«Дайте молодежи мечту». Так гласил лозунг Куроки Кацуми.

Многих молодых людей этот лозунг привлекал по двум причинам: из-за неопределенного смысла и потому, что у современной молодежи не было мечты. Но Кадзуо смотрел на вещи иначе. Его удовлетворяла только реальность, которую он ощущал. Реальность заключалась в том, что он прибыл с Меркурия, что Земля – восхитительная планета, что ее природа прекрасна, женщины милы и добры. Было еще многое, за что Землю стоило сохранить. Какая еще реальность ему нужна?

Поскольку такое чувство реальности прочно стало неотъемлемой частью характера Кадзуо, люди воспринимали его как молодого человека, исполненного светлых надежд и желаний. Он был уверен, что в сравнении с другими представителями своего поколения, страдавшими нервными расстройствами, выглядит в глазах людей привлекательным и подающим большие надежды.

– Мне кажется, что ты единственный, у кого есть четкое видение будущего Японии и всего человечества. Я не просто так говорю. Такое впечатление ты производишь.

Слова Куроки были на самом деле далеки от реальности, но Кадзуо они нравились. Если все будет продолжаться так же, земляне в один прекрасный момент могут, сами того не ведая, проголосовать за инопланетянина и оказаться под инопланетным контролем. Что в конечном счете принесет им больше счастья.

Как только в мире что-то происходило, Куроки рассылал высокопоставленным американским чиновникам так называемые «откровенные послания». В ответ получал несколько строк от какого-нибудь секретаря и с удовольствием помещал эти отписки в свою очередную брошюрку. Кадзуо с трудом выносил наивность Куроки, но в целом тот ему нравился.

Различные приемы, которыми пользовался Куроки, чтобы завоевать популярность среди землян, особенно среди японцев, служили полезным уроком и для Кадзуо. У кого еще он мог поучиться такому? В скором времени он даже начал жалеть отца, который плохо разбирался в человеческой психологии.

Лекции Дзюитиро прошли очень успешно, но успехом он был отчасти обязан «болельщикам». Это чем-то напоминало успех артистов и художников у их поклонников.

Когда в начале марта закончились экзамены, Кадзуо переложил на сестру все заботы по организации лекций отца. Куроки, вручая ему свою визитку, сказал, что ждет его у себя в ближайшие дни, утром. И вот однажды в половине девятого Кадзуо пришел к депутату домой в Сэтагая. На его удивление, дом, окруженный закопченной живой изгородью, оказался совсем маленьким и был полон посетителей. В десять часов у Куроки начиналось заседание комитета, и до отъезда в парламент он принимал всех визитеров подряд.

Кадзуо объяснил цель своего визита встретившему его в прихожей студенту-секретарю. Куроки, конечно, не мог помнить всех, кому давал визитную карточку и предлагал зайти. Этот намек на неискренность показался Кадзуо забавным. Было в нем что-то свежее, оригинальное.

Он подробно рассказал студенту, что произошло во время лекции в университете, куда приезжал Куроки. Так первый визит к депутату научил его, что надо преподносить себя с юмором и без стеснения.

Кадзуо слышал, как студент за раздвижной стеной сообщает о посетителе. И тут же сквозь гул голосов в приемной прорезался голос Куроки:

– А, этот студент? Он толковый. Веди его сюда.

Кадзуо специально пришел в студенческой форме. Он выпятил грудь в кителе, украшенном блестящими латунными пуговицами. Теперь все знали, кто он такой.

– Осуги Кадзуо, – громко сказал Куроки, взглянув на визитную карточку гостя. – Во время моего выступления в университете A он быстро разобрался с беспорядками, которые устроили левые студенты. Можно сказать, покорил меня. Прекрасный молодой человек.

Но больше он ничего не сказал Кадзуо.

На Куроки был молодежный черный свитер, который подчеркивал его великолепную атлетическую фигуру. У него была небольшая для японца голова и худое лицо с резкими чертами, на котором при общении с посетителями легко проявлялись эмоции. Но мало кто разговаривал с ним. Большинство людей в приемной молчали, словно для них было счастьем даже просто находиться в одном помещении с Куроки. Среди них было четыре или пять молодых женщин.

