В середине марта, ясным прохладным днем, Акико поехала с матерью в Токио, в новую больницу в районе Сиба. Им пришлось долго ждать приема. В Ханно такого не случалось. Но мать постеснялась обратиться в местную клинику.
Акико оглядела лица сидевших в приемном покое пациенток. Современное помещение без окон, залитое светом флуоресцентных ламп, чем-то напоминало морское дно.
Все эти женщины, одетые в свои лучшие наряды, ждали своей очереди. Человеческие особи женского пола с виноватым видом и в то же время с коварным блеском наслаждения и гордости в глазах сидели, опустив голову, лелея человеческий стыд и вину. Каждая из них глубоко погрузилась в свое теплое внутреннее естество, которое бережно лелеяла. Все узы женской солидарности были отброшены в сторону.
Акико разочаровалась в матери, которая выглядела подавленной, боялась, что о них могут подумать. В том, что касалось банальных животных инстинктов, женщина с Юпитера нисколько не уступала женщинам Земли.
Грудь Акико поднималась и опускалась под весенним костюмом; Акико смотрела свысока на этих женщин, павших еще ниже, чем другие люди. С обручальными кольцами на безымянных пальцах они пришли в эту больницу за отпущением грехов. Безвкусное золото сияло при свете ламп. А что могла предложить Акико в искупление собственного греха? Ничто не могло сравниться с серебристым искусственным цветком лотоса. Именно с него все началось…
Большая лекционная программа отца завершилась. Однажды утром, когда все еще были дома, мать подошла к Акико, сидевшей перед трельяжем. При виде серебристого искусственного цветка в вазе она нахмурилась:
– Что за цветок? Таким только на похоронах место.
Акико не ответила. Серебристый лотос блестел в утреннем свете. У него были вызывающе роскошные лепестки, крепкие и упругие, каких не найти у настоящих цветов, и отражение лотоса смотрело из глубины каждого хорошо отполированного зеркала трельяжа. Акико не забывала по утрам опрыскивать цветок туалетной водой. Она считала, что искусственные цветы, как и настоящие, могут засохнуть, если их не поливать.
Акико не ответила матери, потому что чувствовала себя не в своей тарелке. От Такэмии не было писем, два последних остались без ответа, хотя раньше он отвечал сразу. Из-за этого она похудела и, неожиданно получив цветок от грубого парня, привыкшего носить гробы на своих крепких плечах, восприняла это как некий тревожный знак. Что, если Такэмия отправился взглянуть на мир мертвых, приняв его за Венеру, и не может оттуда выбраться?
– Похороны здесь ни при чем. Это просто неземной цветок, – с вызовом проговорила Акико. – Когда я взяла его в руки, он напомнил мне цветы на Венере. И я поняла, что это единственный цветок, созданный на Земле по венерианскому образцу. Знаешь, мама, на Венере у всех цветов металлический оттенок. При лунном свете они отливают серебром, при солнечном – золотом. Когда ветер пробегает по цветочному полю, они касаются друг друга и звенят, как колокольчики.
– Ты плохо выглядишь, – сказала мать, заглядывая в зеркало.
– Это все папины лекции. Очень устала.
– Да, ты хорошо поработала. Успех лекций – отчасти твоя заслуга.
Акико помогала отцу лишь по просьбе Такэмии, но именно ее усилия и их прекрасный результат помогли избежать расспросов о ее знакомом из Канадзавы. А мать с самого начала не видела в этом проблемы.
– Но вид у тебя очень нездоровый, – повторила мать.
Акико торопливо прикрыла рот рукой, быстро встала и ушла.
Иёко не понимала, что́ в ее словах так расстроило дочь. Перед глазами возникли растопыренные пальцы, которыми Акико прикрывала рот, и ей стало не по себе. Иёко вскочила с места и последовала за ней.
– Что случилось, Акико? Что с тобой? В чем дело?
Мать и дочь вернулись в приемный покой, сели друг против друга и тихо заговорили. С самого раннего возраста, заметив у детей малейшее недомогание, Иёко начинала расспрашивать, как они себя чувствуют. Кадзуо и Акико ничего не могли от нее утаить.
– Я уже не ребенок.
В ответ Иёко пустила в ход простую логику:
– Если бы у нас была обыкновенная человеческая семья, я бы с тобой согласилась. Но все мы прибыли сюда с разных планет, и моя обязанность – собрать как можно больше знаний о физических и физиологических отличиях между представителями Венеры, Меркурия и Марса.
В итоге мать подвергла Акико подробному допросу, и та призналась, что с прошлого декабря не видела того, что бывает каждый месяц. Она никогда не была особо восприимчива к влиянию Луны, светившей над ними каждую ночь. У Акико постоянно сбивался цикл, а узнав о своем венерианском происхождении, она стала гордиться тем, что далекая Венера постоянно искажает воздействие Луны на нее, вызывая физиологические сбои. Океанские приливы и отливы, связанные с Луной, немного влияли на тело Акико, нарушая цикл, и тем самым истинный источник, под контролем которого она находилась, оставался незаметным. Но при свете дня видя, как отраженный от Земли солнечный свет бросает отблески на теневую часть Луны, Акико чувствовала, что, скорее, она сама может влиять на Луну, чем наоборот.
После декабрьской встречи с Такэмией Акико удалось избавиться от оков Луны, от той ежемесячной связи, которой не могла избежать ни одна земная женщина. Кровавые цепи, связывавшие женщин с прекрасным, но вульгарным небесным светилом, каковым являлась Луна, были разорваны благодаря возвышенной силе далекой Венеры, и теперь Акико подчинялась только чистым венерианским принципам. И в январе, и в феврале не появилось никаких признаков, что Луна вновь утверждает свою власть. Это было настолько естественно, что Акико особо не удивилась.
