Глаза Кадзуо беспокойно забегали; он пытался понять истинный смысл вопроса Хагуро. Казалось, тот спрашивает из простого любопытства, но вдруг за его безразличным видом скрывается серьезный интерес?

В любом случае, это касалось тайны не только отца, но и, что важнее, всей их семьи. В тоне Хагуро не было насмешки, и вкупе со странным мрачноватым настроением за столиком это спасло Кадзуо от унизительного гнева, в который он обычно впадал. Наконец он взял себя в руки настолько, чтобы спокойно ответить на вопрос:

– А, вот вы о чем. Папа в последнее время немного на этом подвинулся. Я понятия не имею, о чем он думает.

Его небрежный ответ пресек развитие темы. Вскоре настало время ехать в ресторан, и Кадзуо отвез гостей в Акасаку.

Обычно на этом его обязанности заканчивались. Он ни разу не бывал на банкетах и встречах, которые устраивал Куроки, и гостей отправляли в гостиницы на арендованных машинах.

– На этом разрешите откланяться, – сказал Кадзуо перед входом в ресторан.

Хагуро попросил его немного подождать. Трое гостей вошли внутрь, а из прихожей появилась девушка и передала юноше слова Куроки:

– Господин Куроки просит вас поужинать в ресторане «Эдоя», это неподалеку, и подождать его там. Сказал, что потом у него к вам еще какое-то дело и он пошлет меня за вами.

Кадзуо не оставалось ничего другого, как поужинать одному в ресторане, расположенном в центре увеселительного квартала. Он знал, что ближе к ночи здесь будет не протолкнуться от гейш, но пока за столиками сидело всего несколько неприметных посетителей и сотрудники местной телекомпании, собравшиеся обсудить дела. Большинство столов, накрытых белыми скатертями, пустовало. Кадзуо заказал тушеную говядину и кружку пива «Лёвенбрау».

Сердце Кадзуо сжималось от непонятной тревоги. С той минуты, как он увидел Хагуро на вокзале, обычное невыразимое спокойствие, которое он испытывал среди людей, покинуло его. Чувство, что он другой и не несет никакой ответственности, даже подчиняясь, пусть и временно, законам этого мира, давало ощущение непередаваемого комфорта, подобного погружению в теплую ванну. Но при появлении Хагуро этот комфорт, это спокойствие мгновенно исчезли.

От этого человека и его спутников в лицо Кадзуо словно дул холодный ядовитый ветер, прилетевший откуда-то издалека. Он не понимал, что это означает. Ясно было одно: прежде ни в чьем присутствии он не испытывал ничего подобного.

Посланница Куроки все не приходила. Поев, Кадзуо остался сидеть за столом, опираясь на него локтями. Он массировал потный лоб и размышлял. Кадзуо был почти уверен, что раньше уже чувствовал такой неприятный внеземной запах. Той ночью, когда Куроки рассматривал звездное небо, Кадзуо показалось, что в пространстве между сверкающими звездами стелился едкий злой туман. Все звезды по-прежнему находились на своих местах, но при этом будто собирались в иные созвездия, предвещавшие что-то плохое. Это была лишь мимолетная мысль, которую он почти сразу забыл.

Поразмыслив, Кадзуо выдвинул гипотезу. Среди инопланетян, временно проживающих на Земле, были и другие виды, полностью отличные от семьи Осуги. Представители одного вида могли легко узнавать друг друга, но из-за темной пелены, застилающей им глаза, были не в состоянии распознать другие виды.

Если Кадзуо их видел, а они его нет, он, конечно, должен скрывать свои инопланетные корни, но при этом делать вид, что не заметил внеземного происхождения Куроки и троих из Сэндая. Это лучший способ защитить себя.

Полной уверенности у него не было, но различия между видами инопланетян он улавливал отчетливее, и это давало ему преимущество. Кадзуо понимал, что перед новыми знакомыми скрывать свое превосходство надо еще тщательнее, чем перед людьми. Возможно, у инопланетян зависть принимает более острые формы.

Изучая человеческую политику, Кадзуо понял, что столкнулся с новой политической реальностью и сущность этой реальности невероятно сложна и запутанна. Женщины для него были открытой книгой, тогда как политика – темным лесом. Разумеется, кое-что он понимал, но держал эти мысли при себе. Он понимал, что его используют в каких-то целях, и должен был притворяться, что эти цели ему известны. Чтобы скрыть свои знания, хватало улыбки, но когда нужно было скрывать то, чего он не знал, ему приходилось размахивать дубинкой. Кадзуо чувствовал, что дело близится к развязке, и нетерпеливо ждал этого момента, который вызревал из обмана, как великолепный сладкий фрукт.

«Просто до сих пор я этого не замечал. В нем нет ничего человеческого. Трудно поверить, но какой-то неведомый инопланетянин учит меня, как все устроено у людей».

С этой мыслью Кадзуо допил остатки давно остывшего кофе.

Стеклянная дверь ресторана отворилась, и на пороге появилась та самая девушка. Она перекинулась парой слов с молодым официантом, с которым явно была знакома, и подошла к Кадзуо:

– Извините, что так долго. Господин Куроки просит, чтобы вы немедленно пришли. Бедняга, вам приходится опекать таких неотесанных гостей.

Она взмахнула рукавом кимоно, словно разгоняя воздух вокруг себя. Этот легкий непринужденный жест не сочетался с ее пухлым белым лицом, на котором резко выделялись высокие дуги бровей. До ресторана, где Куроки принимал гостей, было полквартала. Девушка всю дорогу сторонилась автомобилей и шла вдоль стен домов, как кошка. Кадзуо шагал впереди и часто слышал ее неуместные оклики: «Осторожно, машина!»

