Был полдень субботы, десятое марта. Хагуро Масуми дожидался двоих приятелей на горе Дайнэндзи, расположенной в юго-западной части Сэндая[46]. Они должны были встретиться в три часа в розарии на вершине.

Хагуро было сорок пять, он читал в местном университете лекции по истории права и до сих пор оставался доцентом. Хилый и бледный, он тем не менее сохранил густую шевелюру. Хагуро носил круглые очки, в нем не было ничего привлекательного, и популярностью у студентов он не пользовался.

Он в нетерпении прогуливался по безлюдному розарию, оставляя следы на песчаных дорожках. День был ясный, и вершина Идзумигатакэ величественно сияла снежными покровами на северном горизонте.

В розарии только что закончили весеннюю обрезку. Сезону пышного цветения роз Хагуро предпочитал именно этот период, когда цветы на кустах еще не появились. На это у него была причина. В прошлом году примерно в это же время именно здесь он увидел над заснеженными склонами Идзумигатакэ летающие тарелки.

Он считал, что люди уродливы и что цветы не распускаются у них на лбу, поскольку их не подрезают. Хорошо бы еще в младенчестве раздробить им пальцы на руках и ногах. Студенты в университете были именно такими – тупыми уродами…

Устав от ожидания, Хагуро присел на корточки перед розовым кустом с табличкой «Ацтек». Песок скрипнул под ребристыми подошвами ботинок. Он чувствовал, как туго затянутый ремень, смешивая в кучу, выдавливает наверх все – его жалкие нездоровые внутренности, футляр для очков, который он сунул в карман пиджака, тонкий бумажник, перьевую ручку без чернил. И подобно тому, как прилив усиливает неприятные запахи плавающего в реке мусора, в ноздри Хагуро вдруг ударило зловоние его никчемной человеческой жизни.

Подрезанные ветви розовых кустов причудливо изгибались, но были зелеными и крепкими. Их покрывали многочисленные шипы, напоминавшие каких-то белых насекомых. Несколько маленьких веточек чудом избежали обрезки, и на них сохранились прошлогодние цветы, которые никто не позаботился удалить. Розы превратились в твердую коричнево-пурпурную массу, похожую на засохшую кровь.

Прошлогодние розы были маленькими и круглыми и напоминали сморщенную мошонку. Они свисали с веток, нежно покачиваясь на ветру, часть высохших лепестков раскрошилась, словно пепел, но оставшиеся сохранили зигзагообразные края.

Хагуро протянул руку и коснулся лепестков. Стоило чуть надавить, и они рассыпались, оставив на кончиках пальцев крошечные осколки.

Живые розы, приговоренные к сожжению на костре, сохраняли свою форму даже после того, как обратились в пепел… Прекрасная двойная форма зла. Хагуро был убежден, что каждая форма в этом мире – ложь, обман. Даже разрушение имело свою форму, но и она была иллюзией.

Нужно ли ему будет применить силу, чтобы уничтожить человечество? А может, мир людей рухнет, подобно розе, которая только что превратилась в прах от одного легкого прикосновения? Или мир уже умер и сохраняется лишь его форма? Всякий раз, когда в голове Хагуро возникали такие мысли, он быстро их отгонял. Они отвлекали от выполнения его миссии.

* * *

– Профессор, извините за опоздание! – крикнул Сонэ от арки на входе в розарий.

Хагуро не ответил; его всегда раздражал слишком громкий голос этого человека. За Сонэ на дорожке показался протиснувшийся в арку здоровяк Курита.

Сонэ, толстяк с пухлыми крупными пальцами, владел парикмахерской около северного входа в университетский кампус. В зале у него висели разноцветные картонные квадратики со стихами знаменитостей. Хагуро там стригся. Сонэ обожал сплетничать, знал все грязные секреты подающих надежды актеров на телевидении. Питавшим его душу источником была зависть к другим людям и всему, чем они обладали. Только Хагуро он почему-то не завидовал.

Курита жил в городке Самбякунин, неподалеку от храма Хосюин, и работал в банке S. Год назад он окончил университет, где преподавал Хагуро, и был его студентом. Познакомились они не на занятиях, а в парикмахерской Сонэ.

– Все возвращается на круги своя. То же место, тот же сезон, те же лица, что и в прошлом году. Единственное отличие в том, что на этот раз мы не будем сочинять хайку, – сказал Сонэ, по обыкновению напуская на себя важный вид.

В прошлом году, ранней весной, университет пригласил выступить известного сочинителя хайку из Токио. После лекции, по дороге в гостиницу, поэт решил заглянуть в парикмахерскую Сонэ. Туда же зашли Курита, который хотел сделать прическу перед церемонией вручения дипломов, и Хагуро. Сонэ прервал работу и попросил гостя написать что-нибудь на память, потом все завели незатейливый разговор о хайку. Поэт прекрасно знал, как расположить к себе людей, и выразил желание вместе с новыми друзьями, мало знакомыми с миром хайку, для поэтического вдохновения посетить какую-нибудь местную достопримечательность. Все трое посоветовали вместо уже банального замка Аоба[47] подняться на гору Дайнэндзи. Поэта заинтересовала эта идея, и он предложил встретиться на вершине завтра в два часа дня, чтобы объяснить им суть таких поэтических прогулок и дать несколько советов по стихосложению. Сонэ так воодушевился, что тут же принялся обдумывать, какую еду лучше взять собой в поход.

На следующий день в два часа доцент, парикмахер и студент оказались на горе Дайнэндзи, но поэт не пришел.

Они долго ждали, однако он так и не появился. Они съели все закуски, приготовленные парикмахером; пить настроения не было. Гордость доцента была уязвлена. Когда стало окончательно ясно, что дальше ждать бесполезно, Хагуро встал и направился в безлюдный розарий. Двое спутников поплелись за ним.

В тот день год назад Идзумигатакэ так же четко вырисовывалась на фоне ясного неба. Все трое стояли неподвижно, глядя на далекую заснеженную вершину. Хагуро, которого поэт унизил, не явившись на встречу. Сонэ, ненавидевший поэта всей душой. И растерянный здоровяк Курита.

Но сердца всех троих замкнулись на хайку. Они были заперты в крошечной клетке, сложенной из никчемных и бестолковых строк. Злоба, сокрытая в маленьком бессмысленном, бессвязном стихотворении, которое поэт оставил под лучами раннего весеннего солнца, висела над носом каждого из троицы, словно рой крошечных черных насекомых. Искусно созданная злоба, как подарок в виде изысканных пирожных, поданных им на лаковом подносе.

И тут раздался дикий крик парикмахера:

– Тарелка!.. Летающая тарелка!.. Как-нибудь так, да?

– Что ты несешь? – с раздражением спросил Хагуро.

Не дожидаясь ответа, Хагуро и Курита перевели взгляд туда, куда смотрел Сонэ, и увидели то, что неожиданно появилось в поле его зрения и вызвало приступ поэтического вдохновения, родившего столь заурядный плод. Картина оказалась настолько четкой, что усомниться в ее реальности было невозможно.

Справа от заснеженной, сверкающей вершины Идзумигатакэ парил странный круглый серебристый объект. На первый взгляд он выглядел неподвижным. Картина получалась точно как в неуклюжем хайку Сонэ: на фоне голубого неба появилась крупинка снега и застыла. Но, присмотревшись, можно было различить, что это серебристый диск, который быстро вращается на одном месте.

– Что это?

Хагуро пальцем плотно прижал очки к переносице.

Однако чудеса еще не кончились. Слева от вершины возникла такая же летающая тарелка. Она скользила по небу, как жук-плавунец по гладкой поверхности воды. Конструкция обоих дисков была видна во всех деталях, Хагуро даже подумал, не обманывает ли его зрение. Казалось, летающие тарелки парят перед вершиной Идзумигатакэ.

Но продолжалось это недолго. Тарелка, висевшая справа от горы, внезапно накренилась, повернулась ребром к наблюдателям и превратилась в тонкую, с небольшими утолщениями вверху и внизу линию (это походило на круглый симпатичный глаз, который открылся, и тут же, словно взмахнув ресницами, закрылся). Тарелка слева вдруг пропала, а следом исчезла ее спутница.