Кровавые узы Луны, осквернявшие Акико, больше никогда не будут ей угрожать! Венерианская чистота наконец-то уничтожила унизительную реальность, когда сверкающее злобой небесное тело управляло приливами и отливами крови у всех женщин Земли. Влажный ярко-красный водосток в теле Акико – источник мрачного уныния, каждый месяц отвечавший на подмигивание Луны, закрылся… Что значили легкий дискомфорт и тошнота по сравнению с удовольствием и облегчением? Мелкая месть покинутой Луны.
Мать бесстрастно продолжала допрос:
– Декабрь?.. Значит, после того, как ты вернулась из Канадзавы? Получается, в Канадзаве… Я не буду сердиться, просто скажи мне. Ведь ты что-то скрываешь. В Канадзаве…
Акико поначалу не могла понять, к чему клонит мать, и рассеянно смотрела на нее. Многочисленные слова Иёко кружились около сути дела, как бездумно порхающие вокруг огня мотыльки… Сообразив, что это за огонь, Акико пришла в ярость:
– Мама! Что ты хочешь сказать? Что за грязные мысли! Мы с ним даже за руки не держались, не говоря уж о поцелуях.
Вечером мать подключила отца и принялась ласково уговаривать дочь. Акико с холодной улыбкой слушала их глупые увещевания. Она впервые столкнулась с пугающе примитивным мышлением выходцев с Марса и Юпитера. В конце концов она уступила. И на следующее утро отправилась с матерью в эту больницу.
«Я не такая, как все».
С этой мыслью Акико обвела взглядом других пациенток. В то же время мучительное испытание и невыразимое унижение, которое ей предстояло вынести, вызывали у нее дрожь. В этом приемном покое, кроме Акико, не было ни одной чистой женщины. Почему милость Венеры не может прямо сейчас избавить ее от страданий? Акико молилась об этом от всего сердца. О том, чтобы врач оказался венерианцем. Чтобы он появился в дверях кабинета с бледным и сияющим лицом, оглядел приемный покой пугающе ясными глазами, улыбнулся одной лишь Акико и обратился к ней:
– Девушка! А вы что здесь делаете? Идите немедленно домой. Мне одного взгляда достаточно. Богом клянусь – вы чисты.
В этот миг озаренное светом лицо доктора превратится в прекрасный лик Такэмии, мрачные стены больницы станут прозрачными, оскверненные женщины затрепещут перед этим чудом и падут ниц, а серебристые медицинские инструменты и белая марля разлетятся по холодному звездному небу.
– Осуги-сан! – раздался голос медсестры в белой шапочке, выглянувшей из окошка регистратуры.
Иёко мягко погладила дочь по спине. Акико с холодным презрением во взгляде поднялась со стула.
Молодой доктор, разговаривая с Акико, избегал смотреть ей в лицо. Последовал короткий опрос, и мать отвечала на все вопросы, на которые Акико не могла ответить.
– Сюда, пожалуйста.
Медсестра провела Акико в угол, отгороженный от остального помещения занавесками. Пока она готовилась к осмотру, врач оставался за занавеской. Акико усадили в смотровое кресло странной формы. Электровентилятор овевал ее бедра легким потоком теплого воздуха. Ноги поместили на подколенники, которые закрепили в нужном положении, после чего медсестра одним движением задернула занавеску, закрепленную перед грудью Акико. Тут же послышался голос доктора и шум воды – он мыл руки.
Акико закрыла глаза и представила чистое мерцание звезд, которое часто видела из окна электрички линии Сэйбу по дороге в университет. Она была вынуждена принять облик затравленного дикого зверя, но достигла высшей формы духовности. Люди стыдились своего тела, это был жгучий и мучительный стыд, в котором для Акико таилось нечто завораживающее. Ее плоть пережила столько унижений, что невозможно было определить, она все еще принадлежит ей или уже нет. Надругательство над человеческой плотью, которое Акико теперь испытывала на себе, дало ей возможность постичь ощущение униженности всего человечества. Иными словами, она отделилась от своей плоти.
Акико перевела взгляд на тонкое шелестящее кружево блузки, под которым скрывалась ее волнующаяся грудь. Созданная на Земле тонкая обманка великолепной ручной работы. Акико легонько пощупала блузку. Два твердых холмика под тканью напоминали загнанных в угол зверьков.
Доктор сунул ногу под кресло и нажал на педаль. Кресло медленно меняло угол наклона. Была бы сейчас ночь, звездный свет падал бы прямо на распростертое тело Акико, будто проникая в него.
– Спокойно, спокойно… – приговаривал доктор, с темной тяжелой силой заталкивая что-то внутрь Акико.
Что это за металлическое позвякивание? Что издает этот звук? Один из странных серебристых инструментов на столике, который видела Акико? Летающие тарелки были сделаны из тугоплавкого металла. Они прокладывали путь сквозь мутную и густую, похожую на суп атмосферу Земли. И свет. Они излучали мощный свет. Доктор включил лампу. Нижняя часть занавески перед ней словно занялась огнем. Человечество обратилось в бегство. Акико превратилась в серебряный лотос.
Осмотр был закончен. Когда Акико привела себя в порядок и вышла из-за занавески, доктор сидел за столом и как раз заканчивал заполнять ее медицинскую карту. Проходя мимо, она украдкой заглянула в записи. P. M. m. Ut. G. c. Add. Er. L. F. Sek. Рядом с этими сокращениями врач небрежным почерком написал черными чернилами несколько немецких слов и какие-то цифры. Поставил штамп в графе: «Не замужем». И напоследок приложил красную печать: «Беременна».
Мать вздрогнула, приподнялась со стула и тут же опустилась обратно.
– Ваша дочь беременна. Уже четвертый месяц. Ошибки быть не может.
– Как же так?!