* * *

Куроки был пьян, говорил громко, и казалось, что его высокопарные слова гулко падают на свежие зеленые татами с изящной парчовой каймой:

– Молодец, что пришел. Вот оно, новое поколение, наша надежда! – Он повернулся к Хагуро и продолжил: – Хагуро-сан, он отличный парень. Токио тоже изменился. И главная перемена – появились новые хорошие ребята. Чистые, старательные, скромные.

– Я всего день его знаю, но тоже так думаю. А вот в Сэндае студенты ленивые, но при этом слишком самоуверенные. Очень жаль.

Даже поддакивая Куроки, Хагуро критиковал своих далеких учеников, которые были о нем невысокого мнения.

Они сидели в традиционной японской комнате площадью около двенадцати татами. Горели свечи, и было светло как днем. Гостей развлекали пять гейш, и не успел Кадзуо сесть, как одна из них подошла и налила ему сакэ. Кадзуо впервые оказался в окружении гейш. Эти женщины знали себе цену; их набеленные щеки сияли при свете свечей. Каждый их жест был похож на танец, руки с плавным изяществом рассекали воздух.

«Они совсем не похожи на людей. Или это люди, пытающиеся превратиться в инопланетян», – размышлял Кадзуо.

– Наш новый гость еще несовершеннолетний, не так ли? – сказала немолодая гейша, стоявшая возле Кадзуо. – Не будет ли у меня неприятностей с законом, если я предложу ему выпить? Может быть, ограничимся невинным флиртом?

Не обращая ни на кого внимания, Куроки начал один из своих обычных длинных монологов:

– Настоящая причина, из-за которой я пригласил тебя сюда, связана с твоим отцом.

«Ну вот, началось», – подумал Кадзуо.

– Еще до встречи с Хагуро-сан я долго обдумывал этот вопрос. Хагуро-сан тоже над ним поработал, и мы много говорили на эту тему. К сожалению, я все еще не могу высказаться так ясно, как хотелось бы, но есть серьезные подозрения насчет движения за мир во всем в мире, в котором участвует твой отец. Подозрения политического свойства. Понимаешь, если твой отец пропагандирует это движение, не будучи инопланетянином, это подкрепляет подозрения. Если же он инопланетное существо, то он не осознает, какой опасности себя подвергает. В первом случае ничем помочь нельзя, а вот во втором… Я привлеку слишком много внимания, если приеду к вам в Ханно, поэтому Хагуро-сан любезно согласился помочь и поговорить с твоим отцом от моего имени. Мы очень беспокоимся о тебе, о твоем отце, обо всей вашей семье. Поэтому я хочу, чтобы ты сейчас рассказал о тайне происхождения твоего отца.

Кадзуо хранил молчание. Он прекрасно понимал, что находится в выгодном положении, – козырная карта была у него.

Гости из Сэндая смотрели на него пристально и сурово. Кадзуо чувствовал, что Куроки жаждет получить ответ, поэтому сдержанно произнес:

– Я прекрасно вас понимаю. Но мне кажется, вы исходите из того, что я любящий сын, и взываете к моему чувству сыновнего долга. А что, если я не испытываю никакой привязанности к родителям? В таком случае мне будет все равно, если отец окажется под политическим подозрением.

– Интересно, – парировал Куроки. – Получается, что у вас с отцом разные жизненные пути и вы не ладите? Если так, значит, ты человек, а твой отец…

– Мне нечего сказать, – отрезал Кадзуо.

В комнате повисла необычайно тяжелая тишина. Гейши смотрели широко раскрытыми глазами и растерянно сжимали в руках бутылочки сакэ. Гости из Сэндая не сводили глаз с Кадзуо, боясь пропустить малейшую перемену в его лице. Некрасивый здоровяк даже слегка вздрагивал.

«Эта тайна будет дорого стоить!» – мысленно воскликнул Кадзуо. Он думал, что само слово «инопланетянин» вызывает лишь глупое хихиканье, но ошибся. В этом вопросе оказался прав его слабовольный отец.

Теперь, когда со слова «инопланетянин» сошел налет комичности, оно обрело невероятно высокий и загадочный статус. Это слово в одно мгновение вернуло былое великолепие и превратилось в невидимую корону, стоящую на черном лакированном столике. Вокруг него столпились политика, экономика, академизм. Через авторитет Куроки это слово проникло во все уголки человеческой жизни – в хлеб, в цветы, леденцы, велосипеды, швейные машинки, кошек и тараканов.

И вот он, бледный юноша с посредственным интеллектом, оказался втянут в игру могучих сил. Букетик фиалок на девичьей груди превратился в грозное оружие в борьбе за власть… Что же произошло? Все здравые и благородные идеи, над которыми люди так усердно трудились и которые разложили по ящикам, вдруг прямо на его глазах перевернулись с ног на голову.

Даже инопланетянин, такой как Кадзуо, был не в силах понять причину столь внезапной трансформации. А где-то мерцали бесчисленные звезды…

Перед мысленным взором Кадзуо возник нос отца, холодный, изящный, с высокой переносицей. «Что за нелепый у тебя нос! Глупее не придумаешь. Я сделаю из твоего стариковского носа настоящую трагедию. Ты сам этого хочешь». Он направил на отца отвращение, которое всегда испытывал к своему невыразительному и слишком доверчивому лицу. Кадзуо собирался преувеличить значимость отцовской тайны, чтобы продать ее как можно дороже, и тем самым торжественно предавал его.

Кадзуо протянул гейше пустую чашечку. Она удивилась просьбе юноши, но быстро наполнила чашечку до краев, не пролив ни капли бледно-желтого сакэ. Кадзуо выпил залпом, как это делают обыкновенные земные парни, и пылко произнес:

– Даже если я плохой сын, мне все равно нужна смелость, чтобы раскрыть важный секрет отца, хотя это и позор в глазах общества. Хорошо, Куроки-сан, я расскажу, но только если вы согласитесь на два условия. Во-первых, вы немедленно назначите меня своим официальным секретарем. И во-вторых, когда в будущем я буду баллотироваться в парламент, вы уступите мне свой избирательный округ. Если принимаете мои условия, я буду говорить.