Прошло совсем немного времени, и оба объекта снова появились из-за горного пика. Теперь они были красивого абрикосового цвета. В мгновение ока объекты на огромной скорости взмыли вверх по диагонали и растворились в облаках, сгрудившихся вокруг вершины Идзумигатакэ.

С этого момента мир для всех троих изменился.

* * *

– Здесь самое подходящее место для встречи, – сказал Хагуро, вставая. При этом он не сводил глаз со сверкающей снежной шапки Идзумигатакэ. – Можно было встретиться в каком-нибудь кафе в городе и поговорить, но я подумал, что мы должны прийти сюда, в розарий, и перед лицом далекой снежной горы подтвердить нашу решимость и обязательства. Общество вселенской дружбы, между прочим, уже организовало выездной лекторий. И знаете, везде собираются полные залы. Они завоевали большую популярность в Токио! Я считал этого Осуги тупым полусумасшедшим, а оказалось, он не так прост.

– Вы имеете в виду «Лекции о мире во всем мире»? На которых твердят о спасении Земли и человечества? – беспечно поинтересовался Курита.

– Противный тип. Он что, теперь тоже знаменитость? – спросил Сонэ.

По его тону было понятно, что он не прочь получить от Осуги хайку для парикмахерской.

– Проблема не в том, стал он знаменитостью или нет. Я знаю только, что у него есть какой-то секрет. Если людей привлечет этот секрет и они всерьез пожелают мира, нам придется нелегко. Сейчас у Осуги нет большой власти, но он все равно нам мешает. В скором времени нам придется устранить эту помеху. В интересах людей уничтожить себя приятно, комфортно. Все должно произойти так быстро, чтобы они даже не заметили собственной гибели. Я уже об этом говорил.

Хагуро тщательно подбирал слова, чтобы собеседники его поняли.

Все трое невольно посмотрели на гору Идзумигатакэ. Ничто не предвещало появления летающих тарелок, но в памяти вставали яркие образы увиденного год назад, а вместе с ними оживали испытанные тогда злые эмоции.

Все трое помнили, что после того, как появились летающие тарелки, их одолела ностальгия по родным краям. Они наслаждались чувством единения с людьми, происходившими из одних и тех же, пусть даже незнакомых мест. Но как получилось, что все трое сразу ощутили себя сообщниками, эмоционально связанными через злые помыслы, которые таились в каждом из них?

Для Хагуро наступил редкий, идеальный момент, когда он мог, не прилагая усилий, получить контроль над умами других людей, навязать свою волю. Для этого требовалась лишь одна бредовая идея. Вряд ли Хагуро давно вынашивал желание властвовать над неотесанным парикмахером и заурядным студентом, но он оказался в ситуации, когда перед ним, кроме этих двоих, больше никого не было. Выбирать было не из чего.

Увидеть летающие тарелки – настолько невероятное событие, что объяснить его можно только пробуждением каких-то прежних воспоминаний. Само по себе оно не оставило никаких эмоциональных следов, а тут же превратилось в чистое воспоминание, которое скрылось где-то глубоко в душе. Поэтому вполне естественно, что все трое сочли появление летающих тарелок отражением далеких воспоминаний с другой стороны пространства и времени. Также было естественно, что увиденное вызвало состояние души, при котором их общий опыт с ужасающей скоростью вызвал желание немедленно найти общие воспоминания, которые хранил каждый из них. Эти воспоминания представляли собой мрачные, унылые фантомы (у каждого свои), до сих пор скрытые от посторонних глаз. Почти одновременно все трое открыли в себе и друг в друге, насколько они всю жизнь ненавидели людей. Было от чего впасть в экстаз.

Теперь перед Хагуро встала необходимость придумать теорию, которая, подобно вспышке молнии, высветит их общее прошлое и ужаснет их до глубины души. Окрасит все в пурпурный цвет, рожденный этой вспышкой.

Он смотрел на четкие очертания Идзумигатакэ, высившейся на горизонте за долинами, лесами и перелесками, городками и пригородами. Вершину венчала сверкающая снежная корона, от которой во все стороны глубокими, тяжелыми и пышными складками расходились горные склоны. Они раскинулись, словно крылья огромного белого лебедя, спрятавшего клюв в перья.

Белый лебедь… Образ чистого, сияющего зла. Множество воспоминаний и видений сталкивались в мозгу доцента. Порыв ветра из окна аудитории листает белые страницы тетради. Названия звезд, которые со школьных времен звучат в ушах диковинным рефреном… Мысли приходили и уходили, пока наконец не вылились в слова:

– Разве вы не понимаете? Мы прибыли с неизвестной планеты из системы Шестьдесят первой звезды в созвездии Лебедя. Это доказывают летающие тарелки, которые мы видели. Нравится нам или нет, но мы никогда не были людьми.

Эта теория сразу же прочно засела в головах двух спутников Хагуро. Он произнес все спокойным лекторским тоном, но в душе испытывал восторг от своего открытия, которое, будто свет, озарило его собеседников. «Вот оно что!» Теперь все вопросы и сомнения растаяли. Стало понятно, почему они так ненавидят людей.

– Получается, мы прибыли на Землю… А для чего? – спросил Курита.

Ответ Хагуро был предельно ясен:

– Чтобы уничтожить человечество.

* * *

Вскоре после того памятного дня произошло событие, укрепившее уверенность троицы в себе. Через два дня после их встречи с летающими тарелками тот самый поэт выехал из Сэндая домой, в Токио, в поезде с ним случился инсульт, и он умер.

Чтобы отпраздновать эту первую победу, все трое собрались в кафе в квартале Хигаси Итибан-тё. Доцент кафедры истории права любил придумывать разные правила, поэтому в их узком кругу ввел определенные порядки, чтобы тем самым хоть как-то заглушить обиду, которую ему нанесли в университете, не допустив к работе над уставом. Одно из таких правил касалось оплаты и гласило, что при общих встречах каждый платит за себя. Трое чокнулись чашками кофе, оплаченными по отдельности.

– Ну вот, одним меньше стало, – сказал парикмахер, облизывая губы.

– Один человек – не повод для радости. Он всего лишь один из трех миллиардов, и население Земли каждый год увеличивается на тридцать пять с лишним миллионов.

– Но я имел в виду нашего прямого врага.

– Говори за себя, Сонэ-кун. Должно быть уничтожено все человечество. Мы должны чувствовать нечто вроде того, что люди называют «гуманизмом».

– Но сегодня мы поднимаем тост только за одного человека. Верно, профессор?

– Так-то оно так, но…

И все трое весело засмеялись.

Теперь уже было ясно, что между этими тремя, столь разными и по характеру, и по роду занятий, и по возрасту, с первого же взгляда возникла какая-то связь, и они сразу поладили. У них было много общего. Например, никто из них не был красив, их всех раздражали люди, и все трое по какой-то неведомой причине ненавидели человечество.

Курита поглядывал на сидящие в кафе парочки.

– С каким удовольствием я бы всаживал в них пули, как в мишени в тире, – сказал он.

– Такой избирательный подход доказывает, что в тебе еще сохранились остатки человеческого. Вполне естественно, что мы испытываем ностальгию по человеческой оболочке, которую носили на себе столько лет. Но мы не должны тратить время на мелочи, наша задача – использовать универсальные методы. Небольшие события, вроде Освенцима и водородной бомбы, или крупные – например, сдвиги в земной коре, которые вызовут землетрясения и наводнения.

– Интересно, были инопланетяне в высших эшелонах власти нацистов?