В отличие от матери, Акико сохраняла абсолютное спокойствие. Непонятная уверенность, которая светилась в ее глазах, чуть не заставила врача отшатнуться. Чтобы пациентка со штампом «Не замужем» в карте демонстрировала безмятежное удовлетворение от известия, что она беременна! Такого в его практике еще не было. В сияющем взгляде Акико воображение явило доктору облик мужчины, показавшегося ему чудовищем.
Они вышли из больницы на яркий солнечный свет. Иёко пошатнулась, и Акико поддержала ее. Увидев улыбку на лице дочери, мать воскликнула:
– Как ты можешь улыбаться?! В такой момент, в такой ситуации! Не пугай меня еще больше!
Они зашли в старое унылое кафе неподалеку от больницы, заказали холодную крем-соду. Иёко залпом выпила ядовито-красный напиток, который ей принесли, и принялась грызть соломинку.
– Как же так получилось? – торопливо и громко говорила Иёко. В кафе на полную громкость работал телевизор, и она не боялась, что ее услышат. – И ты совсем не удивлена?
– Я не удивлялась бы, если бы знала.
– Если бы знала? – Иёко была ошеломлена. Она не понимала, что хочет сказать дочь. – Что? Что ты имеешь в виду?
На губах Акико вновь появилась улыбка, так испугавшая мать.
– До этого осмотра я чувствовала себя ужасно. Но стоило доктору все подтвердить, и я впервые все поняла. Я успокоилась. Словно глаза открылись. Теперь я понимаю, что это было.
– Зато я не понимаю. Объясни.
– В тот момент я поняла, что чиста.
– Чиста? – воскликнула Иёко, не в силах сдерживаться.
На красивых губах Акико появилась искренняя, радостная, живая улыбка. Она не только озарила лицо, но расходилась вокруг мягкими бесконечными волнами, а тяжелые блестящие волосы Акико, обычно навевавшие печаль, стали воздушными и напоминали окутанный улыбчивым туманом лес.
– Мама, я не понимаю, что тебя так удивляет. Это же непорочное зачатие.
– Не говори глупостей.
– Но ты сама однажды сказала: «Мы же с вами не люди. Нельзя об этом забывать. Ни на минуту». Разве нет? У меня непорочное зачатие. Я ничего не сказала доктору, потому что объяснять это бесполезно.
– Но ты…
– Мама! Не тебе об этом говорить. Об этом знаю только я. Если это непорочное зачатие… Теперь я наконец-то поняла, как венерианцы производят на свет потомство.
Мать и дочь погрузились в долгое молчание. Их уши заполнило пение из телевизора. Они смотрели через грязное окно на улицу, где многочисленные автомобили нетерпеливо сгрудились, словно вот-вот набросятся друг на друга.
Это был полный горечи момент – чудо постепенно проступало на поверхности, будто надпись, сделанная симпатическими чернилами на самой обыкновенной затертой открытке.
После долгих раздумий мать обратилась к своей непорочной дочери с единственным остававшимся у нее вопросом:
– Больше не буду ничего спрашивать, но проясни мне одно. Когда ты ездила с этим парнем в Утинаду, вы видели летающие тарелки, да?
– Откуда ты знаешь?
Акико никогда ни с кем не делилась своей тайной, откуда же мать могла узнать?
Иёко уклонилась от ответа и тут же перевела разговор в другое русло:
– Уж в таких делах жители Юпитера разбираются.
– Да, но как…
– Я сейчас не об этом. Меня не интересует, видели вы летающие тарелки вдвоем или втроем. Мне не нужны подробности, я хочу знать, что ты чувствовала, когда они появились.
– Это было невероятно. Я никогда не испытывала ничего, что заставило бы мое сердце так трепетать. Три тарелки вынырнули из черных облаков над Японским морем…
На этом Акико замолчала. Больше ей нечего было добавить.
Тарелки кружили над морем четыре или пять секунд. Затем резко остановились в воздухе и стали похожи на три таинственных зрачка среди черных облаков. В следующую секунду по всем тарелкам прошла мощная вибрация, и их корпуса, будто накалившись, мгновенно окрасились в абрикосовый цвет. Внезапно они с невероятной скоростью взмыли вверх перпендикулярно поверхности моря и исчезли из виду.
Что почувствовала в этот миг Акико?
Она испытала своего рода экстаз. Но, поразмыслив, поняла, что ее воспоминания запутались в чем-то еще, подобно тому, как травянистая тропа постепенно сужается, пока не теряется в подлеске.
Тарелки должны были появиться в самый напряженный момент возвышенной духовной связи и космической солидарности. Именно тогда они и появились. Не случись этого, мир бы мгновенно разрушился.
Возможно, в сердце Акико было больше надежд на появление летающих тарелок, чем способно вместить человеческое сердце, и она видела нечто неподвластное человеческому зрению. Поэтому, даже если бы с ней и Такэмией в песчаных дюнах находился какой-нибудь землянин, совсем необязательно, что он смог бы увидеть тарелки. Так или иначе, не вызывало сомнений, что они появились перед Акико и Такэмией.
С чем можно сравнить высшее блаженство и громкий стук сердца в груди Акико в тот момент? Ее дух следовал за тарелками, вместе с ними пронзая тучи, низко клубившиеся над северными землями, поднимался ввысь сквозь завихрения перистых облаков, сквозь жемчужное сияние облаков кучевых, за верхние слои атмосферы, где плавали серебристые облака, возможно до тех пределов, куда простираются объятия трепещущего полярного сияния. А тело Акико оставалось на Земле. Довольно долго… Как она могла знать, что произошло с ее земным телом за это время? Окажись там какой-то свидетель-землянин, он, наверное, мог бы что-то сказать о том, что происходило с телом в отсутствие души. Но такого свидетеля не было.
Душа Акико, абсолютно счастливая и наполненная музыкой, летала тогда вместе с Такэмией. Чистота в своей высшей форме переплелась с волнами плотского желания. Все ее существо было окутано ослепительным, прекрасным и безграничным великолепием. Рука об руку они летели к берегу, лежавшему по другую сторону красоты.