– Ого! Не многовато ли просишь? – уперся Куроки. – Но хорошо, пусть будет по-твоему.

– Значит, договорились?

– Да. С завтрашнего дня станешь моей правой рукой. Что касается избирательного округа, напишу бумагу позже.

– Хорошо. Тогда я расскажу. Да, мой отец инопланетянин. Об этом знает только семья. Он… прибыл с Марса.

Кадзуо не сводил глаз с Куроки, в то время как трое гостей, вызывавшие у него отвращение, переглянулись, пошептались о чем-то, и один из них тихо произнес:

– Вон оно как…

Уловив, что обстановка разрядилась, гейши принялись быстро наполнять чашечки сакэ. Для Кадзуо эта суета звучала, как фейерверк посреди бела дня. Шум отражался от клубов полупрозрачного желтоватого дыма, проникал в мозг и нехотя там оседал.

– Куроки-сан! – громко спросил Кадзуо, как будто только что пришел в себя. – Правильно я понимаю, что вы обратили на меня внимание лишь потому, что я сын человека, который вас интересовал с самого начала?

– Не глупи! Просто ты парень с будущим. Не выношу левых из Всеяпонской студенческой федерации. И ультраправых тоже. Я вижу в тебе человека, который в дальнейшем может взять на себя ответственность за страну, – искренне ответил Куроки.

* * *

Семнадцатое апреля выдалось на редкость солнечным. В доме Осуги поужинали еще до наступления темноты. Отец и мать вместе с Акико сидели в ее комнате на втором этаже и любовались весенним закатом – окна здесь выходили на запад.

После возвращения из Канадзавы Дзюитиро обращался с Акико еще мягче. Хотя она носила в себе новую жизнь, ему казалось, что он заботится о человеке, который близок к смерти. Решив оставить ребенка, Акико бросила учебу, заперлась дома и посвятила себя работе в Обществе вселенской дружбы. О Кадзуо, который теперь редко появлялся дома, они не говорили и редкими минутами общения после ужина наслаждались втроем.

После того как Дзюитиро сбивчиво рассказал о том, что узнал в Канадзаве, тошнота у Акико прекратилась, тревожность рассеялась. В глазах отца спокойствие на лице дочери, ее походка, движения с каждым днем добавляли ей святости. Ее красота, прежде холодная, полная кристального презрения, теперь была пронизана томным безмятежным теплом, как полноводное озеро, омывающее траву на берегу. Ее нежное лицо и каждое слово будто светились далеким сакральным смыслом, неспособным ранить душу. Теперь Акико много смеялась. Но, прислушиваясь к ее смеху, Дзюитиро улавливал чистые и печальные отголоски, приводившие его сердце в трепет.

Солнце постепенно скрывалось за блеклыми улицами Ханно. Родители и дочь облокотились на перила веранды и смотрели на запад, любуясь закатом, который мог стать последним в бесчисленной череде заходов солнца. Светило растворялось в вечерних облаках, затмеваемое туманными лирическими вздохами людей на Земле.

Акико рассеянно листала книгу о небесных мифах и легендах, которую отец порекомендовал ей для подготовки к родам. Дзюитиро с презрением относился к земной астрономии, переполненной неточностями, но верил, что изображения, в прошлом предоставленные инопланетянами, легли в основу мифов и легенд. Акико понравилась легенда американских индейцев о звездной деве, где упоминались звезды из созвездия Короны[70]. Охотник по имени Белый Ястреб увидел двенадцать прекрасных сестер, спустившихся с неба в большой серебряной корзине, и влюбился в одну из них. Девушка стала его женой, но вскоре затосковала о своей небесной обители и, превратившись в звезду, вернулась домой.

Иёко беспокоилась, что ее брошенная мужчиной дочь, баюкая на руках новорожденного ребенка, может погрузиться в мечты, навеянные этой сказкой. Акико обманул человек, и ей стоило больше узнать о том, что представляют собой люди. Но муж категорически запретил ей говорить с дочерью на эту тему, поэтому Иёко не могла дать ей совет.

С другой стороны, годы совместной жизни приучили ее не беспокоиться о муже. За последнее время Дзюитиро очень похудел, что неудивительно, учитывая, сколько работы и забот на него свалилось.

– Папа, ты стал очень привередлив в еде, – вдруг звонко сказала Акико.

– Пожалуй, я устал от земной еды.

– Ерунда какая! – сказал Иёко, заподозрившая мужа в том, что он умаляет ее кулинарные способности. – Земля – планета, где вкусной еды в изобилии.

– Не в этом дело. Постепенно я вспоминаю неописуемо сладкую небесную пищу, и это отвращает меня от пищи земной. Я говорю о белой, сухой, ароматной еде, похожей на цветочные лепестки. Она падала с неба по ночам и повисала на ветвях деревьев. Одного лепестка хватало, чтобы вернуть бодрость, а трех хватало для насыщения. Из чего же они были сделаны?.. Марсиане никогда не готовили еду, в палисадниках перед домами выращивали огоньки, вроде маленьких красных цветов на клумбах, просто для красоты. Такие цветы опасны: если дотронуться до них, можно обжечься. Мы называли эти огоньки проворными красными шипами. Но если поднести к ним блюдце с маслом, милые цветочки весело взлетали на него, как ручные воробьи. Они были готовы следовать за нами куда угодно.

Солнце почти скрылось, и пустые улицы внизу наполнялись велосипедными звонками, криками играющих детей, которых матери никак не могли зазвать домой, звуками рожка продавца тофу, воем электропилы на лесопилке за перекрестком, где шла сверхурочная работа, песнями, доносившимися из включенных телевизоров. В весеннем воздухе шум вечернего города звучал приглушенно, словно обернутый фланелью. На этом фоне выделялась только высохшая до белизны пыльная дорога.