– Похоже, что были. Но у них не получилось взять за образец природные методы, поэтому они увлекались человеческой жестокостью, скатывались в дикость. Ненависть завела их в безвыходный тупик, они зациклились на примитивной расовой теории. Вы оба можете сколько угодно предаваться фантазиям о геноциде. Для нас такие идеи – способ отвлечься от повседневной рутины, что-то вроде игры в гольф. Умерить личную злость и подняться до уровня ненависти ко всему человечеству – вот в чем цель нашей подготовки, к которой вы должны относиться с полной отдачей. Чтобы добиться этого, хочу предложить одну идею. Мы могли бы взять за правило встречаться в каком-нибудь оживленном месте хотя бы раз в неделю и, молча глядя на толпу, медитировать минут тридцать. Что скажете? Может, сейчас и начнем?

Они сидели на втором этаже у окна, откуда хорошо была видна вечерняя уличная толчея. На северном конце улицы освещение сменялось темнотой, из которой неясно проступала башня городского муниципалитета. Горевшие оранжевым неоном стрелки башенных часов покачивались в зыбком мраке. За дверями кафе, похоже, поднялся сильный ветер, как нередко бывает ранней весной. Цвета флуоресцентных ламп, освещавших здания в Хигаси Итибан-тё, были слишком холодными для этого времени года; напротив, в большом, ярко освещенном книжном магазине, как в открытом холодильнике, был выставлен на обозрение весь товар.

Поставив перед собой пустые кофейные чашки, все трое замолчали и приступили к медитации – каждый сосредоточил взгляд на выбранном объекте.

Волос Хагуро касались поникшие в отапливаемом кафе листья гринделии. Прикосновение земного растения к коже было неприятным и в то же время притягательным… Его мечты обратились к расправе над интеллектуалами.

Воображение нарисовало картину: всю мировую интеллектуальную элиту – ученых, интеллигентов, священников, художников, артистов – собирают в одном помещении, раздевают догола, заталкивают в загон с высокими стенами и морят голодом. Эти люди не способны на героическую гибель, так что смерть от голода – лучшее, что они заслуживают. Кабинетные черви, самые уродливые экземпляры человеческой плоти, явленные в своей наготе. С каким наслаждением Хагуро каждый день прижимается ухом к высокой стене загона. Время от времени до него доносятся пронзительные крики. Затем наступает долгая тишина. Проходят часы, дни, и раздаются звуки. Слышите, как перед лицом голода осыпается все, что считалось кристаллами человеческого духа, – наука, религия, философия, эстетика? Человеческая культура высыхает и с шелестом рушится, как песчаный замок. Взмахивает крылом прекрасный обычай поедания человеческой плоти… Душераздирающие крики. Долгое молчание… Высший бог человеческой культуры, последний бог, бог, пожирающий человеческую плоть, поднимается, облаченный в одежды из золотой парчи. Все, кто умудрился дожить до этого момента, слушают, что́ бог провозглашает им. Идеалы человеческой культуры заканчиваются каннибализмом, такова историческая неизбежность. Это последнее стихотворение, которое услышат уцелевшие. Великолепный мрачный ветер дует без остановки. Не в порывах ли ветра, подобных звучанию кото, и не в склонности ли к поеданию себе подобных кроется спасение? Над ними голубое небо. Они видят его в последний раз. Самый совершенный закат в их жизни. Лирические облака отражаются в их отполированных бедренных костях. Утрата способности рационально мыслить, как потеря зубов… Он прижимается ухом к стене и ждет. Наконец-то наступает день абсолютной тишины. Человечество – самый уродливый и отвратительный вид – уничтожено!

Глаза Сонэ беспокойно перебегали с места на место. С тех пор как он осознал себя пришельцем из космоса, его прежние чувства зависти и ревности уступили место взгляду совершенно беспристрастного прокурора. У него появилась привычка кивать самому себе и издавать губами звуки, что-то вроде «пф-пф», которые становились все громче по мере погружения в медитацию.

– Пф! Знаменитости, богачи, молодые красавцы, на которых западают бабы… Пф! Все должны быть уничтожены.

Все парикмахеры на Земле должны быть мобилизованы и назначены палачами. Нужно поставить в ряд кресла из всех парикмахерских, какие только есть на Земле, усадить в них всех знаменитостей, богачей и красавцев, накинуть на них белые простыни, положить на лица распаренные белые полотенца, а потом аккуратно перерезать всем по очереди горло. Стерильные бритвы – предмет гордости любого парикмахера, и даже в такой ситуации вряд ли кто будет пренебрегать дезинфекцией. Сотни тысяч барберполов[48] в красно-бело-синюю полоску выстроились рядами и весело вращаются, олицетворяя то, что изначально символизировали. Синий – цвет лица покойника, красный – цвет крови, белый – чистое полотенце… Насколько хватает глаз, тянутся ряды блестящих отполированных парикмахерских кресел. И вот все приговоры приведены в исполнение, и в знак благодарности за проделанную работу парикмахеры всего мира – конкуренты Сонэ по бизнесу – отправляются в огромную общую ванну. А когда они хорошенько отмокли, происходит выброс горячего пара – и все умирают от удушья.

Взгляд Куриты был прикован к молодой женщине, сидевшей к нему спиной в другом конце зала и поедавшей большой кусок торта. Светло-зеленая полосатая юбка туго обтягивала ягодицы, и во всем облике женщины сквозило что-то нелепо зловещее.

Каждая женщина выставляет напоказ какую-то часть своего тела, чтобы заманить кого-нибудь в ловушку. И это словно цепями сковывает человеческий мир. Курите достаточно будет разбить эти цепи, стерилизовав всех женщин на Земле. Спешить некуда. Максимум через сто лет человечество вымрет…

Перед глазами Куриты как наяву предстало видение человечества, лишенного репродуктивного цикла. Иллюзия будущего, надежды на возрождение и второй шанс полностью разбиты. Люди осознали, что могут рассчитывать лишь на одну попытку. Они одноразовые, как произведение искусства, которое невозможно повторить. Поняв это, люди избавляются от желаний и стремлений и движутся к прекрасному финалу. То есть выносить свое существование им становится легче, чем сейчас.

* * *

– Все! Время вышло. Давайте обсудим, о чем мы размышляли, – предложил Хагуро.

И они весело принялись делиться впечатлениями.

– Надо тренировать нашу ненависть, повышать градус, – менторским тоном заговорил доцент. – Главное – мы должны практиковаться снова и снова, пока наша ненависть не станет неотличима от любви к человечеству. В конечном счете мы стремимся к тому, чтобы все люди умерли безболезненно и легко. Из-за нашей доброты мы не можем больше смотреть на их страдания.

Сонэ нерешительно прервал его:

– Не могли бы вы сделать одно маленькое исключение?

– Какое же?

– Речь о моей семье. Только о жене и детях… Как вы знаете, они, в отличие от меня, земляне… Не могли бы вы закрыть глаза на это, когда придет время полного уничтожения человечества? Я хотел бы взять их с собой в созвездие Лебедя, когда на Земле все схлопнется.

– Нет проблем, – тут же откликнулся Хагуро. – Если только ты не передумаешь до того, как наступит этот день.

– О! Большое спасибо! – поблагодарил его парикмахер.

* * *

С тех событий прошел год, и на «совещании в розарии» (так позже назвал их встречу Хагуро) все трое обсуждали, как перекрыть кислород инопланетному семейству из Ханно. После этого они вернулись в город и поужинали (каждый опять платил за себя). Хагуро еще нужно было проверить вступительные работы абитуриентов, поэтому он торопился домой. Он жил возле замка Аоба, в районе, где прежде базировались американские войска. Если перейти реку Хиросэгаву по мосту Охаси и идти по широкой мощеной дороге, которая вела к развалинам замка, дом стоял с правой стороны. После ухода армии США остался комплекс небольших простых зданий в европейском стиле, которые отдали под жилье для государственных служащих – судей, прокуроров, преподавателей университета.

Здания представляли собой домики на две симметричные квартиры с общей стеной и двухэтажные коттеджи на четыре комнаты. Они стояли среди газонов, цветочных клумб и обычных для Америки площадок для сушки белья, но земля была укатана катком, и выглядело это безлико. Однако летом детям достаточно было перейти через мост, чтобы добраться до нового муниципального бассейна в парке Ниси.