Но в чем же заключалась природа этого удовольствия? Что порождало туманный восторг, который, казалось, превращал Акико в изменчивое облако? Картина увиденного рисовалась необычайно ярко, но воспоминания тускнели, стоило только в них углубиться.
Акико опустила голову, наотрез отказываясь заниматься вульгарным самоанализом, как принято у землян. Это все равно что рыться в собственном кошельке. Она перепроверила и вновь убедилась, что между ней и матерью не осталось ничего недосказанного.
– Вот и все, – продолжила Акико. – Мы не держались за руки, не целовались. Что скажешь? Или есть такое правило, что для непорочного зачатия обязательно нужно хотя бы поцеловаться?
Иёко не знала, что сказать. Как и большинство жителей Юпитера, она признавала пагубное влияние землян на все, что так или иначе выходило за рамки обыденного мышления. Например, слова «душа» и «дух» воняли человечеством, как собака псиной. Их смысл и содержание пахли соломой, на которой спали люди.
– Я все поняла. Ты говоришь правду. Но мы живем в мире людей, и если такая тайна выплывет наружу, это станет серьезной проблемой. Наш тихий дом в Ханно окружат телекамеры и микрофоны, набегут репортеры из еженедельных изданий. Из тебя сделают посмешище.
– Я никому ничего не скажу.
– Это наш секрет. А лучший способ сохранить секрет – избавиться от него. Знаешь, даже на четвертом месяце еще не поздно.
Когда Иёко произносила эти слова, на ее лице мелькнуло безжалостное бездушие, какое бывает у домохозяйки, которая не успокоится, пока не вымоет под краном разделочную доску.
– Я не могу этого сделать, – прервала ее дочь, бледнея.
– Подумай хорошенько, Акико. Живот скоро станет выделяться, ты не сможешь ходить в университет. Тебе прохода не дадут в нашем маленьком городке. Все будут смотреть на тебя с презрением. Ты же гордая. Разве ты сможешь терпеть унизительные насмешки, которыми днем и ночью будут осыпать тебя эти ничтожные глупые земляне, глядя на твое непривлекательное тело?
Акико молча отвернулась. В душе она обдумывала унизительную картину, которую нарисовала мать.
В волосах Акико уже красовалась серебряная заколка в виде лотоса с надписью: «Непорочное зачатие». Возможно, ее судьба была предрешена с той минуты, когда она спустилась с небес (с Венеры) на Землю. Она должна пройти по самому центру человеческого мира с этой блестящей заколкой в волосах. С самого первого шага до конца света на Земле.
Живот будет постепенно округляться. Для Акико он станет неопровержимым доказательством ее чистоты, а для людей – неоспоримым свидетельством того, что она эту чистоту утратила. На этой планете бесподобная поэзия Венеры превращалась в непристойный балаган. Люди будут выставлять напоказ ее выпирающий живот, таскать по улицам, как праздничную колесницу. Священные украшения, разноцветные и нелепые, станут звенеть при каждом шаге. В конце концов, это Земля. Акико посмотрела по сторонам. Никогда прежде она не испытывала таких ощущений. Она словно оказалась в центре какого-то невообразимого кошмара.
– Не могу поверить! И это Земля!
Даже в этом маленьком кафе Земля обнажила свои жуткие грязные клыки. Раньше мир был полон гармонии, покоя и чувства единства. Тень высшего блаженства снизошла на семью Осуги после появления летающих тарелок. Но теперь все это исчезло. Пыльные стулья, ядовито-малиновый лед на дне стакана, кричаще-яркие цифры на календаре, звероподобные уши на фотографиях артистов на стене, мушиные яйца, с прошлого года прилипшие к потолку, безумные вопли с мертвенно-бледного экрана телевизора… Акико с беспокойством наблюдала за матерью, которая мяла в руках купленные для весны черные кружевные перчатки так, словно творила заклинание.
– Ладно, поедем домой. Отец ждет результатов, – предложила Иёко.
– Больше не говори со мной так. Я теперь ко всему готова, – сказала Акико, подавляя поселившийся в душе страх.
На нее возложена миссия. Пройти свой священный путь до самого конца, каким бы изнурительным и полным препятствий он ни был.
– Во всем виновата красота. Это из-за красоты она беременна, – бормотал бледный от гнева Дзюитиро. Его переполняла отцовская любовь, и этот гнев не был обращен ни на дочь, ни на ее молодого человека.
Дзюитиро был против аборта, опасаясь за жизнь Акико, ведь эта процедура не исключала неблагополучный исход, пусть и один случай на миллион. Он также считал, что ни у инопланетян, ни у землян нельзя отщипывать репродуктивные почки. Сам он был готов противостоять людскому осуждению и насмешкам, но откуда взялась такая решимость у его юной дочери? Все дело в каких-то темных интригах, связанных с ее красотой. Акико утратила веру в мир для человечества. Соблазнившись красотой, которая противоречила миру, она посеяла семена своей трагической судьбы. И летающие тарелки, появившиеся в Утинаде, несомненно, представляли самую неприглядную форму «красоты».
Успех лекций Дзюитиро привлек в Общество вселенской дружбы новых членов. Стало больше работы в конторе Общества, больше посетителей, которым надо уделить внимание. А теперь случившееся с Акико тяжелым грузом легло на душу Дзюитиро. К тому же Кадзуо каждый день поздно возвращался домой, и надежды отца на помощь детей во время весенних каникул не оправдались.