В этот момент со стороны храма Инари раздался скрип тормозов. Из окна была видна только часть остановившегося там блестящего черного автомобиля. Из него вышли трое мужчин, встали рядом и принялись обсуждать что-то, разглядывая большой лист бумаги, похожий на карту. Один из них был худой, другой – коренастый и крепкий, третий – очень высокий. В конце концов они направились к дому Дзюитиро. Их мрачные лица четко различались в сумерках угасающего дня.

От одного взгляда на этих людей Дзюитиро побледнел. Его глаза широко раскрылись от страха, пальцы, вцепившиеся в оконную раму, задрожали. Силы покинули его, худые плечи поникли.

– Папа, что случилось?

– Какой кошмар! Это ужасно! Я боялся, что однажды такое произойдет!

* * *

Трое приезжих из Сэндая ждали в гостиной и шепотом злословили.

– Ну что тут скажешь? Можно подумать, мы попали в дом какой-то местной знаменитости. В Сэндае тоже таких хватает. Но в такие обшарпанные комнаты приглашают гостей только в очень богатых семьях. Они же скрывают свое богатство. После лекций хозяин наверняка неплохо нажился на взносах почитателей… Но встретиться согласился, и это хорошо. Похоже, звание на моей визитке сработало, – сказал вечный доцент.

– Если пустить все на самотек, он точно прославится. Надо пресечь это на корню, пока не поздно, – заявил парикмахер.

– Кадзуо говорил, что у него есть младшая сестра. Интересно, что за штучка? Если я пересплю с ней, наверняка она покончит с собой. Но судя по нескладной мамаше, которая нас встретила в прихожей, рассчитывать особо не на что, – высказался банковский клерк, который взял несколько дней отпуска, чтобы поехать в Токио.

Дверь отворилась, и появился Дзюитиро в шелковом кимоно стального цвета с узорами в форме шестиугольников. Его изможденное бледное лицо поразило непрошеных визитеров. Очки на носу с высокой переносицей, через которые он рассматривал посетителей, тускло поблескивали, как лужицы воды в лунную ночь. Он сел в кресло, взял из серебряного портсигара на столе сигарету и придвинул портсигар к гостям.

– У вас ко мне какое-то дело? – тихо спросил Дзюитиро.

– Ничего особенного. Вряд ли даже можно назвать цель нашего визита делом, – вежливо ответил доцент. Его потрясло, что Дзюитиро выглядел таким же изнуренным, как он сам. Хагуро пришло в голову, что каждый из них надеялся, что сможет избавиться от этой усталости. – Просто вы человек очень известный, у нас в Сэндае в том числе, поэтому нам хотелось поговорить с вами.

В дверь постучали – Акико принесла чай и сладости. При виде дочери Дзюитиро у всех троих перехватило дыхание – настолько она была хороша в своем черном платье. Едва она вышла, Курита произнес:

– Полагаю, ваша дочь человек. Такая нечеловеческая красота бывает только у людей.

– Все верно. Моя дочь человек. – Дзюитиро впервые улыбнулся. Он уже догадался, зачем явились незваные гости, и, успокоенный тем, что они ошиблись с выводами, без труда разыграл свой козырь. – В этом она от меня отличается.

– Вы сразу перешли к делу, это облегчает разговор. – Доцент глотнул чаю и сжал губы. – В конце концов, мы пришли, чтобы вместе, как соратники-инопланетяне, подумать, что делать с людьми. Кстати, Осуги-сан, вы ведь прибыли с Марса?

– Ах, вам и это известно! А вы?

Парикмахер отбарабанил ответ, будто выучил его наизусть:

– Мы с неизвестной планеты из системы Шестьдесят первой Лебедя.

– Лебедь… Не самое благоприятное место.

– Ну, с человеческой точки зрения не такое уж неблагоприятное, – мрачно усмехнулся доцент. – Мы прибыли, чтобы принести человечеству истинный покой.

– Вы проделали долгий путь, чтобы помочь. Очень благородно с вашей стороны, – ответил Дзюитиро. – Но не лучше ли предоставить Солнечной системе самой решать свои проблемы?

– Это будет весьма прискорбно для людей. Из любви к человечеству мы не хотим, чтобы оно продолжало вести себя так безрассудно. В отличие от вас, мы не ставим невыполнимые условия и не хотим сохранять его любой ценой.

– Невыполнимые условия – это что?

– Например, этот «мир», о котором вы говорите. Впрочем, сразу перейду к делу и буду с вами откровенен. Давайте сегодня вечером просто поразмышляем о человечестве и обсудим, как с ним поступить? А выводы и потом не поздно сделать.

– И потом не поздно… – тихо повторил Дзюитиро.

В наступившей тишине его голос взлетел к необычайно высокому для небольшой гостиной потолку, где вокруг молочно-белого абажура, на котором с прошлого лета чернели прилипшие останки насекомых, мягко клубился дым от сигарет пришельцев.