Хагуро проживал в четырехкомнатном доме. Он был холостяком, по хозяйству ему помогала пожилая женщина. Комнату на десять татами[49] он превратил в рабочий кабинет, другая комната – на четыре с половиной татами – служила спальней. Его помощница жила на первом этаже в комнате на шесть татами. Как бы поздно Хагуро ни возвращался домой, стоило ему нажать кнопку звонка, как его тут же встречала опрятная женщина. Хагуро по обыкновению бросил ей несколько слов благодарности и скрылся на втором этаже.

Оставшись один, он воззрился в зеркало на стене. Оттуда на него смотрел тощий сорокапятилетний интеллигентик. Как ни поворачивайся, под каким углом ни смотри, все одно и то же. Хагуро подышал на зеркало. Оно затуманилось, и лицо исчезло. И тут же неприятный запах изо рта, преследовавший его долгие годы, напомнил о себе, уколов ноздри. Хотя он уже привык, и эта легкая вонь ему даже немного нравилась. Тошнотворный запах никак не был связан с жизненной силой, – скорее, его можно было назвать гнилостным зловонием научного сообщества.

В отличие от многих одиноких людей его возраста, Хагуро не заводил ни собаку, ни кошку, ни даже маленькую птичку. Он был сам себе запущенный, неухоженный пес, сам себе хитрый кот. Единственной заботой в жизни было повеселиться и обеспечить себя хорошей едой.

Из дома напротив, где жила семья профессора технологического факультета, доносились звуки пианино – дочка профессора занималась музыкой, в том числе по вечерам. Хагуро слегка отодвинул занавеску и увидел, что из окон дома льется яркий свет. Он озарял сухой газон, а чьи-то неумелые руки будто специально извлекали из пианино бесхитростную мелодию, чтобы рассыпать вокруг счастье.

«Вот так люди разбрасывают свое грязное счастье повсюду. До чего же это раздражает! Так же машина в дождливый день обливает водой из лужи ни в чем не повинного прохожего».

Но Хагуро верил, что люди обречены на вечные страдания, и поэтому относился к счастью без особого предубеждения и злости.

Есть множество наивных радостей, но его занимала лишь одна мысль. Он раздумывал над этим каждый вечер.

«Догадывается ли кто-нибудь, что я инопланетянин? Подозревает ли кто-то в университете, что я не человек?»

Хагуро взял маникюрные ножницы, уселся в старое удобное кресло в углу кабинета, и, словно какой-то жиголо, принялся тщательно обрезать и подпиливать ногти. Прежде чем приступить к работе, он нередко предавался тривиальным физиологическим занятиям, чтобы не забывать о физической стороне человеческого существования.

Ногти поддавались ножницам легко, как бумага, но под пилкой ломались. Все глубже погружаясь в уход за кончиками своих бледных пальцев, Хагуро вспоминал человеческий период своей жизни. В юности его никто не любил. В детстве его никто не любил. Во всем его прошлом не было ни одного проявления любви.

Хагуро бросил взгляд на стопку экзаменационных работ на столе. Он еще не читал их, но от одного вида становилось тошно. Многословная писанина, выдавленная из никчемных, банальных умов нового поколения «молодежи». Испачканные жирными пальцами страницы, написанные плохим почерком и полные присущего молодежи самомнения и ошибочных представлений о себе…

Сам Хагуро изучал общинное право[50], рассчитывая когда-нибудь получить докторскую степень. Его книжные полки были забиты старыми документами. Занимаясь этой темой уже двадцать лет, он пока не выпустил ни одной монографии. Хотя и написал пару-тройку статей для ежеквартального журнала «Сборник истории права».

Следовало сосредоточиться на японской проблематике, но Хагуро заинтересовался сравнительной юриспруденцией, и стоило ему увлечься идеями Йозефа Колера[51], как он сбился с пути. Начав с изучения «общинности», благодаря которой общинное право лучше всего сохранилось в Японии, он погрузился в темные глубины старых местных обычаев, лежащих в основе традиционного права разных стран. В университете он каждый год читал вводную лекцию по истории права, в то время как его собственные исследования увязли в трясине, не давая ему ни продвинуться вперед, ни отступить.

В детстве Хагуро был бледным, заносчивым и ужасным спорщиком. В школе его прозвали «брюссельская капуста». Однажды его матери приснился сон, в котором из головы сына одна за другой вылетали звезды. Он упорно полагал себя ни на что не способным слабаком, тогда как в школе его считали талантливым и злобным. Глядя в ночное небо, он мысленно взлетал, фантазировал о том дне, когда превратится в звезду. Каждая звезда казалась ему застывшим сияющим мозгом. Хагуро серебряной краской выкрасил гэта[52] изнутри. В этом не было никакого смысла, но мать сочла это несчастливым знаком. Их семья жила в районе Кита Рокубан-тё, в старом темном многоквартирном доме. Двоюродные братья, приходя в гости, привязывали Хагуро к дереву в саду за домом. И он не мог ничего сделать, он был слабее. Братья плевали ему в лицо, хохотали от удовольствия, танцевали вокруг своей жертвы. Его мать уже умерла…

Хагуро снова приоткрыл занавеску и посмотрел во двор. Свет в квартире профессора уже погас, пианино смолкло. Хрупкий свет луны падал на пожухший газон.

Он вернулся к столу, отодвинул в сторону экзаменационные работы и перечитал письмо, которое пришло утром. Это было личное послание одного из членов Общества вселенской дружбы. Его автор – молодой, полный энтузиазма – всегда сообщал ему самую последнюю информацию, не подозревая, что Хагуро и его команда вступили в Общество только затем, чтобы шпионить. Бюллетень Общества выходил нерегулярно, а частная переписка позволяла получать новости на месяц раньше.

Уважаемый профессор!

Преодолевая разделяющее нас расстояние, спешу сообщить Вам о знаменательных событиях, которые происходят здесь, в Токио, и связаны с нашим Обществом.

Лекции нашего председателя Осуги Дзюитиро проходят с потрясающим успехом. Я слушал его, он произвел на меня глубокое впечатление. О выступлении председателя написали в нескольких журналах, и можно сказать, что Общество ступило на новый этап развития.

Краткое изложение лекций Осуги-сэнсэя со временем появится в нашем бюллетене, а пока отмечу, что выступления его были яркими и содержали призыв к миру для человечества и спасению планеты, поставленной на грань уничтожения. Он говорил спокойно и взвешенно, но у слушателей захватывало дух от силы, с которой он описывал катастрофу, ожидающую человечество, если оно будет ввергнуто в Третью мировую войну. Когда сэнсэй рассказывал о высшем блаженстве, которое наступит, когда человечество установит истинный мир и вольется в гармонию Вселенной, его бледное лицо вспыхнуло румянцем, а слушатели погрузились в задумчивость, как будто перед ними уже открылось это блаженство.

Сэнсэй не имеет себе равных в умении убедительно доказать, что «летающие тарелки» – это посланники мира, друзья, которые пришли, чтобы предупредить нас. В первую очередь мы должны набраться смелости, чтобы открыть в себе мир, который не дрогнет перед человечеством, перед всем светом, перед Вселенной. Подозрительность и страх перед Вселенной, миром, людьми – вот в чем причина всех войн.

Слайды летающих тарелок, которые показывал сэнсэй, сделаны с фотографий, полученных из очень надежных источников. Есть снимки, достоверность которых подтверждена Министерством военно-морского флота, они имеют историческое значение. На них четкие изображения белых летающих тарелок, парящих над лазурной поверхностью океана, на фоне крутого обрыва, где-то у берегов Южной Америки. Эта картина подняла наши души и сердца над повседневными заботами, ссорами и мировыми конфликтами и унесла к далеким небесам…

«Этот идиот даже не знает, что его ждет!» – подумал Хагуро, презрительно скривил губы и цокнул языком.

* * *

Весь следующий день, воскресенье, Курита безвылазно просидел дома, погруженный в мрачные мысли. Все началось два года назад, когда убили Такарабэ Фумико. Когда Курита впадал в такое состояние, близкие могли только с тревогой наблюдать за ним издали. Стояла ранняя весна, которую Курита терпеть не мог. Фумико погибла два года назад именно в это время.