Кадзуо заметил, что постороннему человеку трудно понять, с чем обращаются к Куроки просители. Но постепенно он разобрался, что к чему.

– Куроки-сан, когда же решится этот вопрос?

На самом деле директор компании, которая спонсировала Куроки, имел в виду: «Когда же мы получим лицензию на импорт оборудования? Хотелось бы поскорее. А то Министерство торговли и промышленности работает со скоростью улитки».

– Позвольте еще раз побеспокоить, Куроки-сан. Как нам пережить сезон дождей? – говорил чиновник от избирательного округа Куроки в префектуре Мияги, что подразумевало: «Куроки-сан, надо в самые сжатые сроки закончить работы по защите от наводнений на реке R».

Среди посетителей был один журналист, писавший на политические темы. Он общался с Куроки по-приятельски, давая всем понять, какая он важная шишка и насколько влиятельна газета, которую он представляет. Журналист сказал пару слов и Кадзуо, который не ожидал, что такой человек может разговаривать в столь вульгарной манере.

Кадзуо просидел в одиночестве почти час. В конце концов подъехала машина – Куроки пора было уходить. Похоже, только журналист обладал привилегией сопровождать депутата и его секретаря.

Куроки переоделся в элегантный серый костюм и вышел в приемную. Подошел к Кадзуо, который в своей студенческой форме стоял в тесном помещении среди других посетителей, вышедших проводить депутата, и улыбнулся ему.

Это была особая приятная улыбка, которая шла его худому скуластому лицу. Кадзуо понял, почему Куроки пользовался такой популярностью на телевидении. Даже он почувствовал, что тает от этой улыбки. Куроки великодушно похлопал его по плечу:

– Сегодня сумасшедшее утро, извини. Каждую пятницу в четыре часа я встречаюсь со студентами в моем офисе в Тораномоне[59]. Приходи на следующую встречу, если тебе интересно. Я выделяю час, чтобы пообщаться с молодежью, и очень ценю эти пятничные встречи.

* * *

Кадзуо пришел на следующую встречу. Куроки говорил целый час без перерыва. Кадзуо сидел в тесном офисе, обхватив руками колени, и завороженно слушал его речь.

Куроки красноречиво рассуждал об истории цивилизаций. Начал с цивилизации Индийского океана (как он ее назвал), затем перешел к Средиземноморью, потом к атлантической цивилизации (перемещение европейской цивилизации в Америку) и наконец добрался до развития тихоокеанских цивилизаций на протяжении последних десятилетий. Он расстелил на столе впечатляющую карту с Японией в центре, рассказал, как японская военная клика использовала прежний лозунг «Восемь углов под одной крышей»[60] и тем самым опошлила предсказания, касающиеся истории цивилизаций, которой он занимается. В какой-то момент мировое сообщество будет создано. Это неизбежно. Но основано оно будет не на тупиковом и ошибочном равенстве, которое проповедует Организация Объединенных Наций. Оно должно опираться на пророческие идеи о течении истории цивилизаций, в которых японская нация и мир в целом объединятся, чтобы создать многомерное сообщество. Всеобщий мир, подобно пузырьку воздуха в ватерпасе, плавал в центре осознания современного кризиса, в самом сердце Японии, которая на первый взгляд дрейфовала в бурном море мировой политики, отражая в себе дух нового мирового сообщества.

Он видел в молодежи воплощение новых устремлений японского народа, связывал свои надежды с будущим, испытывал чувство стыда за погрязших в коррупции нынешних политиков. Упрекнул кабинет Икэды[61] в стремлении усидеть на двух стульях, осудил его экономическую и внешнюю политику. Предложил создать в Японии армию национальной обороны по примеру Швейцарии и сетовал по поводу того, что новая система образования попала под влияние левого антинационализма. Отсутствие патриотизма в его истинном смысле означает неспособность понимать дух времени, говорил Куроки. Он выступал как против изжившего себя космополитизма, так и против левых, прикрывавшихся маской национализма.

Моложавый вид и уверенный голос придавали расплывчатым суждениям Куроки яркий, здоровый и живой блеск. За весь час, который он говорил, сидевшие перед ним в ряд студенты слушали, не проронив ни слова. Его слова воодушевили их, и даже Кадзуо заметил, как от прилива идей у них раскраснелись щеки.