– Я много размышлял над недостатками и пороками людей, перед тем как составить мнение о них, – заговорил доцент сдержанным тоном ученого-исследователя. – У людей есть три роковых недостатка, которые еще можно назвать роковыми болезнями. По-немецки это называется Sorge – забота, беспокойство, тревога. Беспокойство о вещах и обстоятельствах, беспокойство о людях и беспокойство о Боге. Если бы человечество могло отбросить эти заботы, оно, возможно, сумело бы избежать гибели. Но, насколько я могу судить, эти три недуга неизлечимы… Поговорим о том, как возникают эти болезненные состояния. Во-первых, беспокойство о вещах. С детства люди бережно хранят гнутые гвозди, оторванные кнопки и пуговицы, красивые камешки и прочие пустяки. Когда они идут в школу, у них появляется интерес к пеналам, ранцам, ластикам, бейсбольным перчаткам, игрушечным лазерным пистолетам и так далее. Взрослые переключаются на автомобили, одежду, революции в других странах. Женившись, переходят к трубкам, газонокосилкам, канцелярским принадлежностям, которыми каждый день пользуются на работе, а главное – к деньгам и ценным бумагам. Для того, что называется человеческой жизнью, требуется множество вещей. Подумайте, сколько пустых коробок, тесемок и кисточек скапливается у замужней женщины. Пресытившись вещами, от которых есть хоть какая-то практическая польза, люди начинают коллекционировать произведения искусства и антиквариат. Или же у них в разной форме проявляется любовь к природе. Для людей даже природа со всей флорой и фауной – это своего рода вещь… Самые любимые вещи после смерти человека кладут вместе с ним в гроб и сжигают. А большинство вещей, к которым умерший проявлял интерес, продолжают существовать и после его смерти. Таким образом, нравится нам это или нет, приходится признать, что вещи, которыми люди дорожили и пользовались, живут дольше владельцев. Конечно, многие вещи используют каждый день, они выходят из строя, и, хотя людей постоянно окружают вещи с ограниченным сроком жизни, люди умирают, так и не увидев, как этим предметам приходит конец. Честно говоря, концентрационные лагеря нацистов показали, что единственная материальная ценность, которую можно получить от человека, – это мыло, щетки и, в лучшем случае, абажуры для ламп. Ни один человек после смерти не способен превратиться хотя бы в электрический вентилятор… Понимаете? Я описываю не только материальные свойства Земли как небесного тела, но и триумф неорганической материи. Люди любят собираться в группы, но они не могут избавиться от бессознательного чувства одиночества, рожденного из понимания того, что «жизнь» – просто исключение, подтверждающее космические правила. Люди особенно привязаны к предметам, к неорганической материи. Золотые монеты и драгоценности олицетворяют собой холодное бездушие, противоположное человеческой жизни и жизненной силе; тем не менее люди посвящают себя лихорадочной погоне за этими вещами, придавая им свойственные человеку цвета и дурные запахи. Вскоре люди привыкают к вещам, начинают получать от них удовольствие и даже обнаруживают нечто человеческое в движении и порядке вещей. Идет ли речь об органической материи, о живой кошке, о происшествии, случившемся по вине человека, или даже о самом человеке, обрести душевный покой можно, лишь определив свойства объектов. Это происходит потому, что определенные свойства, приписанные вещам, показывают их бренность и создают видимость «счастья», в котором смешиваются представления человека о постоянстве и его воля… Таким образом, человеческая тревога по поводу вещей сводится к постоянному желанию избежать необратимости времени. Джентльмен с любимым зонтиком, купленным тридцать лет назад в Лондоне, или женщина в модном купальнике этого лета. Тридцать лет или один месяц люди чувствуют себя спокойно, привязываясь к материальному воплощению времени… По сути, попытки человека контролировать материальное в итоге всегда оканчивались победой материального. Если бы это было не так, разве осталось бы на Земле столько отвратительных памятников, зданий и гробниц из камня, бронзы и железа? В довершение всего люди смогли частично изучить природу материи и открыли ядерную энергию. Водородная бомба – самое парадоксальное достижение людей, и сейчас они называют эту опасную вещь вершиной «человеческой» мысли… Нет необходимости подробно объяснять, как возникла это извращенная идея. Постоянное беспокойство людей о материальном привело к тому, что они до такой степени подражают внешнему виду вещей, что стремятся превратить в вещи даже самих себя и человеческие отношения. Им кажется, что лишь так они будут счастливы. Приведу один пример. В наши дни самая прекрасная дружба – между человеком и собакой, тогда как отношения между людьми сведены к общению в разных комитетах и комиссиях. С другой стороны, водородная бомба представляет собой окончательную форму человечества. Это происходит потому, что современные люди, похоже, утратили способность к подражанию, и каждый человек в современном мире вынашивает заведомо безнадежные мечты о том, как все должно быть… Эта бомба обладает исключительной, сокрушительной, колоссальной, неизмеримой мощью, а также одной простой, самой современной и самой интеллектуальной целью. Это разрушение. Другой цели у нее нет. Она живет лишь настоящим, здесь и сейчас, не принадлежит прошлому или будущему и, что самое главное, – прекрасна, как фейерверк. Идеальная форма для «человеческой» мысли. Ее единственная цель – разрушение всех и каждого. Похоже на куплет из красивой песни, правда? Ее единственная цель – уничтожение всех и каждого… В какой-то момент люди не устоят перед желанием поцеловать этот образ воплощенного человечества. Поскольку результат необратим, они будут вечно танцевать вокруг него. Однако неизбежно наступит время, когда они не смогут удержаться и захотят поцеловать ногу этого «человека». Позвольте пояснить. В какой-то момент люди неизбежно прижмутся губами к этой ноге. Одно прикосновение губ к закрепленной на ней изящной кнопке легко отправит водородную боеголовку в утреннее небо. Ах, снова эти кнопки. Человек и кнопка. Идеальная сущность! Может быть, та самая оторвавшаяся кнопка, которую человек бережно хранил с детства… Но это еще не все. Некоторые сентиментальные гуманисты склонны до самого конца относиться к водородной бомбе как к «вещи». У людей не все в порядке с головой, поэтому они не исключают, что, если постараться, даже этого «последнего человека» можно считать вещью. В конце концов, люди всегда так поступали. Но есть одна проблема – водородная бомба все еще остается незавершенной вещью. Люди могут гарантировать себе счастье, только если живут среди вещей завершенных. В этом вопросе меньше всех готовы к компромиссу те самые гуманисты, тем более когда речь заходит об их любимых курительных трубках и спортивных пиджаках с кожаными заплатами на локтях. В какой-то момент эти люди непременно признают водородную бомбу завершенной вещью. Что я имею в виду под завершенностью? Просто нажатие на кнопку.