Двадцативосьмилетняя Фумико была красива. Она развелась с мужем и вернулась в родительский дом в Годзюнин-мати. Семья Куриты проживала неподалеку. Фумико жила с пожилой матерью и зарабатывала на жизнь, обучая изготовлению кукол. Курита наизусть запомнил слова на табличке, висевшей сбоку от раздвижной двери:

ШКОЛА КУКОЛ ТАКАРАБЭ

УРОКИ ИЗГОТОВЛЕНИЯ

НАСТОЯЩИХ ЯПОНСКИХ КУКОЛ

Это по силам каждому!

ЗАНЯТИЯ ПРОХОДЯТ:

ВТОРНИК, ЧЕТВЕРГ, СУББОТА ДО 16:00

Фумико была известной в округе красавицей, поэтому даже мужчины интересовались изготовлением кукол, но она принимала только учениц. Тем не менее у нее была репутация легкомысленной женщины. Фумико действительно водила дружбу с несколькими мужчинами, но было ли между ними что-то большее, или просто люди из зависти распускали слухи, так и осталось неизвестным.

Курита пролистал свой дневник за позапрошлый год.

Тогда, во второе воскресенье марта, он записал, как по просьбе Фумико ездил с ней покупать цветы.

Фумико ждала его на треугольной площади перед храмом Хосюин, где останавливался городской автобус. Почему-то для встреч с мужчинами она всегда выбирала самые людные места. На Фумико было свободное черное бархатное пальто, оттенявшее воротник ее белого кимоно с темно-синими и оливковыми узорами. Со страниц дневника на Куриту смотрело маленькое бледное женское лицо с большими миндалевидными глазами. Стоя под пыльным вечнозеленым платаном, Фумико беспокойно озиралась.

Курита закрыл глаза, не в силах справиться со стыдом за пережитое унижение. Как только они встретились, она сразу же заговорила о ребенке. Всякий раз, когда Фумико куда-то тащила с собой неуклюжего, некрасивого студента, она заводила разговор о том, как хочет увидеть ребенка, оставшегося после развода с мужем. А когда они оказывались наедине и Курита пытался сблизиться с ней, она говорила одно и то же:

– Не надо. У меня же ребенок. Вот из-за этого мы с ним и страдаем. Я же не могу его бросить. Вообще-то, мне не следовало заводить ребенка, но раз уж так получилось…

Объясняя свой отказ, Фумико всегда выдавала вот такие пустые оправдания и произносила их нараспев слабым, томным голосом.

А потом Курита обнаружил, что он не человек. Это означало, что его тоска – пережиток прошлого, игра, которой развлекается инопланетянин, подражая страдающим людям. Но два года назад Курита еще был человеком.

И все же тогда он постоянно мечтал взглянуть на человеческие страдания с высоты птичьего полета. У его фантазий было как бы два слоя. Зло сверкало в небесах, подобно солнцу, и в то же время другое его воплощение, измазанное грязью, было заключено в человеческую оболочку. В какой-то момент жажда уничтожения избавит его от зловония, которым пропиталась плоть. Однако между его разумом, отрицающим все подряд, и реальным желанием убивать, видимо, существовала определенная дистанция.

Сколь бы негативными ни были его мысли, они не приносили никаких плодов. Их можно было ждать только от убийства.

В тот день Курита и Фумико, смешавшись с воскресной толпой, вошли в ворота питомника, расположенного на другой стороне железнодорожного моста, немного наискосок от храма Хосюин. «Питомник семьи Датэ» (так он прежде назывался) основал Датэ Кунимунэ в тридцать третьем году Мэйдзи[53] с целью улучшения и развития сельскохозяйственного производства в регионе Тохоку. Позже он перешел в собственность города Сэндай. Городские власти превратили питомник в опытно-учебное хозяйство для местных фермеров. Весной люди в основном приезжали туда за выгодными покупками. Цветы, выращенные в теплицах, продавались в горшках по оптовым ценам, без посредников.

Питомник тянулся вдоль всей железнодорожной насыпи, которая постепенно спускалась до уровня земли. По территории повсюду были разбросаны унылые фруктовые сады, безжизненные овощные грядки, лужайки с высохшей газонной травой. С равнины на все это хозяйство дул холодный ветер ранней весны.

– Прогуляемся немного, а потом пойдем выбирать цветы, – предложил Курита. Он не знал, что еще сказать.

Фумико завела старую песню о ребенке. Мол, бывший муж ругается, когда ребенок говорит о матери. Ребенок называет телевизор «тевелизором». Ребенка убеждают, что мать превратилась в ужасное чудовище и так далее…

Курита был ей совершенно неинтересен, но она ни на минуту не забывала вываливать на него свои проблемы. Было холодно, и Курита пожалел, что не надел пальто поверх студенческой формы. Только возможность идти рядом с Фумико помогала ему секунда за секундой преодолевать застывающее на холоде время.

Небо затянули тучи, но дождя не было. Китайские пальмы в маленьком скверике были укутаны плетеными соломенными циновками, а по крошечному пруду в центре скверика пробегала рябь, как мурашки по коже. Ветви фруктовых деревьев, еще не распустившихся, склонялись над бороздами пересохшей почвы. Фумико и Курита шли под порывами задувавшего с равнины ветра. Наконец они добрались до дамбы, засаженной рядами сакуры, и деревянного моста, переброшенного через реку. В коричневато-зеленой воде отражалась шелестевшая на ветру бамбуковая рощица.

На мосту Фумико остановилась и, скривив губы, обратилась к Курите. Без всякого смысла, только чтобы навязать ему свою волю:

– Все! Нагулялась. С меня довольно.

Курита отчетливо помнил побелевшее от холода лицо Фумико. Сквозь облака проглядывало бледное солнце, и на лоб ей падала размытая тень от развевавшихся на ветру волос. Глаза покраснели от ветра, в уголках блестели слезы. Возможно, таким же взглядом она смотрела на убийцу в последний миг своей жизни.

Слова, вырвавшиеся у Куриты, были, как обычно, слабыми и угодливыми:

– Я понял. Тогда пойдемте. В оранжерею.

В эту минуту он по-настоящему ненавидел Фумико, но не он убил ее. На его лбу, как на блестящем золотом гербе, были выгравированы неудачи и тяготы человеческой жизни. Если бы он уже не был человеком, то смотрел бы на Фумико откуда-то с ледяных облаков, расположенных гораздо выше сухих ветвей сакуры на дамбе. Оттуда лицо Фумико, говорившее, что она не желает продолжать прогулку, возможно, выглядело бы очень мило, как мордочка голодной лани. И Курита мог бы без колебаний выпустить стрелу ей в грудь.

Оранжерея находилась недалеко от ворот питомника, там все время толпились люди, и каждый уходил, унося горшки со своими любимыми цветами.

ЦЕНЫ НА ЦВЕТЫ:

Цикламены – 150 иен

Тюльпаны – 120 иен

Гиацинты – 100 иен

Крокусы – 60 иен

Сладкий горошек – 150 иен

Бегонии – 80 иен

Примулы – 100 иен

Оплата производится в конторе

Щит с наклеенным объявлением, окруженный увядающими анютиными глазками, стоял у входа в питомник на освещенной солнцем дорожке. По сравнению с дорожкой, по которой прогуливались Курита и Фумико, солнечного света здесь было куда больше.

К счастью, оранжерея отапливалась горячей водой, и внутри было тепло. Фумико выбирала цветы. На пурпурный гиацинт присела отдохнуть пчела. В отличие от бесцветной неухоженности, которую они видели снаружи, в оранжерее царило буйство красок. Здесь были желтые и красные венерины мухоловки, львиный зев, синие лейки, только что распустившиеся алые тюльпаны…

Наконец Фумико высоко подняла горшок цикламенов с пунцовыми бархатистыми цветками и тугими плотными листьями:

– Вот что я возьму! Решено!