Кадзуо получил еще один знак внимания. Хотя он только вошел в клуб почитателей Куроки, ему поручили провести по Токио делегацию Союза помощи семьям погибших в войне, которая завтра прибывала в столицу из избирательного округа Куроки.

А на следующей неделе, когда личный секретарь депутата сильно простудился, Кадзуо попросили заменить его и организовать экскурсию в парламент для влиятельного сторонника Куроки, члена ассамблеи из префектуры Мияги. Потом Куроки отметил, что этот человек хорошо отзывался о Кадзуо, назвал его толковым и многообещающим.

На Ханно и семью у Кадзуо почти не оставалось времени. В тех редких случаях, когда он все же появлялся дома, там было шумно от незнакомых гостей, а бледная сестра запиралась в своей комнате. Наконец мать тайком шепнула ему, что Акико беременна. Кадзуо счел это просто неприятной историей, какие нередко случаются в обычных семьях.

Однажды Куроки показал Кадзуо, как можно использовать деньги, чтобы подтвердить репутацию порядочного человека.

– Съезди к директору компании «Отори сёдзи» и привези триста тысяч. Я ему позвоню и скажу, чтобы передал с тобой, – сказал Куроки.

Кадзуо отправился в Отэмати, где находилась указанная компания, показал там визитную карточку Куроки и встретился с директором. Тот уже приготовил деньги, на всякий случай еще раз пересчитал и, положив в конверт, вручил посланцу. Кадзуо впервые прикоснулся к деньгам из так называемых политических фондов.

Вернувшись в офис, он застал там еще одного депутата, протеже Куроки. У этого человека были финансовые затруднения. Куроки взял конверт и на глазах у Кадзуо передал его коллеге. Кадзуо никогда прежде не видел, чтобы кто-то принимал деньги с таким благоговением.

– Бедняга. У него жена в больнице. Нужны деньги на лечение, – сочувственно сказал Куроки, когда его протеже ушел.

Обожание, мелькнувшее во взгляде юноши, доставило Куроки огромное удовольствие. Кадзуо смотрел на него невинно горящими глазами и представлял себя непорочной девой.

– Мне кажется, ты единственный, у кого есть серьезное видение будущего Японии и всего человечества. Я не просто так это говорю. Такое впечатление у меня сложилось за время нашего знакомства.

Вот что сказал тогда Куроки.

* * *

Как-то раз Кадзуо сопровождал группу гостей из избирательного округа на вечернюю автобусную экскурсию, а после повел их в ночной клуб «Микадо». Куроки в это время был на банкете в Акасаке. Там ему стало скучно, и он решил заехать поприветствовать земляков. В итоге он отправился вместе с ними в квартал Ёсивара, в дом гейш «Мацубая», где для гостей устроили представление, которое привело их в восторг. Проводив группу до гостиницы, Куроки отправился домой на машине и взял с собой Кадзуо. Было уже поздно, но Куроки всю дорогу напевал какую-то песенку. По пути к дому депутата в районе Сэтагая пришлось остановиться – Куроки остро захотелось по малой нужде. Шофер остановил машину рядом с большим неосвещенным магазином-питомником садовых растений, и Куроки долго мочился у выставленных на продажу невысоких кипарисов.

Кадзуо ждал в машине. Стояла великолепная звездная ночь. Среди деревьев перед магазином было много кустарников. Дальше, за большим пустырем, виднелась каменная стена, за которой простиралось бескрайнее небо.

Было слышно, как струя мочи бьет в мягкую весеннюю землю, и казалось, она никогда не иссякнет. Под сиянием звезд переплетались ветви рукотворного леса, шишки на пихтах словно покрывал серебристый пепел. Один угол магазина был отведен под коллекцию камелий – их алые цветки чернели в ночи, как засохшая кровь. Несколько вязов над вечнозелеными деревьями протягивали в звездную ночь хрупкие засохшие ветви.

С того места, где стояла машина, за лесом открывалась южная часть неба. С востока на запад низко раскинулся Млечный Путь, прямо впереди извивалось созвездие Гидры. Знак весны в южном полушарии – четыре звезды созвездия Ворона – мерцал над самыми верхушками кустарников. Почти в зените, повернувшись на восток, взирало на Землю внизу созвездие Льва, и его ярчайшая звезда Регул являла миру свой сияющий зрачок.