Дзюитиро сидел молча, с отвращением опустив голову, зато парикмахер зааплодировал Хагуро, хлопая своими потными ладонями.

– Вы совершенно правы, профессор. Например, почему я дорожу своей женой и детьми, люблю свою замечательную семью? Потому что я инопланетянин. Будь я человеком, все сложилось бы иначе. Всем известно, что люди, особенно из богатых и знаменитых семей, холодны и безразличны; мужчины, соблазняя женщин, относятся к ним как к вещам. Они говорят, что женщины на это клюют. Ниже падать некуда. Но, даже соблазняя женщину, надо уважать ее как человека, относиться к ней с теплом и любовью. Мне, конечно, не до того, времени нет, мое дело – жена и дети.

Хагуро оставил без внимания рассуждения приятеля и продолжил:

– Второе – беспокойство о людях. Считается, что непосредственным проявлением этой болезни является сексуальное влечение. Однако источник человеческого беспокойства – совсем не плотские желания. На самом деле оно позволяет заглянуть в сумеречный мир между размножением и разрушением… Ладно, отложим человеческую похоть в сторону. Меня поражает, что люди с рассвета до заката интересуются себе подобными. Почему? Зачем? Каждое утро газеты пестрят человеческими историями, в телевизоре люди так и мелькают. Везде люди, люди… Когда на экране случайно появляется какое-то животное, им сразу приписывают человеческие черты, чтобы сделать привлекательнее. Люди говорят только о людях. Даже когда речь заходит о природных явлениях вроде землетрясений, цунами или цветения сакуры, разговор всегда сводится к прибылям и убыткам для людей. И ничто не радует людей больше, чем разговоры о чьей-то смерти или убийстве… Таким образом, всеобщий неподдельный интерес вызывают лишь человеческие проблемы. Астрономия, математика, физика, химия… Все это остается уделом горстки специалистов, а массы вовсе не увлекает. Когда же дело касается «политики», которая так возбуждает массы, то в какую бы теорию или форму ее ни облекли, это все люди, люди и люди, от начала и до конца… Например, представим банкет, где гости получают удовольствие от взаимной заинтересованности друг в друге. Льются речи, идет обмен эмоциями, все довольны и счастливы. Возникает ощущение, что все они старые друзья с самого начала времен, как будто все слилось вместе и все у них общее. Но тем временем угощение, которое они берут с одних и тех же тарелок, и вино, наливаемое из одних и тех же бутылок, проходят через непроглядную мглу пищевода каждого человека и опускаются в мрачные глубины желудка. Процесс пищеварения у всех индивидуален, не связан с пищеводами и желудками других людей. Предположим, за столом собралось восемь человек. Значит, есть восемь выделительных систем, невидимых при ярком свете свечей, и у каждой системы свои темные проводящие каналы… Другой пример. Произошла авария. На асфальте лежит молодая женщина, ее бедра обнажены. Ночь. Идет дождь. Его капли смешиваются с кровью, струящейся по бедру женщины, из-за чего кажется, что на ней новые колготки в красную сеточку.

– Точно! Вы правы! Все люди – это фонтаны крови. Если фонтан не выбрасывает кровь при жизни человека, значит он сломался и иссяк. Голуби подлетают к людям в поисках фонтана и улетают разочарованные. Даже милые белоснежные голуби любят окрашивать крылья красной кровью! – взволнованно перебил Хагуро молодой банковский клерк, которого вдруг потянуло на лирику.