Вдобавок весна принесла с собой смертоносные осадки. Из-за частых ядерных испытаний радиоактивные вещества поднимались в стратосферу, где стронций-90 и цезий-137 – оба с большим периодом полураспада – пребывали в свободном состоянии, пока со временем не оседали на Землю в виде мельчайших частиц. С приходом весны в северное полушарие температура атмосферы резко повысилась, воздушные массы пришли в беспорядочное движение, и радиоактивные осадки, которые в виде взвеси находились в стратосфере, начали просачиваться через разрывы в тропопаузе в поясе средних широт и непрерывно разбрасывать свои «споры» по тропосфере. Таким образом, весной количество радиоактивных осадков удвоилось, и ученые назвали это явление «весенний максимум». Ядерные испытания, проведенные Советским Союзом осенью прошлого года, наверняка привели к выпадению на Землю небывалого количества осадков.
Думая об этом, Дзюитиро немел от ужаса. Человечество медленно убивало само себя.
Смерть в виде прекрасных облаков окутывала землян. Ярко-малиновые и фиолетовые облака сверкали в вечернем небе и несли в себе яд. Из них непрерывно сочилась невидимая смерть. Рассеянный в небесах яд падал на землю и через овощи и молоко проникал глубоко в кости людей. Вот такая пришла весна. Крошечные частицы смерти продолжали свое неустанное путешествие, в поисках темного обиталища прокладывая себе путь в организмы сияющей в полях и садах флоры и фауны. Наконец, отыскав его, смерть громко заявляла живым людям о нетленной части их плоти, каковой являются кости. Обычно на кости никто не обращает внимания до самой смерти, но теперь они пели, как трубы, еще при жизни. Смерть расцветала на прекрасных, залитых солнцем полях, где выращивали овощи, на пастбищах, окруженных зелеными лесами, где звенели ручьи, среди живописных пейзажей, утопающих в цветах и наполненных гудением медоносных пчел. На пикниках люди чувствовали, как кости в их телах резонируют со смертью, тесно переплетенной с природой. В человеческом теле остаются нетленными только кости. Смертоносные осадки способны уничтожить плоть, но высохшая костная ткань, великолепная в своей первозданности, сохраняется навсегда. Между смертоносными осадками и костями сложился нежный дуэт, торжествующий над природой. Возникла песня. Для Дзюитиро она звучала оглушительным ревом. Люди вообще ее не слышали.
В телах землян уже началось восстание против природы. И разожгли этот мятеж, конечно же, изобретатели водородной бомбы. Вы никогда не замечали, с каким очаровательным кокетством ваши кости впитывают радиоактивные материалы? Америка тоже не извлекла урок и готовилась возобновить ядерные испытания. То, чего больше всего боялся Дзюитиро, свершилось. Кости объединяются в союз, предсказывают, что день освобождения от плоти близок, и наперебой спешат предоставить жилье своим микроскопическим освободителям. Пользуются любой возможностью, чтобы подмигнуть им, подольститься. Они мечтают о дне, когда, избавившись от одежды, смогут лениво растянуться под звездным небом среди покрытых росой цветов и лесов.
Неудивительно, что летающие тарелки начали появляться в самых разных местах и открывать людям глаза на истину. Стол Дзюитиро был завален письмами очевидцев, видевших летающие тарелки. Однако сам он после того единственного раза больше их не видел.
Письма были полны достоверных свидетельств очевидцев со всех концов страны. Два ученика средней школы из деревни Огава в уезде Сакава, округ Такаока, префектура Коти, сообщали, что после семи часов вечера видели, как объект эллиптической формы, окруженный тонкой оболочкой, пролетел на невероятной скорости в южной части неба с востока на запад и скрылся за горами. Кто-то писал, что около девяти вечера в районе Ятаномати города Комацу, префектура Исикава, наблюдал в небе светящееся оранжевое тело, которое то темнело, то становилось ярче и умчалось на запад под углом тридцать градусов. Еще один очевидец описал тарелку в форме Сатурна, которая внезапно взлетела перед его автомобилем на шоссе Кавагоэ. А в поселке Бихоро в округе Абасири на Хоккайдо около пяти часов вечера наблюдали огромный блестящий объект в форме соевого боба, висевший в западной части неба.
Честность этих людей не вызывала сомнений, они всей душой хотели мира. Члены Общества вселенской дружбы объединились в огромный круг и молились о спасении человечества от гибели. Одновременно они пытались принести на Землю гармонию и единство.
Однажды дом в Ханно посетили два члена Совета против ядерных испытаний. Они сказали, что слышали много хорошего о лекциях Дзюитиро и хотели бы, чтобы он вступил в их организацию. Оба были довольно известными учеными и производили впечатление серьезных и проницательных людей. Они говорили очень логично и исподволь льстили ему.
Дзюитиро читал их статьи в общественно-публицистических журналах, где они серьезно рассуждали о популярном искусстве, идеях и убеждениях простых граждан. Они так стремились привлечь в свой лагерь все необычное и популярное, что это выглядело почти вульгарно. Они давали понять, что считают Дзюитиро таким же интеллектуалом.
Дзюитиро терпеть не мог изощренные мошеннические приемы, свойственные только землянам. Он говорил только о летающих тарелках и был удивлен, что ученые, похоже, принимали его слова всерьез. В конце концов, убедившись, что с этими людьми можно быть откровенным, он решил намекнуть на тайну, которую скрывал даже от самых близких членов Общества вселенской дружбы.
– Вы говорите со мной, как с обычным человеком. Уверен, что вы умеете хранить секреты, поэтому буду с вами откровенен. Дело в том, что я не человек.
– Неужели? А кто же вы в таком случае? – с серьезным видом поинтересовался один из гостей, еще больше выдвигая вперед выступающий подбородок, покрытый легкой щетиной.
– Ну, на самом деле… – Дзюитиро огляделся по сторонам и понизил голос. – На самом деле, я… марсианин. Прибыл с Марса, чтобы спасти землян.
Ученые переглянулись. Похоже, подумали, что это заявление немного выходит за рамки их любимого популярного искусства. Они сделали несколько неопределенных замечаний и собрались уходить.
Дзюитиро упорно настаивал на своем:
– Полагаю, с точки зрения гуманизма логично не допускать в свои ряды таких, как я.