Кадзуо был поглощен этим великолепным зрелищем и не заметил, что Куроки, уже закончивший свои дела, до сих пор не вернулся в машину. Для Куроки было очень необычно поворачиваться спиной даже к одному человеку и так долго задумчиво молчать. Возможно, Кадзуо просто не знал, что у него есть привычка смотреть на звездное небо и примерять его под свою уникальную космологию?

– Прошу извинить за задержку.

Куроки быстро, как тень, проскользнул в автомобиль. «К чему эта странная спешка?» – мелькнула у Кадзуо мысль. Лица Куроки в темноте было не видно, и юноша не мог разобрать, блестят ли у него глаза. «А вдруг он тоже инопланетянин?» – внезапно подумал Кадзуо.

Пассажиры устроились на своих местах, машина тронулась с места, и Кадзуо с нарочитой небрежностью спросил:

– Вам нравятся звезды?

– Звезды? Звезды, говоришь… Да, нравятся, – уверенно ответил Куроки.

* * *

Когда Куроки вдруг отправился в академию «Тантан» в префектуре Мияги, Кадзуо расстроился, что его не взяли с собой. Он еще больше огорчился, узнав из газет, что цель поездки депутата – подготовка к выборам в Палату советников, назначенным на первое июля. Люди из окружения Куроки считали, что он поехал обсудить вопрос о расширении академии. Юноша боялся, что Куроки охладел к нему, поскольку он, Кадзуо, догадался о тайне Куроки, когда тот смотрел на звездное небо.

Академия «Тантан» считалась оплотом борьбы против системы образования, которую отстаивал Союз учителей, и была известна даже в Токио. Она находилась в горной деревне Нанакитамура, префектура Мияги. Идеальное место для учебы, упорного труда и физических упражнений. В академии обучалось более семисот человек – среди них были и юные поклонники Куроки из Токио. Кадзуо очень хотел побывать там и однажды намекнул на это Куроки, но получил отказ.

Вместо этого после весенних каникул Кадзуо, студенту университета, назначили ежемесячную зарплату. Не успел он опомниться, как стал младшим сотрудником компании «Отори сёдзи», где ему платили как личному секретарю Куроки. Кадзуо положил в кошелек первое в жизни жалованье в самый пик цветения сакуры и отправился полюбоваться ею в университетский городок. Встреченная по пути однокурсница окликнула его, но он сделал вид, что не заметил. Он был увлечен новым для себя миром политики, и девушки уже не интересовали его так, как прежде.

Каждый день ездить из Ханно в Токио и обратно было неудобно, поэтому Кадзуо ночевал в студенческом общежитии вместе с другими помощниками Куроки. А когда стал получать зарплату, нашел комнату в частном пансионе в районе Сэтагая, где жил депутат. От пансиона до дома Куроки было минут пять пешком.

По возвращении Куроки в Токио все пошло как прежде. Кадзуо жил рядом, поэтому вечно занятая супруга депутата даже доверила ему ходить за покупками.

Однажды госпожа Куроки показала Кадзуо журнал со статьей о лекциях, с которыми выступал Дзюитиро, и спросила:

– Как я понимаю, это твой отец, да?

Кадзуо залился краской:

– Кто вам сказал?

– Мой муж. – Она выглядела озадаченной. – Разве он тебе ничего не говорил?

Кадзуо задело, что Куроки знал об отце, но не сказал ему ни слова. Что это? Презрение? Жалость? Или что-то другое?

«Веди себя, как все. Как самый заурядный человек, как бы неприятно тебе это ни было. Люди, стоящие выше других, обязаны поступать именно так. Это единственный способ защитить себя».

Отец, который в свое время дал сыну этот мудрый совет, теперь изображал из себя мученика за веру и стал для всех посмешищем. Конечно, Дзюитиро никому не раскрывал своего внеземного происхождения, но одного упоминания о летающих тарелках было достаточно, чтобы многие засомневались, не тронулся ли он умом.

«Пусть он и мой отец, он не смеет заставлять своего сына краснеть на людях», – злился Кадзуо. Сейчас их взгляды резко разошлись. У отца не были никакого права портить жизнь сыну.