– А собравшиеся на месте аварии зеваки, – невозмутимо продолжал доцент, – со смесью недоумения и восторга глазеют, как страдает девушка. Все знают, что ее страдания никому не передадутся, и каждый переносит страдания по-своему, на особых «условиях»… Интерес человека к другим людям всегда принимает одну и ту же форму. Люди существуют в одинаковых условиях, но при этом уверены, что у человечества нет общей боли, нет единого желудка. Вам хорошо известно, как быстро женщины забывают боль, испытанную при родах, и при этом убеждены, что таких тяжелых родов больше ни у кого не было. Каждый человек искренне верит, что его собственный опыт старения, болезни и смерти не имеет отношения к остальному человечеству… Люди с удовольствием признают универсальность и общий дух, когда речь идет о таких незначительных вещах, как политические лозунги, идеи и тому подобное. Безобидные и бессмысленные вещи, вроде замшелой старой архитектуры и произведений искусства, легко причисляют к культурному наследию, общему для всего человечества. Но когда дело касается страданий, начинаются проблемы. Если у политического лидера в разгар важной речи начинают болеть коренные зубы и у десятков тысяч слушателей происходит то же самое, это создает проблемы… Люди бесконечно обсуждают, слушают и смотрят на других людей, потому что это лучший способ смягчить условия человеческого существования. Люди терпят существование героев, поскольку знают, что герои испражняются так же, как все остальные… Люди лихорадочно ищут других людей, потому что хотят сказать либо «Мы все одинаковые», либо «Хорошо это или плохо, но мы все разные». Чтобы признать либо однообразие условий существования, либо чувственную реальность каждого индивида… Назовем первый тип людей А, второй – Б. Те, кто относится к первой категории, превозносят идею всемирного содружества. Начнем с того, что их мысли не выстраданы, они со спокойным сердцем подчиняются идее универсальности и проповедуют единство, которое на самом деле отрицает реальное совместное существование. «Люди всего мира, объединяйтесь!» «Искореним расовые предрассудки!» Все эти заблуждения исходят из среды типа А. Сколько бы рук вы ни пожали, если белый человек не боится, что боль в желудке чернокожего может передаться ему, какой толк от этих рукопожатий? В концепции всемирного содружества есть что-то бесчувственное, но при этом необычайно слащавое. Кстати, основополагающие идеалы всемирного содружества неизбежно приведут к пугающему концу. Поскольку эти идеалы опираются на принцип универсальных условий человеческого существования, общее сознание постепенно придет к выводу, что не способно мириться с обособленной болью, дискомфортом и пустыми желудками. Для нетерпеливых людей всемирное содружество – все равно что есть дерьмо. Люди поймут, что встречать одинокую старость в таком содружестве несправедливо. Почему нельзя передать свою старость радостной молодежи? Люди сочтут невыносимым, если их навечно запишут в предатели только за то, что они отвергли концепцию единства. Ведь во всемирном содружестве люди все должны делать вместе – рождаться, стареть, умирать. Разве не так? Если универсальные условия существования являются единственным идеалом, лежащим в основе огромного государства, в какой-то момент государство должно будет представить этому доказательства. Но люди не вынесут возвращения к одиночеству и страданиям своего чувственного существования. Получается, в конце концов будет создано мировое государство, в котором, по сути, можно не обращать внимания на такие вещи, не замечать их… И здесь на повестку дня выходит политика мгновенного и единовременного тотального уничтожения, самого масштабного в истории. Это единственное доказательство человеческой силы, которое может предоставить всемирное содружество, и единственная возможность добиться всеобщего признания универсальных условий существования. Когда человек сравнивает страдания попавшей в аварию женщины с личными универсальными условиями существования, он может лишь смутно определить взаимную связь с помощью воображения. Но с водородной бомбой воображение не нужно. На этот раз страдания отдельных людей повсеместно закончатся… Люди уже изобрели водородную бомбу как средство мгновенного и одновременного уничтожения мирового сообщества. Для этого не потребуется много времени и усилий. Бомбы нужно просто разместить в стратегических точках на Земле, и главы государств должны будут – торжественно или небрежно – нажать на кнопку. Это как бросить гирлянду во время церемонии спуска корабля на воду или сделать бумажного голубя. В одно мгновение голуби взмывают в небо и купаются в рассветных лучах. Конец… А теперь возьмем тип Б. Те, кто входит в эту категорию, признают чувственную реальность отдельного индивида. Ими движут идеалы национализма, связанные с национальной и расовой идентичностью. Иными словами, их идеология основана на боли. В отличие от общества в целом, их идеи, как бы это ни тревожило, не связаны с разрушением и пугающе здравы. В их основе лежат хороший аппетит, сексуальное влечение, зудящая неудовлетворенность, и, главное, они готовы с радостью пролить кровь. У них самих воображения нет, зато они умеют взывать к чужому воображению… Поскольку они верят в такие вещи, которые нельзя передать другим, они, случается, забывают об универсальных условиях существования. И если они путают героев с богами, почему бы им не принять возникшую у них чесотку за проявление высшего смысла, за чудо? Под чудом я имею в виду индивидуальную чувственную форму, преобразованную в универсальную. Например, человек ножом протыкает себе кожу и подпрыгивает от боли. Если это самое большое исключение в истории человечества, что это, как не чудо?.. Однако инстинкт самосохранения обеспечивает этим людям неограниченную защиту. Такой инстинкт с детства внушает человеку абсолютную уверенность в своей безопасности, веру в чудо: «Что бы ни происходило, со мной ничего не случится». Окажется человек под градом пуль – только его ни одна не заденет. Попадет в железнодорожную аварию – только он не пострадает. Упадет самолет – только он выберется невредимым из-под горы обугленных трупов. Причина в том, что чувственная реальность каждого человека – это нечто незаменимое, более ценное, чем самый дорогой бриллиант. И единственное в мире, что невозможно разрушить… Скоро идеям, зародившимся в лагере Б, предстоит опасный эксперимент. Чудо необходимо подтвердить. Незначительный инцидент наводит на мысли о серьезном разрушении, и масштаб разрушений будет нарастать, как снежный ком. В конце концов, дойдет до того, что даже при угрозе уничтожения всей цивилизации люди типа Б все равно будут представлять себе сценарий, при котором спасется лишь один человек или одна нация одного государства. Нет картины привлекательнее и заманчивее. В такой ситуации единственное, что нужно сделать, – это нажать на кнопку. Да, именно так. Тип Б просто должен нажать на кнопку.

Курита, который уже какое-то время слушал Хагуро, надув губы, не дал ему договорить:

– Профессор! Мне не нравится, что вы исключили сексуальное желание. Больше, чем уничтожить человечество, я хочу уничтожить всех баб. Даже когда они лежат на спине с раздвинутыми ногами, они бесконечно презирают мужчин, но мы все равно хотим с ними размножаться. Человечество – это зло и мрак.

– Ты говоришь о женщинах, но жен и матерей это не касается, – вставил свое слово парикмахер. – Взять человеческих женщин. Если мужья хорошие, они уважают своих жен. Хотя и между ними случаются ссоры.

Не обращая внимания на эту болтовню, доцент продолжил излагать свою теорию Дзюитиро, который слушал его молча и кивал.