– Гуманизма? – сказал один из ученых, широко открывая глаза за толстыми стеклами очков. – Это не поможет в борьбе против ядерных испытаний. Мы не такие наивные.
Дзюитиро вежливо проводил землян до двери, с большим удовольствием отметив про себя, как рассердило их слово «гуманизм».
Как-то раз Дзюитиро неожиданно собрался в поездку, не сказав, куда направляется, чего с ним прежде никогда не бывало. Вид у него был встревоженный. Иёко знала, куда он поехал, но детям не сказала.
Глава семейства отправился в Канадзаву.
В поезде он то и дело возвращался мыслями к дочери. Перед глазами вставало ее прекрасное лицо. От этого щемило в груди.
Дзюитиро был готов вытерпеть любое унижение, если это поможет спасти его ребенка от беды. Если ему скажут встать на колени перед этим сопляком с Венеры, что ж, он согласен…
У Дзюитиро было сильно развито чувство долга, он знал, что должен спасти человечество, но у него не было конкретного плана. Как же тогда получилось, что, едва зашла речь о спасении его единственной дочери-венерианки, он сразу придумал срочные меры и тут же приступил к действиям? Было бы свойственной человеку ошибкой называть это проявлением отцовской любви. А приписать все красоте Акико значило пойти против обычной логики. Может быть, дело в том, что спасти одного человека легче, чем три миллиарда? Или чужая маска, которую он носил на Земле, так крепко к нему приросла, что даже по отношению к самому себе он вел себя как «обычный человек»?
В час дня, когда экспресс «Белый лебедь» подходил к Наоэцу, слева из окна вагона открылся вид на гору Мёко, чьи серебристые пики вонзались в затянутое легкими облаками небо. Остался позади сельский клуб, обитый посеревшими досками. Поля, на которых только начинала пробиваться зелень. Ряды еще не распустившихся тополей, тощих и чахлых… И небо над этим унылым пейзажем, на котором Дзюитиро мысленно рисовал профиль дочери. Акико выглядела подавленной и смотрела как бы вглубь себя, ясные глаза словно что-то тянуло вниз, как две темные свинцовые гири. Волосы, изящный нос, печально сжатые губы. Черты ее лица, наложенные на бледное весеннее небо, – точно икона с торжественной надписью: «Непорочное зачатие». Эти слова невидимым венцом лежали на ее задумчивом челе, усыпали лоб невидимыми драгоценными камнями, висели в ушах такими же невидимыми серьгами… В этот момент среди облаков появился небольшой просвет, окрасив глаза и щеки Акико в бледно-голубой цвет, и на окружавших просвет облаках остался лишь слабый контур ее профиля.
Когда показался залив Тояма, начался дождь. Далее поезд повернул на запад к Такаоке, пересек полуостров Ното, прошел к северо-востоку от лагуны Кахокугата и прибыл в Канадзаву.
Дзюитиро провел бессонную ночь в дешевой привокзальной гостинице. Появляться в доме молодого человека ночью не стоило – тот мог подумать, что нежданный гость собирается ему угрожать.
Утром Дзюитиро раздвинул выцветшие занавески в цветочек. Дождь все еще не прекратился. В тишине Дзюитиро осторожно раскрыл зонт и вышел на мокрую улицу.
У него был адрес, который Иёко тайком записала с писем Такэмии к Акико.
На всех конвертах значилось одно и то же:
Такэмия Каору
36-1, Нибан-тё, Нагамати, Канадзава
В гостинице ему сказали, что это район бывших самурайских усадеб, полный старых домов. В одном письме Такэмия упомянул о недопонимании между ним и его семьей. Родители, братья, сестры, дяди и тети придерживались старомодных взглядов, и все были людьми.
В трамвае до Коринбо Дзюитиро снова обдумывал план, который сочинил прошлым вечером.
«Если дверь откроют родители, вряд ли я смогу сразу перейти к делу. Прежде надо будет проявить всю житейскую мудрость, которой обладают люди, расположить их к себе, показать себя человеком состоятельным и заслуживающим доверия. А о женитьбе можно спокойно поговорить потом».
С вечера у него пропал аппетит, в желудок словно засунули ржавую железную пластину, промокшее под дождем тело отяжелело. Недомогание не сулило в этот день ничего хорошего.
Равноденствие только что миновало, но весна в северных провинциях, когда зацветают слива, персик и сакура, еще не наступила. В северной части города еще лежали остатки снега. Дзюитиро вышел из трамвая, развернул под навесом ближайшего магазина карту города и стал искать, как добраться до цели. Пришлось порядком поплутать, прежде чем он вроде бы нашел нужное место.
Возле каменного мостика через речушку, рядом с каменной стеной и глиняным валом, росла одинокая ива, на которой только начали распускаться почки. В речной воде колыхались свежие ярко-зеленые водоросли.
Перейдя мостик, Дзюитиро вышел на извилистую тропинку. Все дома в округе были старыми, историческими. Для защиты глиняных стен от снега установили бамбуковые шесты, на которых лежали соломенные циновки. Их никто не убирал, несмотря на приход весны. За стенами росли яблони. Черепица на крышах домов блестела под дождем, как лакированная. Перед каждым домом за воротами был разбит небольшой сад, где в тишине, словно присыпанные снегом скелеты, стояли голые деревья. Внимание Дзюитиро привлек длинный, самурайских времен, одноэтажный дом с решетчатыми окнами и воротами посередине. Внутри было темно и, кажется, пусто.
Перед каждым домом Дзюитиро останавливался и опускал зонт, чтобы проверить имя и номер на табличке. Фамилии Такэмия нигде не было.
Дзюитиро ходил взад-вперед по улице, останавливаясь то перед одними, то перед другими воротами. Подумав, что, возможно, ошибся, он перешел на другую улицу и стал внимательно осматривать дома там. За все время ему почти никто не встретился. Лишь однажды мимо проехал велосипедист, давший о себе знать треньканьем ржавого звонка.