Наивысшее блаженство, которое охватывает при появлении летающей тарелки. Мгновение исцеления расколотого мира. Ослепительное, искреннее чувство гармонии и единения… Конечно, такие ощущения трудно сохранять каждый день, но, испытав их однажды, нелегко избавиться от убеждения, что мир должен быть именно таким. Вся семья Осуги была в этом единодушна. Стремление к высшей гармонии означало бесконечный поиск истоков, желание вернуться к началу всего. Их мечты осуществились бы, если бы это блаженство, похожее на росу, в которой купается фруктовый сад летним утром, наступало не только при появлении летающих тарелок, а продолжалось вечно, чтобы они могли радоваться истокам ежедневно.

Конечно, Кадзуо желал того же. Но выбранный им путь предполагал, что он будет как можно дольше скрывать свою тайну, погрузится в то, что люди называют реальностью, чтобы контролировать ее и очищать. Инструментом для этого должна стать политика.

Как только Кадзуо получит полную власть, он провозгласит Конституцию Вселенной, которая так долго согревала его сердце. Для поддержания на Земле постоянного мира необходимо создать жесткую международную полицейскую структуру, наделенную по этой Конституции почти неограниченными полномочиями.

Кадзуо мучился от стыда, думая, что беременность сестры, которую он очень жалел, – тоже наказание за наивные взгляды отца на человеческую жизнь. Он ненавидел отца за то, что случилось с Акико.

После того как мать рассказала ему о беременности, он больше не мог смотреть сестре в глаза. Их веселые беззаботные пикировки остались в прошлом и никогда не повторятся. Кадзуо не знал, как теперь говорить с Акико.

Корень всех их несчастий лежал в возвышенном идеализме отца. Во всем были виноваты его выступающий нос, профессорские очки. Проблемы выросли из печальной тени его интеллектуального одиночества, которое завораживало окружающих. Как такой образ – печать одиночества на бледном лице – мог восхищать слушателей, когда он восторженно проповедовал о мире на Земле? Между прочим, это интеллектуальное одиночество, от которого Дзюитиро, по его же словам, отказался, он на самом деле перенял у людей.

Вернувшись в Токио, Куроки ничего не рассказал о поездке, но в одном еженедельном журнале сразу появилась статья об академии «Тантан». Прочитав статью, Кадзуо понял, зачем депутат ездил в Мияги. Заголовок гласил: «Проблемы в академии „Тантан“. Директор Куроки решает вопрос с „общинными правами“». Статья была проиллюстрирована несколькими фотографиями. В ней говорилось:

В связи с увеличением числа учеников и неожиданно щедрыми пожертвованиями от представителей финансовых кругов, Куроки в начале этого года приступил к расширению академии «Тантан» в Нанакитамуре. К зданию необходимо добавить пристройки, расчистить пустырь за двором, за счет чего территория увеличится почти на три тысячи цубо[62].

Эта земля является государственной и находится в ведении префектуры Мияги. Куроки уже подал заявку на покупку участка, и ассамблея префектуры в ближайшее время намеревалась ее одобрить. Но некоторые обеспокоенные местные жители организовали движение, чтобы потребовать признания «общинных прав» на этот участок.

Вопрос об «общинных правах» восходит к временам сёгуната Токугава, когда крестьяне вместо того, чтобы платить феодалам ежегодную подать, заготавливали на его землях сено или вырубали деревья. Позже практика общинных доходов превратилась в реальное право. Это произошло потому, что законодательная политика периода Мэйдзи ставила чиновников выше народа и не считала необходимым официально предоставлять такие права простым гражданам. После войны, начиная с тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, когда Силы самообороны Японии решили устроить на восточном склоне Фудзи тренировочный лагерь, ситуация накалилась. В соответствии с веянием времени, «общинные права» стали рассматривать как разновидность традиционных демократических прав.