В этот момент она выбрала цветы под цвет ее крови, цветы, стоявшие у изголовья ее смертного одра. Курита смотрел, как Фумико с радостным возгласом взяла горшок за сто пятьдесят иен. Трясина любви, засасывающая человека и его жизнь, борьба за существование, чистота помыслов, звериный материнский инстинкт – все эти эмоциональные порывы сошлись воедино в тот миг, когда она подняла к небу дешевый горшок с цикламеном. Этот цветок казался средством, с помощью которого Фумико изо всех сил пыталась защитить себя, и одновременно – прекрасным кристаллом, вобравшим в себя всю фальшь мира. Хотя для этого больше подошли бы искусственные цветы.

«Я ее ненавижу. Ненавижу. Какое было бы счастье вернуться в прошлое и сделать так, чтобы у нее не было детей. Если бы ребенок, оставшийся с бывшим мужем, оказался выдумкой, если бы все ее слова были ложью, ее отказ мне стал бы актом абсолютной чистоты. Если бы я знал, что человеческие оковы, которые она носит, как доспехи, основаны на лжи, я мог бы убить ее без малейших сомнений. Меня заставляет сдерживаться человеческий запах Фумико», – думал Курита.

Радостный и злорадный возглас Фумико. Чрезмерный восторг, с которым она прижалась щекой к горшку с цикламеном. Его оскорбляли эти мелочные проявления человеческой жизни, за которые она держалась с таким упорством. Неглазурованный, ярко-каштановый цветочный горшок пел песню жизни, звенел на высокой ноте, подобно отполированной медной трубе. В этой песне Курите не было места. Маленькое, почти бесстрастное лицо Фумико говорило одно: «Я жива. Что ты о себе вообразил? Ты, толстяк, неуклюжий студентик. На что ты годишься? Ни с женщиной справиться, ни ребенка заделать».

* * *

Через три дня Фумико убили в ее доме. Кровью были забрызганы шея, руки и ноги куклы, над которой она работала, несколько капель попали на цветки и листья цикламена в токономе[54]. Увидев эту жуткую картину, мать Фумико упала замертво. Убийцу поймали сразу. Им оказался дорожный рабочий, без постоянного трудоустройства. Газеты писали об убийстве на почве страсти.

После этого у Куриты случился нервный срыв, от которого он долго не мог оправиться. Постепенно он пришел в себя и примерно через год после убийства Фумико, в розарии на вершине горы, вместе с Хагуро и парикмахером увидел летающие тарелки.

* * *

Каждое воскресенье Сонэ проводил с детьми. Они брали с собой обед и отправлялись на прогулку. Они уже посетили большинство интересных мест и теперь часто гуляли по университетскому городку, расположенному поблизости, и окрестностям. И что важно – там не на что было тратить деньги.

У Сонэ и его миниатюрной скромной жены Хидэко было четверо детей: двое мальчиков учились в первом и третьем классе начальной школы[55], одна дочь – в пятом, а старшая ходила во второй класс средней школы. В таком составе в выходной день семья парикмахера уверенно прошла через северные ворота храма науки и зашагала по широкой дорожке между старых сосен. Обычно они обедали на скамейке спортивной площадки, наблюдая за тем, как студенты играют в бейсбол.

Старшая дочь стеснялась этих прогулок, терпеть не могла носить неудобные сумки и всегда нехотя шла позади, на некотором расстоянии. На этот раз, когда все принялись за еду, она не взяла палочки, а принялась листать журналы, которые захватила с собой. Это были яркие, цветные развлекательные издания большого формата, и она неторопливо, с важным видом перелистывала страницы.

Сонэ сел рядом с дочерью и, хотя знал, что ей это не нравится, обнял ее сзади, положил подбородок на плечо и стал внимательно разглядывать каждую страницу, не переставая при этом жевать у нее над ухом.

Яркие цветные фотографии. Молодежь в кричащих рубашках прыгает и скачет, обнимается под искусственными вишневыми деревьями, танцует твист. Прически парней – образец «самого вульгарного и разрушительного стиля», от которого предостерегал Сонэ его босс и учитель.

«Эти парни бросают деньги на ветер без счету. Общество их избаловало, едят что хотят, носят что хотят, всю ночь развлекаются, гоняют на спортивных машинах, которые им не по карману, знают столько баб, сколько звезд на небе. И это в восемнадцать-то лет!»

Мечтательный взгляд дочери и полный негодования взгляд отца были устремлены на лица поп-звезд в желтых и красных рубашках. Сонэ знал их имена наизусть: Ниимура Генри, Асано Дзё, Ямада Дикки, Тори Сусуму. Кучка наглых юнцов с дурацкими именами. То, что Сонэ помнил их имена, делало их знаменитее, чем на самом деле. Они бросали ослепительный свет на сияющий мир грез Сонэ.

Ему следовало усадить этих типов в парикмахерские кресла и перерезать всем горло одному за другим. Шум, который они издают, прекратился бы, и наступила бы тишина, как на мертвых планетах, воцарились бы изящество и элегантность. Земля превратилась бы в прекрасную звезду и обрела благородную сдержанную прическу, олицетворяющую джентльменский стиль и соответствующую эстетическим канонам парикмахерского искусства…

– Этот твой Генри, который Ниимура, начинал в центре временного содержания несовершеннолетних в Нэриме. Был мелким воришкой, его не раз ловили.

Сонэ ткнул пальцем в фотографию бледного юнца, с которого дочь не сводила восхищенного взгляда. Обнаженные в улыбке белые зубы парня напоминали гипсовый слепок.

– Неправда! Зачем ты врешь?! – воскликнула девочка, отодвигая отца плечом.

– Это правда. Об этом черным по белому написано в еженедельных журналах, которые читают взрослые. Все, что в них пишут, – правда. Хмм… После того как он покинул приют в Нэриме, его взяла под свое крыло одна пятидесятилетняя дама. Он жил у нее на содержании.

– Отец! – жалобно прервала Сонэ супруга. – Ты что? Разве можно рассказывать ребенку о таких вещах?

Сонэ повернулся и пристально посмотрел на свою маленькую жену. И тут почувствовал, что его приземистое тело вдруг взмыло в вышину. Там его окутали шелковистые весенние облака, и он смотрел на свою семью с неба. Из всего человечества только она заслуживала спасения.

Его жена Хидэко уже разменяла четвертый десяток. В молодости она была очень мила, несмотря на курносый нос, но из-за того, что слишком часто хмурилась, с годами превратилась в печальную некрасивую женщину. Она любила мужа всем сердцем. Ее любовь была сродни безоглядной привязанности ребенка к старым гнутым гвоздям и билетикам, хранящимся в маленькой коробочке.

Хидэко, похоже, чувствовала, что мужа переполняют непомерная ревность и ненависть, но знала, что все это направлено на кого-то другого и не имеет к ней никакого отношения. Как и любая обыкновенная домохозяйка, она терпела безобидные увлечения мужа, вроде выращивания бонсай или помешательства на бейсболе, и не злилась. Она была так загружена делами, что Сонэ нечасто мог с ней поговорить. Горы домашних дел, да еще и обязанности в парикмахерской – Хидэко должна была подавать хорошо отжатые влажные горячие полотенца Сонэ и его ученику, когда те работали.

Вдобавок на ней были дети, носившие разноцветные – красные, желтые – свитера, которые вязала опять же Хидэко. Бесконечные сопли, бесконечные домашние задания…

«Во всяком случае, я их кормлю, – довольно размышлял инопланетянин Сонэ. – А раз так, значит мой долг – спасти их, когда человечество окажется на грани гибели».

С небесных высот его семья казалась крошечными клубочками разноцветной пряжи. И мир еще не понимал важности этого семейства, ведь оно не было знаменитым.

– Долго еще тут сидеть? – не выдержали двое младших сыновей.

Им уже надоело смотреть, как студенты не слишком увлеченно играют в бейсбол на площадке. Дети вскочили и побежали к полукруглой террасе центральной аудитории.