Блуждание по окрестностям измотало Дзюитиро; он давно так не уставал и решил вернуться туда, где начал поиски. Наконец он обратил внимание на здание без таблички с адресом. Это оказалась дешевая двухэтажная гостиница, вид которой никак не вязался с этим районом. У ворот на сложенной из каменных блоков стене висел фонарь с надписью: «Гостиница „Мэйдзи“». В унылом внутреннем дворике, где разворачивались машины, росли сосны и пальмы. На втором этаже грубо оштукатуренного деревянного строения все окна загораживала вывеска с рекламой бильярдного зала.
На бамбуковой изгороди у боковой двери красовалась небольшая табличка с фамилией «Такэмия», написанной выцветшей черной тушью. Дзюитиро решительно открыл дверь во двор. Гравийная дорожка вела в кухню гостиницы.
– Есть кто-нибудь? – позвал Дзюитиро.
На стойке у тускло освещенного входа на кухню стояло несколько мисок с остатками рамена. Площадку для обуви перед входом наполовину залило дождем, и вода уже добралась до небрежно брошенных гэта.
– Такэмия-сан! Такэмия-сан!
Из помещения показался невысокий мужчина в сером свитере:
– Вы кто?
– Меня зовут Осуги. Такэмия Каору дома?
– Каору? Он здесь больше не живет.
Измученный Дзюитиро опустился на стойку. Поняв, что разговор может затянуться, мужчина сел на небольшой стул, покрытый желтой клеенкой. Этому человеку было около пятидесяти – редкие волосы зачесаны на макушку, маленькое унылое лицо чем-то напоминало мышиную мордочку.
– Мы получали письма с вашего адреса.
– Он уже больше месяца как съехал.
– Но на табличке написано «Такэмия».
– Ах, это… Это моя фамилия.
– Вы его родственник?
– Нет, что вы! Я не имею к нему никакого отношения. У нас хоть и гостиница, но бывает, постояльцы живут подолгу, вроде как на квартире. Каору-сан прожил около года. Вообще, он тот еще бабник и такой щеголь. Попросил, чтобы его письма присылали на мою фамилию с подписью: «Гостиница „Мэйдзи“, для Такэмии». Если будет такое письмо, значит ему. Его звали Кавагути Каору, но очень может быть, что имя не настоящее. То есть он рассылал письма под чужим именем – бог знает, сколько девушек он одурачил. Я не видел в этом ничего плохого, вот и разрешил ему бесплатно использовать мою фамилию. Чем он занимался, не знаю, но читал много книг. Иногда пел что-то или читал нараспев пьесы театра но. Писал письма, – похоже, это у него любимое занятие. Женщины к нему часто приходили. И еще… Одна женщина – они с Каору вместе участвовали в постановках пьес театра но – помогала ему в разных делах. Она хозяйка гостиницы «Башня журавля». Сходите, спросите ее. Вдруг он переехал к ней? Во всяком случае, в прошлом году, когда он задолжал нам за полгода проживания, она все оплатила. Но вряд ли он уехал из-за этого. Просто собрал вещи, и только его и видели. С тех пор я о нем ничего не слышал. Он был такой… замкнутый.
Дзюитиро направился в гостиницу «Башня журавля» – именно там останавливалась Акико. Представившись Осуги из Ханно, он получил неожиданно теплый прием. Служанка отвела его в чайную комнату с видом на реку, принесла сакэ и закуски. Хозяйки пока не было.
Музыка из громкоговорителя за окном возвестила о наступлении полудня. К угощениям, расставленным на столе, Дзюитиро не притронулся. Над рекой висела туманная морось, комнату наполнял густой аромат благовоний. Сидеть в ожидании, с прямой спиной, было тяжело.
Дзюитиро прождал около получаса. Наконец пришла хозяйка – пухленькая, с седеющими волосами, в ярко-фиолетовом кимоно с узорами. Она вежливо поприветствовала Дзюитиро от двери, велела служанке уйти, сама взяла бутылочку сакэ и предложила ему:
– Дражайший гость, выпейте сакэ, пожалуйста. Вы так добры, что приехали к нам, проделали такой путь. Ваша дочь останавливалась в этой самой комнате, такая честь для нас.
«Как странно она ко мне обращается. Дражайший…» – подумал Дзюитиро.
Наливая ему сакэ, женщина поддернула правый рукав, обнажив руку; левая рука была скрыта складками кимоно. В плохо освещенной комнате от ее кожи исходило тусклое белое свечение.
Хозяйка не давала гостю вставить и слова. Едва он поднес чашечку к губам, как она отодвинулась немного назад на татами, уперлась руками в пол и глубоко поклонилась. Когда она подняла голову, ее лицо было мокрым от слез.
– Выслушайте меня, – сказала она. – Я прекрасно понимаю ваши чувства, но умоляю, сжальтесь и верните мне Такэмию. Это мое единственное желание.
Дзюитиро потребовалось немало усилий, чтобы убедить хозяйку гостиницы, что он тоже разыскивает Такэмию. Не упоминая о беременности дочери, он подробно рассказал, как здесь очутился. Поняв, что ее надежды разбиты, женщина вдруг перешла на грубоватый тон. Без малейших угрызений совести она подробно рассказала, как помогала Такэмии при его первой встрече с Акико. Сама она познакомилась с ним в позапрошлом году во время представления драмы «Химуро». Такэмия, одетый в хакама и кимоно из легкой ткани с крапчатым узором, очаровал ее. Их отношения длились без малого два года. Ей приходилось мириться с его изменами и оправдывать каждое новое увлечение (он и не скрывал от нее своих любовниц) тем, что он юноша из хорошей семьи. Такэмия был так естествен и хорош в песенном речитативе, что дебютировал в пьесе «Додзёдзи».