Куроки оказался в затруднительном положении, но, к счастью, он узнал, что в Сэндайском университете есть доцент Хагуро Масуми, который специализируется на «общинном праве». Куроки немедленно отправился в Сэндай и встретился с доцентом, чтобы узнать его мнение. Хагуро быстро изучил вопрос, проверил архивы. Благодаря своим исследованиям он хорошо знает местность, где располагается академия «Тантан», и нашел доказательства, опровергающие утверждения жителей деревни. Возмущенные местные жители ищут компромисс, и, похоже, вскоре будет заключено мировое соглашение. Куроки, удовлетворенный достигнутым результатом, вернулся в Токио. Перед отъездом, прощаясь с Хагуро на вокзале, Куроки крепко пожал ему руку и пообещал встретиться вновь. Они выглядели так, словно знакомы уже много лет…

Читая эту статью, Кадзуо интуитивно чувствовал в ней что-то подозрительное.

Он не мог избавиться от ощущения, что здесь скрывается какая-то хитрая манипуляция, направленная на то, чтобы этот небольшой инцидент и возникшая в результате дружба между Куроки и Хагуро казались естественными. Хотя, возможно, это всего лишь его домыслы, и все, что произошло, – просто совпадение. Но даже если так, Кадзуо хорошо помнил долгие поучения отца:

«Поэтому мы должны постоянно следить за тем, что происходит вокруг нас, и подмечать даже самые пустяковые на первый взгляд случайности. Я полагаю, что на Земле будет появляться все больше признаков мелких, незначительных случайностей и совпадений».

Есть ли какая-то связь между тем, что подсказывала Кадзуо интуиция, и странным поведением Куроки, когда ночью перед поездкой в Мияги он смотрел на звезды? Кадзуо не знал. Однако он никак не мог отделаться от впечатления, которое осталось у него от той ночи. Пытался отмахнуться от посетившей его тогда мысли, но возвращался к ней снова и снова, и в конце концов она засела глубоко в голове. В результате Куроки представлялся ему теперь в совершенно ином свете.

Когда Куроки вернулся в машину после того, как любовался небом, казалось, он не просто спешил вернуться на место. Он выглядел существом, которое ночью спустилось на этот маленький участок Земли, сложило крылья и как ни в чем не бывало поспешило к машине.

* * *

– Сегодня вечером из Сэндая приезжают господин Хагуро и двое его друзей. Тебе надо встретить их на вокзале и проводить в гостиницу «Огия». Завтра отвези их на дневной спектакль в театр «Кабукидза»[63]. После спектакля я буду ждать вас в Акасаке, устрою им прием. Господин Хагуро мне очень помог с академией в Мияги, и принять его нужно по высшему разряду. Поэтому я предложил ему приехать в Токио и пригласить столько друзей, сколько захочет.

Получив указания от Куроки, вечером Кадзуо отправился на вокзал Уэно, чтобы встретить гостей.

Увидев троих мужчин, выходивших из вагона первого класса, Кадзуо сразу догадался, кто из них Хагуро. Юноша держал в руке маленький флажок, на котором было написано: «Хагуро Масуми», чтобы тот понял, кто его встречает. Но Кадзуо вычислил его прежде, чем гость сошел на платформу. Болезненное телосложение, бледное лицо, очки в идеально круглой оправе, безвкусный костюм и галстук… Весь облик выдавал в нем доцента провинциального университета. Но Кадзуо с его острой интуицией уловил нечто поважнее. «Не слишком ли идеален этот образ провинциального доцента? Может, он не тот, за кого себя выдает? Не притворяется ли он, причем не только доцентом, но и человеком?»

Спутники Хагуро по виду не очень-то подходили ему в друзья. Один – крупный некрасивый парень, другой – толстый грубый мужчина средних лет. Все трое встали в ряд, словно экспонаты выставки неприглядного человеческого материала.

– Куроки-сан поручил мне вас встретить. Он увидится с вами завтра вечером. Позвольте проводить вас в гостиницу.

– Значит, ты Осуги…

Голос Хагуро как будто завис в воздухе. «Куроки сообщил мое имя этим провинциальным гостям», – удивился Кадзуо.

Он взял потрепанный саквояж Хагуро и пошел вперед, спиной чувствуя взгляды всех троих. Казалось, они пронзали шум вокзала и пристально следили за каждым движением Кадзуо.

В машине он тоже оказался спиной к гостям, поскольку сидел на пассажирском сиденье впереди.

– Наверное, сейчас уже поздно смотреть, как цветет сакура в Икэнохате?[64] Жаль. Я пять лет не был в Токио, – сказал Хагуро.