Старое здание в испанском стиле имело два крыла, расходившиеся вправо и влево. Тщательно уложенная сланцевая черепица на крыше отливала голубым, как рыбья чешуя, а над террасой возвышался сложный и красивый деревянный фасад. С северной стороны, в тени поперечного нефа, поблескивали грязноватые остатки еще не растаявшего снега.

По пути к аудитории мальчишки вдруг остановились. Споткнулись? Но, как оказалось, они просто не поделили валявшиеся на дорожке сосновые ветки и, забежав на террасу, залитую бледным светом, затеяли сражение на импровизированных мечах.

Сонэ был полностью поглощен этой сценой. В такое же чудесное воскресенье все эти богачи, знаменитости, киноактеры и поп-звезды будут в одно мгновение уничтожены. Счастливые и самодовольные мелкобуржуазные семейства, их уютные домашние очаги будут поражены зловещими лучами света, направленными на этот мир, и они, все до единого, в конвульсиях рухнут на землю.

Мальчишки бились на мечах, которые на деле были сухими ветками, корявыми и хрупкими. Но фантазия в детских сердцах превращала их в настоящее оружие. Ветки, которыми они размахивали над своими головенками, превратились во вскинутые серебряные клинки, в которых отражалось хмурое небо первых дней весны.

«Любой предмет может стать смертоносным оружием!» – подумал Сонэ, у которого даже голова закружилась от радости. Как парикмахер, он знал, как тонка человеческая кожа.

* * *

Если подумать, за минувший год они втроем ничего не добились. Во время Берлинского кризиса[56] их воодушевляло осознание того, что миру вот-вот придет конец. Воодушевление было таким сильным, что Сонэ заставил сомневающуюся жену приготовить красный праздничный рис с бобами и отправить Хагуро. Однако кризис быстро разрешился. Созвездие Лебедя, гордо красовавшееся в зените с лета до конца осени, вслед за преодолением мирового кризиса отступило на край северного горизонта. Вместе с Шестьдесят первой Лебедя и их невидимой планетой.

В прошлом году одним летним вечером они поднялись в Сэндайский замок. Сонэ и Курита с трудом смогли отыскать свою родную звезду по соседству с Млечным Путем. Хагуро показал им ее в телескоп, который позаимствовал в университете.

Эта неприметная звезда шестой величины была известна тем, что стала первой звездой, до которой удалось измерить расстояние от Земли. Сделал это немецкий астроном Фридрих Бессель в тысяча восемьсот тридцать восьмом году. Расстояние в одиннадцать световых лет делало ее четвертой по близости звездой, видимой невооруженным глазом. Хагуро объяснил, что Шестьдесят первая Лебедя – двойная звезда, и вокруг одной из звезд вращается невидимая планета. Он был в этом убежден. С этой планеты они и прибыли на Землю. Только в тысяча девятьсот сорок втором году появились доказательства того, что во Вселенной существуют астрономические объекты, подобные Солнечной системе.

Увидев планету в телескоп, они чуть не сошли с ума. Они почувствовали, что внезапно отделились от тел, в которых жили день за днем, и превратились в диковинных чудовищ с восемью желудками и пятью па́рами легких. Все их внутренние шестеренки разладились и соскочили с оси, в пищеварительном тракте раздался механический грохот, все куда-то отдалилось, и, казалось, их выбросило в ледяную пустоту космоса. Инстинктивно они потянулись друг к другу, но в ту летнюю ночь их руки были холодны как лед.

Именно тогда Хагуро сказал:

– Война начнется очень скоро.

Однако через полгода ему пришлось повторить эти слова, но уже с разочарованием:

– Война начнется очень скоро. Чтобы ни случилось, ее не избежать.

Как-то вечером, через несколько дней после совещания в розарии, они встретились в пивной в Хигаси Итибан-тё и решили сходить на распродажу в ближайший универмаг «Фудзисаки». Эта ребяческая идея родилась у них после выпитого пива, за которое, как всегда, каждый платил сам, и они возбужденно принялись воплощать в жизнь свой новый план.

Хагуро предложил подобрать в пределах ста иен что-то такое, с помощью чего можно уничтожить Землю.

Никто из них не любил ходить по магазинам. Им была чужда сама идея потребления, они испытывали отвращение ко всему материальному, к вечной жизни, воплощенной в материальных предметах. Дома разбилась миска для риса? Невелика беда. Всегда можно заменить. В посудных лавках такими дешевыми мисками заставлены все полки. Так в мисках сохраняется видимость вечной жизни. Износился веник? Ему на смену уже готов новый. Эти вещи воплощали собой открытое презрение ко всему, что отстаивали Хагуро и его соратники.

Первым в отдел хозяйственных товаров направился Хагуро и купил маленькую отвертку за девяносто иен.

– Фу ты, черт! – воскликнул Сонэ, прижимая руку ко лбу. Он тоже хотел купить отвертку.

Следующим был Курита. Он подошел к аптечному киоску и спросил, нет ли у них серной кислоты. Такой антисоциальный запрос не на шутку напугал доцента Хагуро, и он поспешно ускользнул за спины товарищей, в отдел женской косметики, где принялся внимательно разглядывать флаконы с косметическим молочком. Когда аптекарша спросила Куриту, зачем ему кислота, тот с невинным видом сослался на технические нужды и за восемьдесят иен получил пол-литровую бутылку. Подойдя к стоящему в стороне Хагуро, Курита шепнул ему на ухо:

– Я это выплесну в лицо всему миру.

Настала очередь Сонэ. Он прошелся с товарищами по отделам универмага, ломая голову, что бы купить, и остановил свой выбор на щипцах для колки орехов ровно за сто иен.

Наконец покупательская лихорадка сошла на нет, и все трое со счастливыми лицами покинули универмаг. Проходившие мимо люди при свете уличных фонарей вдруг показались им эфемерными силуэтами, похожими на тени во вращающемся волшебном фонаре.

– Этим тварям недолго осталось. – Выпитое пиво развязало Курите язык. – Вот бы посмотреть на их рожи, когда до них дойдет, да, профессор?

– Кто на гвоздь сел, тому не до шуток, – ответил Сонэ вместо Хагуро, который только хмурился. У парикмахера на все случаи жизни было наготове какое-нибудь выражение. – С гвоздя не соскочишь.

Деловая дама с сумкой, на которой красовалась модная надпись «NO PARKING»[57]. Конторский служащий, для солидности надевший элегантное весеннее пальто. Студенты в криво сидящих пиджаках. Дети, которых матери тянули за руку. Все они несли на себе печать верной смерти. Выглядели так, будто все до единого, сами того не ведая, присоединились к культу смерти и теперь щеголяли приколотым на грудь значком с изображением сияющей звезды разрушения.

– Давайте возьмем такси и поедем в замок. Я плачу́. А, профессор? Испробуем наши покупки, – набравшись смелости, предложил молодой Курита.

Старшие товарищи, которые, что бы ни случилось, предпочитали не вмешиваться в ход событий, молча переглянулись и согласились.

– В замок! В замок! В разрушенный замок! – промычал здоровяк Курита, ворочаясь на сиденье тесного автомобиля.

Водитель такси, привыкший к таким пьяным причудам, погнал машину вверх по темному, как сама ночь, склону, поросшему криптомериями; свет фар рассеивался между деревьями и в ночном небе. Из-под колес летели камешки, ударялись о выступающие на поверхность корни.

Сонэ крепко сжимал в потной руке покупку из универмага, упакованную в оберточную бумагу. Прошло уже немало времени с тех пор, как он купил эту штуковину, но он все еще был опьянен своей изобретательностью.

«Колоть Землю щипцами для орехов! Вот это идея! Из всей нашей компании только я смог такое придумать».

Тем не менее хмель от выпитого пива начал выветриваться, и когда впереди показалась верхняя балка больших торий храма Гококу[58], высившегося под звездным небом, тело Сонэ наполнилось бодрящим самодовольством – ведь ему предстояло участвовать в событиях космического масштаба.

