени, ни желания. Но я расстегиваю чехол и думаю, что могу заодно его почистить, а потом, может быть, продать.

Я достаю его, проверяю, всё ли в рабочем состоянии, и…

Слушайте, я не собирался убивать себя… клянусь. Не собирался. Но да, мне вдруг пришло в голову, что это возможный ответ. Если я не хочу просыпаться каждое утро и иметь дело со всеми теми же проблемами – что ж, вот он, один из вариантов. Еще раз: я не собирался убивать себя, да и ружье даже не было заряжено. Но я не удержался, мне нужно было почувствовать, как это, как я отреагирую.

Я перевернул его и засунул ствол себе в рот.

В этот момент услышал Сару. «Папа», – вскрикнула она, но шепотом. Я обернулся и увидел, что она стоит в дверях, напуганная, и плачет.

Я вскочил и попытался сказать ей, что просто дурачусь. Засмеялся, положил ружье и сказал:

– Видишь, ничего страшного, оно даже не заряжено.

Сара убежала к себе в комнату. И мы никогда больше об этом не говорили.

Вот вы спрашиваете, что заставило Сару передумать после того, как она сначала отказалась. Что заставило ее пойти на этот постыдный обман. Я уже не узнаю наверняка, но вот моя версия: думаю, после того как я изложил свой план, Сара тоже не спала всю ночь. Я представляю, как она ворочалась в постели. Она знала, в каком я состоянии. Знала, что я в отчаянии. Ужасно, когда твои дети видят это в тебе. Хуже этого ничего быть не может.

Я хотел верить, что Сара просто убедилась, что мы придумали хороший, разумный план. Но нет. Это была моя гордость, мои заблуждения. Я знаю, почему Сара это сделала. Слишком хорошо знаю. Она думала, что если не сделает этого, не согласится, то ее отец разнесет себе голову в гараже. И когда это случится, вина будет лежать на ней.

Сара – добрая душа. Она согласилась на этот ужасный план, думая, что спасает меня. Она на все согласилась бы ради меня.

И что?.. Вот он я, десять лет спустя. Все еще жив. А ее нет. Ну и где тут справедливость?