Кадзуо глянул в зеркало заднего вида на этого усталого тощего человека с впалыми щеками. Мимо с двух сторон проплывали неоновые вывески, в районе Хирокодзи было еще многолюдно.

– В Токио столько народу. Нужно с этим разобраться, – заявил полный мужчина средних лет.

Тут его словно толкнули локтем, и он смолк. Дальше ехали почти в полном молчании до района Сиба, где в квартале Акэфунэхо-мати находилась гостиница.

* * *

На следующее утро Кадзуо пораньше заехал за гостями, чтобы отвезти их в театр. Куроки рассказал, что выступление Дандзюро Одиннадцатого в «Кабукидза» в этом месяце ознаменовало принятие наследственного сценического имени[65], и он воспользовался своим положением, чтобы достать билеты.

У них были места в ложе на третьем ярусе с западной стороны. Трое приезжих вели себя невоспитанно – сразу было видно, что прежде они не ходили в театр. Даже когда началась пьеса «Всего лишь мгновение»[66], никто из них не проявил интереса: их внимание привлекала публика, а не сцена. Лишь один раз во время исполнения «Свитка пожертвований»[67] они с любопытством перегнулись через низкие перила ложи, чтобы посмотреть, как новая звезда из актерской династии Дандзюро знаменитым летящим шагом проходит по ханамити[68] прямо перед ними. В заключение представляли новую пьесу Юкио Мисимы «Сеть любви продавца сардин»[69]. Доцент заявил, что смотреть ее не стоит, поскольку это не пьеса, а роман. Его спутники тут же согласились.

– Осуги-кун, как насчет того, чтобы пройтись по Гиндзе? До встречи с господином Куроки еще много времени.

После того как Кадзуо провел с гостями Куроки полдня, Хагуро заговорил с ним грубо и фамильярно, как со своими студентами.

* * *

Был ясный весенний день, и в толчее на Гиндзе все время что-то происходило.

– Тут особо не помедитируешь, да, профессор? – спросил возвышавшийся над толпой молодой здоровяк.

– Как хорошо, что я познакомился с Куроки. Это наконец открыло нам дорогу. Я знал, что однажды встречу кого-нибудь оттуда же, – уклончиво ответил Хагуро.

– Глядите, какие шикарные розы продают в Токио. Надо же! У богачей шальные деньги, вот они и покупают. Готов поспорить, все эти артисты живут, утопая в таких розах.

– Откуда ты знаешь? Конечно, если в гробу, тогда другое дело.

Постепенно все трое перестали стесняться говорить загадками в присутствии Кадзуо.

За последний месяц он привык к общению с гостями из провинции, но с этими людьми чувствовал себя не в своей тарелке. Пробираясь сквозь толпу людей в яркой весенней одежде, Кадзуо представлял, что их маленькая группа идет днем по тропинке через поле и вокруг ни души. Иногда уличный шум в его ушах внезапно обрывался, и он слышал только далекое жужжание бесчисленных мух.

– Может, зайдем в кафе? Там красивые официантки, – предложил он, не в силах продолжать эту прогулку.

– Что ж, пожалуй, – согласился доцент.

Они устроились в отдельной комнате с приглушенным освещением, и неулыбчивая красавица неловко поставила перед ними кофе. Трое гостей выглядели недовольными. Молодой здоровяк проводил ее сердитым взглядом, второй приятель Хагуро с неприятным интересом смотрел удалявшейся девушке в затылок.

Громко прихлебывая кофе, Хагуро повернулся к Кадзуо и с улыбкой спросил:

– Мы только вчера познакомились, так что извини за вопрос. Ты ведь сын Осуги Дзюитиро?

– Да, – ответил Кадзуо, подумав, что Хагуро, возможно, познакомился с отцом, когда тот преподавал в школе.

– Недавно я читал в журналах о том, чем занимается твой отец. Очень интересно.

– Отец – это отец, а я – это я! – с раздражением воскликнул Кадзуо.

– Вся молодежь так говорит. Это нормально. Иначе и быть не может.

Разговор резко оборвался, трое гостей погрузились в заговорщическое молчание, чем-то напоминая навостривших уши кошек.

Не сводя глаз с Кадзуо, Хагуро спокойно продолжил:

– Я вот что хочу спросить… Твой отец, случаем, не инопланетянин?