– Итак, третий роковой недуг человека – беспокойство о Боге… То, что мы называем Богом, весьма хитроумное изобретение. Девяносто процентов знаний, накопленных человечеством, остается людям, десять процентов переданы в управление Богу. Место, где человеческое знание сливается с пустотой или небытием, передано в руки этого управляющего. Из такого хитроумного расчета и возник Бог. Люди не вынесли одиночества на страже границ человеческого знания, и призванные ими наемники взяли на себя роль охранников в обмен на невероятно щедрые подношения и почитание. По мере расширения границ человеческих знаний пограничные заставы отдалялись. Жители столицы больше не видели лица наемников, но при этом были убеждены, что наемники по-прежнему находятся на своих заставах и обеспечивают безопасность людей. Люди вспоминают об этом каждый раз, когда видят далекий багрянец рассвета. Они представляют себе белобородых наемников, которые трубят в трубы в далеких казармах и выстраиваются в шеренги на плацу перед рассветом, представляют отполированные наконечники их копий… Люди любят описывать Бога как воплощение Истины и Справедливости. Но Бог – это не Истина и не Справедливость. Он даже не Бог. Он не более чем управляющий, призванный сохранять зыбкую грань между человеческим знанием и небытием и стирать границу между реальностью и нереальностью. Дело в том, что пропасть между бытием и небытием для людей невыносима. Как только в сознании человека возникает понятие абсолюта, разрыв между относительностью всех вещей в мире и этим абсолютом становится непреодолимым. Каким-то образом где-то далеко-далеко охранники этой пограничной линии будто бы связывают воедино мир относительности и абсолюта. Единственное их оружие и защита – тяжкий труд людей и дань, которую они платят… Эти наемники упорно трудятся уже тысячи лет, и люди никогда не теряли связи с ними. Философы-схоластики договорились до того, что человек – всего-навсего ограниченное фальшивое создание, а подлинное бытие есть только Бог. Но вдруг наемников не существует? Страха перед этой неизвестностью было достаточно, чтобы заставить работать слабую силу человеческого воображения… Но что, если все наемники исчезнут? Небытие немедленно прорвет границу, разрушит города, воздвигнутые человеческим знанием, затопит дома в столицах по самые окна. Когда утром люди проснутся, умоются и откроют окна, они увидят только небытие. Стоит человеку поскользнуться на лестнице, спускаясь со второго этажа, как он полетит вверх тормашками в бездну. Поднимет крышку бочонка с солениями – и на него уставится черное небытие. Попробует поставить в вазу цветы – окажется, что у нее нет дна и цветы летят в небытие… Все приведет в небытие. Пошлете телеграмму – ее доставят в небытие, и она там исчезнет. Поезд отойдет на рассвете со станции – и умчится в небытие, чтобы никогда не вернуться. Людские голоса превратятся в вечное эхо, небытие впитает каждый крик, как промокательная бумага впитывает чернила. Убийцам не придется беспокоиться, что делать с телами своих жертв. Достаточно выбросить труп в открытое окно, и он скользнет в небытие… Такова суть опасений человека и высокая цена, которую работодатели вынуждены платить наемникам. И люди всегда с удовольствием слушали фальшивые отчеты стражей границы. А те просто управляют делами и посылают лживые доклады о том, как храбро и решительно сражаются в бесконечных локальных стычках… Так в целом выглядит паутина лжи, опутывающая человеческую культуру, в центре которой стоит Бог. Благодаря своим отношениям с Богом люди каким-то образом избегали прямого столкновения с небытием и абсолютом. Поэтому даже сейчас они почти ничего не знают о небытии в его истинном смысле. Гуманизм до сих пор цепляется за глупую веру в то, что всеразрушающий принцип небытия не мог возникнуть внутри человеческой культуры, что человеческое знание неспособно породить небытие… Но так ли это на самом деле? Что такое небытие? Это когда человек, спускаясь со второго этажа на первый, шаг за шагом погружается в бездну. Он пытается поставить в вазу цветы и в итоге отправляет их в пропасть. То есть, когда человек совершает сознательное целенаправленное действие, это действие прерывается, цель теперь недостижима, и он погружается в бесконечную, беспредельную бессмысленность. Человек ныряет в нее, словно всегда этого желал. Каждая маленькая оплошность поглощается огромным океаном разрушения. В человеческом мире это давнее и обычное явление. В этом и заключается суть небытия… Такое происходило повсеместно с начала двадцатого века. Но люди, по-прежнему не зная истинной природы, все еще верили, что их хранит Бог, те самые стражи границы. Все эти мелкие события, повторяющиеся повсюду, можно считать эскизами небытия. Наука и технологии с пугающей точностью зажгли фитиль небытия. Но наука и технологии не так рациональны, как думают люди. Скорее, это абстрактная форма непрозрачного импульса, систематизация человеческих кошмаров со времен алхимии. Когда люди внезапно видят во сне монстра, наука и технологии предлагают доказательства, что на самом деле они предвидели появление этого монстра. Наконец наступает день, когда небытие, в котором уже погрязли люди, вспыхивает. И расцветает безумная гигантская роза, небытие, впервые выращенное рукой человека, – водородная бомба… Но люди все еще верят, что за управление небытием отвечает Бог, поэтому они спокойны, нажимая на ядерную кнопку. Они крестятся, молятся, полностью снимают с себя ответственность и без колебаний жмут на кнопку. Что бы ни происходило и какое бы из трех направлений мы ни взяли, люди неизбежно готовы нажать на эту кнопку.

– Бедная маленькая кнопочка! – воспользовавшись паузой в речи доцента, парикмахер подавил зевок и запел:

– Цыц! – одернул Хагуро развеселившегося парикмахера, не сводя при этом взгляда с Дзюитиро, который, казалось, собирался открыть рот. Но слов у того пока не находилось.

Воцарилась тишина, словно в старой гостиной не было людей. Впрочем, здесь действительно не было ни одного человека.

На улице уже стемнело, и свет ламп в гостиной мозаичным узором отражался в оконном стекле, а тени троих гостей на выцветших обоях напоминали больших неподвижных скрюченных птиц.

– То, что вы говорите, верно. Как ни печально это признавать, люди ведут себя именно так.

– Что?! Значит, вы со мной согласны? – с показным удивлением спросил Хагуро.

– Да, вы точно описали человеческие недостатки. Но я хотел бы спросить, что вы собираетесь делать с такими людьми?

– Разве непонятно? Если мы думаем одинаково, то должны сделать все возможное, чтобы они поскорее нажали на кнопку. Разве вам не жаль этих полумертвых страдальцев?

– Профессор горит любовью к человечеству и потому желает ему легкой смерти. Как можно скорее, – вмешался в разговор Курита.

– И вы не думаете над тем, как их спасти? – немного поразмыслив, спросил Дзюитиро.

– Не думаю. Если все оставить как есть, это только усилит их страдания, – заявил доцент Хагуро с поистине человеческой академической холодностью.