* * *

Ночи все еще были холодными. На развалинах замка никого не было. Двери чайного павильона закрыты. В темноте отчетливо различались таблички, расставленные вдоль дорожек, по которым днем прогуливались люди, руины большого зала и сцены театра но. Вершина величественной сторожевой башни, с которой открывался вид на замок, отражала свет заходящего полумесяца. Огромный медный орел с распростертыми крыльями, установленный на вершине, излучал зловещее величие, возвещавшее о наступлении ночи.

Трое сидели рядом на смотровой площадке, спиной к большой белой статуе Датэ Масамунэ (его всегда изображали в полный рост, стоя), и слушали, как ночной ветер шумит в кронах криптомерий. Внизу раскинулся ночной Сэндай. Изгиб реки Хиросэ темнел перед городом, среди бесчисленных огней мерцали неоновые вывески на зданиях в центре города, протянувшегося от вокзала между улицами Хиросэ-дори и Аоба-дори. Линия горизонта к востоку от города, где простирался Тихий океан, скрывалась за размытыми в тумане огнями.

Окончательно протрезвев, они рассеянно смотрели на город, в котором выросли. Гнилое скопление прошлого и традиций. Сияющие огни напоминали колонии светящихся фотобактерий, прилипшие к телу гигантской рыбы.

Перед ними была полная картина мира людей, в котором они жили прежде. Закопченные фонари на башне крытого красной черепицей здания суда у моста Хёдзёгавара, редкие огни среди темных зданий университета Т, параллельные линии люминесцентных фонарей в районе Хигаси Итибан-тё, отблески множества неоновых огней в небе… Чем больше света, тем больше грусти и одиночества. Изредка раздавались хриплые гудки автомобилей. Все остальное, как в пресс-форму, плотно укладывалось в привычную картину темной ночи. А над головой, в восточной части звездного небосвода, затянутого тонким облачным покровом, легкими штрихами были начертаны контуры созвездий Волопаса и Девы.

– Война начнется очень скоро, – повторил Хагуро слова, которые уже говорил не раз. – Не останется ни одного из этих надоедливых огней. И когда это произойдет, все звезды с небес упадут на Землю.

Одиночество Хагуро было связано с каждым из этих человеческих огней. В нем почему-то жила врожденная вера в человеческие страдания, но теперь, когда он был исключен из числа людей, местонахождение этих страданий с каждым днем становилось для него все очевиднее. Перестав быть человеком, он все время жил бок о бок со страданиями. Такое положение требовалось исправить, и рано или поздно именно это и должно было произойти. Иными словами, людям и их миру предстояло погибнуть. Чтобы его милосердное сердце обрело спасение!

– Войны можно ожидать в любую секунду. Она может начаться внезапно, с одного нажатия кнопки на пульте дистанционного управления. Противоракеты «Найк-Зевс» и твердотопливные межконтинентальные баллистические ракеты «Минитмен» полетят со скоростью двадцать три тысячи километров в час. Ни у кого не будет времени спастись. Не будет времени страдать. Они и так слишком много страдали; пожалуй, хватит.

Хагуро, казалось, разговаривал сам с собой.

– А что мы можем сделать, чтобы это произошло поскорее?

У Куриты в манере говорить все еще было что-то студенческое.

– Я пришел к выводу, что мы должны противостоять движению за мир. Посмотрите на их деятельность. Она основана на численности и организованности их групп. Постоянные демонстрации, сборы подписей. Таких людей нельзя включить в движение за войну. Потому что грядущая ядерная война вряд ли возникнет по злому умыслу какой-то организации. Скорее ее причиной станет другое – например, личная прихоть, случайная путаница или «несчастливое» стечение обстоятельств… Понимаете, о чем я? Эпоха организованных масс кончилась. Это и есть самая ужасная тайна современной истории, в основе которой лежит идея, что все в мире подчинено стандартам… Наш путь не в том, чтобы зависеть от масс и взывать к ним. Мы должны думать, как добраться до основ человеческого зла, расшатать их и заставить человечество уничтожить себя. Зло превращается в поэму одиночества, а стихи – в одинокое зло. Такова наша реальность. Все думают, что война начнется, когда массовость и стандартизация достигнут апогея, но в наш век война возникнет из маленького стихотворения одного человека… Все, что для этого нужно, – стихотворение. Однажды оно проникнет в сердца всех этих людей – ведущих мировых политиков, командующих базами межконтинентальных ракет, сержантов, отвечающих за нажатие кнопки, – и, как крошечная цветочная пыльца, заставит их чихнуть. Так и начнется война… Как довести до их сердец наши размышления, не полагаясь на силу масс? Вот в чем вопрос. Единственная возможность – обрезать нынешние каналы коммуникации, что с точки зрения человеческой логики практически невозможно, и найти собственный способ общения. Но мы никогда не должны забывать, что пришли из космоса. Кроме общения через образование, на что требуется время, через радио, телевидение и печатные издания, которые занимают пространство, мы владеем четвертым коммуникативным измерением. Можете быть уверены, по мере того, как будет нарастать сила наших медитаций, она начнет порождать в сердцах заурядных сержантов, нажимающих кнопки, некие пустоты в ячейках грубой сети человеческого разума… Приведу пример. Что мы чувствовали, когда увидели летающие тарелки и нашу родную звезду? Отчуждение от всего земного. Такие ощущения земляне по ошибке называют поэзией. В сердце какого-нибудь сержанта они могут проявляться в колыхании белой простыни, развешенной для просушки, в цветении примулы. Вот что они понимают под поэзией. Но, несмотря на эту сентиментальную шелуху, на самом деле в этот момент он испытает ощущение, будто его физическое тело, оторвавшись от всего вокруг, запущено в космическое пространство, а простыня и цветы – просто намек на необходимость срочно вернуться в мир вещей. Впопыхах он бросится к ближайшему «предмету». И ближе всего оказывается… та самая кнопка!.. Теперь ты понимаешь, Курита-кун? То, что я называю человеческим злом, – элементарно. Это всего лишь отношение человека к вещам.

После этих слов Курита вспомнил питомник и горшок с цикламенами. Сонэ тем временем откровенно скучал, с трудом подавляя зевоту. Он развернул бумагу, и щипцы для орехов сверкнули в свете фонаря. Сонэ оглянулся по сторонам и поднял шарик для пинг-понга, который лежал на земле под фонарем. Должно быть, ребенок играл с ним днем и забыл.

– Эй, гляньте! Вот Земля. А теперь вот!

Хагуро и Курита все еще были погружены в свои мысли и оставили громкий возглас Сонэ без внимания, но их вернул к реальности резкий треск раздавленного целлулоидного шарика.

– Все! Земле конец! Какое счастье! Работа сделана. Вам ничего не осталось.

Сонэ засмеялся, он был готов танцевать от радости.

Курита, не желая остаться в стороне, подошел к перилам смотровой площадки и выплеснул кислоту из бутылки на ветви деревьев с еще нераспустившимися почками и на молодые ростки бамбука.

– Смотрите, во что превратилось лицо их драгоценной прекрасной звезды! Как вам, профессор? Теперь Земля больше не сможет показаться на публике.

Сонэ и Курита разразились бессмысленным смехом, словно им в голову снова ударил хмель. Схватившись за руки, они пустились в пляс, отбрасывая на землю тени, которые то вытягивались, то съеживались.

Хагуро достал из внутреннего кармана отвертку и, повернувшись спиной к шумным спутникам, прислонился к перилам, с которых Курита только что вылил кислоту.

Потом направил кончик отвертки в сторону сияющих вдалеке городских улиц. Один поворот отвертки – и одна из шестеренок в конструкции человеческого общества ослабевает. Еще несколько поворотов – шестеренка выпадает и катится по земле. Подсвеченная неоном башня здания электрической компании мерцает беспорядочными голубыми и белыми вспышками. Многочисленные окна здания отражают жесткий невыразительный блеск… Выпадает одна шестеренка. За ней другая, третья… Пока наконец не разваливается и не рушится вся конструкция.

На бледном лбу Хагуро вздулась вена, в носу засвербело. Ладони были влажными и скользкими от холодного, как рыба, пота. Его считали никчемным, но никто не догадывался, что у него внутри свернулась клубком темная сила.