Хозяйка понятия не имела, куда он исчез, но одной мыслью все-таки поделилась. Похоже, Такэмия тайком встречался с девушкой из кабаре, которых немало в старом квартале красных фонарей Ицусака Санбан-тё. Хозяйка не знала ее имени и названия заведения, но кто-то видел Такэмию с девушкой, подходящей под описание. Как-то днем они в обнимку прогуливались по холмистому району Ицусака.
Хозяйка думала, что Такэмия сбежал от нее к Акико, и поэтому не искала его.
Чуть живой от усталости, Дзюитиро попросил постелить ему и заснул. Спал он плохо, несколько раз хотел подняться, но тело отказывалось двигаться, как будто его обмазали глиной и та засохла. Изредка открывая глаза, он видел около кровати икэбану из цветов рапса в маленькой черной вазе. Стояла ли она там на самом деле или это была иллюзия, Дзюитиро не знал.
Человек, задремавший после такого потрясения, нередко видит удивительно приятные сны. У сна Дзюитиро не было определенного сюжета – его наполнял яркий цветной калейдоскоп вперемешку с радостью и счастьем, как будто он мчался на санях неведомо куда.
Дзюитиро встал около половины четвертого и пошел в ванную. Там из окна было видно безоблачное голубое небо. Дзюитиро быстро собрался и вышел из гостиницы с картой в руках.
В развлекательном районе Ицусака много домов, построенных в стиле Киото и Осаки. Даже случайный посетитель вроде Дзюитиро сразу видел разницу между увеселительными кварталами, расположенными выше по течению реки, и старым кварталом красных фонарей, находившимся ниже. На границе между двумя районами стояли мелкие овощные и рыбные лавки, торговавшие свежим товаром, и в это время суток только туда заходили редкие покупатели. Здесь же были небольшие магазины канцелярских товаров, дешевых сластей, в библиотечном киоске можно было взять домой книги. В центре залитой солнцем улочки дети играли в классики. Их исцарапанные коленки напоминали цветом свежий имбирь и блестели в солнечных лучах.
Старый квартал красных фонарей отреставрировали, появились новые бары, кабаре, гостиницы. Но ремонт закончили не везде: тут и там попадалась недоделанная плитка перед входом в какое-нибудь заведение, нелепые занавески вместо дверей в гостиницах, из-за чего район выглядел еще сомнительнее. Дзюитиро поглядывал на кабаре с американскими названиями, на бары, претендующие на звание кабаре, но все двери были закрыты и вокруг ни души. Поблекшие искусственные цветы сакуры, с которых еще стекала вода, мокрая обнаженная дама на рекламном щите «Праздника цветения сакуры» блестели в лучах заходящего солнца, появившегося после дождя.
Вдруг откуда-то появилась женщина с собранными в высокий пучок волосами и в мужской нейлоновой спортивной куртке, – возможно, она возвращалась из бани. Прикрыв лицо воротником куртки, она прошла мимо Дзюитиро и подозрительно покосилась на него. Удаляющийся стук ее гэта мелкой дробью рассыпался по дороге.
Дзюитиро бесцельно побрел дальше. У него было ощущение, что он должен идти, ни о чем не думая, пока не свалится от усталости.
В конце концов он сообразил, что не знает, как выглядит Такэмия Каору, то есть Кавагути, не говоря уже о его девушке. Даже если ему повезет встретить обоих на улице, он их просто не узнает. Но усталость затуманила его разум; он почему-то был уверен, что узнает Такэмию за сто шагов, если тот на самом деле с другой планеты. Конечно, если это действительно так.
Развлекательные кварталы, расположенные дальше по течению реки, сохранили очарование старины – решетчатые окна были выкрашены красной краской, перед каждым домом чисто. Солнце висело низко, отбрасывая тени на одну сторону улицы.
Побродив по улочкам Ицусаки, которые шли то вверх, то вниз, Дзюитиро оказался на вершине холма неподалеку от трамвайных путей, и перед ним открылся невероятный вид на запад. За редкими домами тянулись поля, а далеко за ними опускалось к горизонту солнце. В ушах стоял стук трамвайных колес, и Дзюитиро казалось, что эти звуки издает закатное светило.
Как только солнце скрылось из виду, он увидел в небе одинокую белую точку, сиявшую среди облаков, как чешуйка маленькой рыбки в морских волнах. Это была Венера, утренняя звезда, которая в это время года появлялась вечером. Угол между Солнцем и Венерой составлял не более десяти градусов.
Шансы отыскать Такэмию были равны нулю.
«Что мне сказать Акико? – думал Дзюитиро. – Что этот юноша действительно венерианец? Что он оставил ее и вернулся на Венеру? Или что он обыкновенный человек, обманул ее и скрылся неведомо куда?»
Но могло быть и то и другое. Дзюитиро не верил в венерианское происхождение Такэмии. Отец-землянин на его месте непременно солгал бы дочери, чтобы сберечь ее мечту. Второй вариант ответа, резкий и прямолинейный, больше подходил для семьи инопланетян.
Будь Дзюитиро землянином, он, не задумываясь, сделал бы вид, что Такэмия венерианец. Но даже с точки зрения инопланетянина было ясно, что Акико, сама будучи инопланетянкой, совершила ошибку, когда увлеклась землянином и дала волю фантазиям. И один из способов искупить свою вину – это сохранить иллюзии, так и не узнать о своем заблуждении. По сути, Акико сбилась с пути, покорившись красоте, этому иллюзорному и ложному понятию.
«Что ж, она понесет за это наказание», – подумал мягкосердечный марсианин. Измученный отец знал, что скажет, вернувшись в Ханно: «Он действительно с Венеры. Оставил тебя и вернулся домой».
Но выбранный Дзюитиро косвенный способ выразить сочувствие дочери вовсе не означал компромисса с принципами, которые исповедовали земляне.