К облегчению родителей, Акико благополучно вернулась домой. Но она не сказала, что они с Такэмией видели летающие тарелки. Отчасти потому, что берегла самолюбие отца, а отчасти – считала увиденное в Канадзаве секретом, который принадлежал только венерианцам. Родители же ни о чем не спрашивали. Отчасти потому, что считали молчание Акико доказательством ее неоправдавшихся ожиданий насчет Такэмии, отчасти из опасения, что любая шутка по поводу этой неудачи может возыметь обратное действие и усилить привязанность дочери к молодому человеку. Их маневры напоминали движение созвездий, которые виртуозно скользят мимо друг друга, не соприкасаясь.

Наступил новый год. Дзюитиро рассказал об удивительном явлении, которое скоро должно было произойти в небесной сфере. Научные расчеты поставили астрологов всего мира перед серьезным вопросом. На пять дней, начиная с третьего февраля, восемь астрономических объектов – Солнце, Луна, Марс, Венера, Юпитер, Сатурн, Меркурий и невидимая планета Кету[40] – сойдутся в Козероге, десятом знаке Зодиака. Эти небесные тела, за исключением Меркурия, окажутся в таком положении впервые за четыре тысячи девятьсот семьдесят четыре года.

– Я слышал, в Индии большой шум по этому поводу. Все думают, что этот день знаменует конец света, – с прямодушным спокойствием сообщил Дзюитиро. – У нас в семье все очень заняты, но будет повод после долгого перерыва собраться вместе в гостиной. С нетерпением жду встречи у семейного очага.

Кадзуо рассказал об удивительном случае, который произошел с ним в тот день. По дороге из университета он столкнулся с парнем, с которым учился в начальной школе, – они не виделись семь лет. Расставшись с этим приятелем, Кадзуо вошел в электричку и тут кто-то хлопнул его по плечу. Перед ним стоял другой одноклассник, которого он тоже последний раз видел семь лет назад.

– Ты веришь в случайности? – спросил проницательный отец. – Случай – это слово, придуманное, чтобы скрыть человеческое невежество и придать ему правдоподобный вид… Высшая неизбежность, выходящая за пределы человеческого понимания, обычно скрыта плотной завесой, случайность – феномен, позволяющий на секунду заглянуть за эту завесу. Высшая форма неизбежности, которую сумел постичь человеческий разум, – это, видимо, движение небесных тел. Но неизбежность еще более высокого, исключительного порядка остается скрытой от человеческих глаз, и познать ее люди могут лишь каким-нибудь окольным путем, например с помощью религии. То, что религиозные лидеры называют это тайной, а ученые – случайностью, подтверждает скрытую природу истинной неизбежности. Небеса выставляют перед людьми неизбежность как нечто несущественное, незначительное, используя для этого озорные и легкомысленные методы. Люди по своей природе – существа простые и поверхностные, поэтому, чтобы потешить свое тщеславие, с радостью хватаются за серьезную философию, актуальные проблемы, за все, что кажется им достойным внимания. Но когда дело доходит до вещей, которые люди считают нелепыми или глупыми, они относятся к этим вещам с пренебрежением, по их мнению заслуженным. Получается, что небесная неизбежность вечно застает их врасплох. Они обречены на такую участь. Вот почему прекрасные следы, оставленные босыми ногами небесной неизбежности, люди воспринимают как чистую случайность… Влюбленных судьба часто сводит случайно. То же самое с людьми, ненавидящими и избегающими друг друга, – они могут встретиться случайно. Следуя человеческой логике, эти два примера – одного порядка, в том смысле, что, будь то любовь или ненависть, люди, связанные между собой, неизбежно встречаются по стечению обстоятельств. Человеческая логика дальше этого не простирается. Но мы, инопланетяне, смотрим на мир с высоты птичьего полета, наше поле зрения шире. С нашей точки зрения, люди постоянно случайно сталкиваются с таким огромным количеством незнакомцев, никак с ними не связанных, – в электричке, на улице, – что количество встреч с людьми, с которыми у них есть какая-то связь, меркнет перед этим. Каким-то чудесным образом каждый день случаются встречи между людьми, которые до этого видели друг друга, возможно, всего раз в жизни. Все эти накопившиеся случайности можно описать как огромную невидимую сеть неизбежностей. Лишь буддисты постигли суть этого явления и выразили его в причудливых метафорах, смысл которых сводится к одному: все в жизни предопределено. Эта проницательность указывает на то, что в людях остались слабые следы «звездных черт». В ней находит отражение едва уловимое движение небесных тел. На самом деле все это подразумевает, что люди пойманы в сеть еще большей неумолимой неизбежности… Поскольку между земным беспорядком и вселенской гармонией нет существенной разницы, мы никогда не впадаем в уныние. В каком-то доме красивая девушка, которая любит старые обычаи, играет на кото. В этот момент за два-три квартала от нее молодой электромонтер срывается с телеграфного столба, падает на землю и разбивается насмерть. В это же время дети, копающиеся в песочнице во дворе другого дома, находят в песке красивый цветной шарик, потерянный в прошлом году. Тем временем еще в одном доме в окно влетает бабочка и запутывается в только что вымытых волосах, которые сушит женщина. Женщина с удивлением обнаруживает, что волосы, за которыми она так тщательно ухаживает, испачканы желтой пыльцой… Цепочка этих чудесных событий возникает незаметно, неслышно, повсюду, – скажем, всего за несколько минут прекрасного весеннего дня. Пьянящий восторг от музыки, смерть, находка потерянного сокровища, непостоянство необузданной страсти… И важные исторические события прошлого, которые, по мнению людей, неразрывно связаны между собой, являются продуктом, созданным из тех же элементов. И каждый из этих элементов носит имя далекой звезды… Я лишь недавно окончательно убедился в том, что все мои прошлые переживания из-за людей и событий на Земле были благословением свыше. По мере приближения всеобщей гармонии и единства неизбежность небес набирает обороты, как раскалившийся добела механизм. Это создало на Земле ситуацию, похожую на опрокинутый ящик с игрушками, так что, согласно человеческой логике неизбежных связей, ничто больше не имеет смысла. Поэтому мы должны постоянно следить за тем, что происходит вокруг нас, и подмечать даже самые пустяковые на первый взгляд случайности. Я полагаю, что на Земле будет появляться все больше признаков мелких, незначительных случайностей и совпадений. Вот недавний пример из Америки. В одном городе произошла небольшая автомобильная авария. Ее устроил мужчина средних лет по фамилии Джеймс. Оказалось, что человека, управлявшего другим автомобилем, тоже звали Джеймс. Не прошло и пары часов, как первый Джеймс врезался в еще один автомобиль, в котором ехал еще один Джеймс.

* * *

Пришла пора экзаменов в конце семестра. В начале февраля родители попросили Кадзуо и Акико остаться дома, и оба провели выходные в четырех стенах. Пятое февраля выпало на понедельник. Брат и сестра решили сходить в кино, встретились в Икэбукуро, посмотрели в кинотеатре «Дзинсэй-дза» какой-то старый фильм и к ужину вернулись домой. Электрички в Ханно отправлялись каждые полчаса. Пока они стояли в очереди, дожидались поезда на платформе, на западе тонуло в легкой облачности догоравшее солнце. Поглядывая на закат, Кадзуо заметил:

– Слушай, сегодня точно наступит конец света. Поезда-то нет. Не дождемся мы его.

– Ну не знаю. Папа не верит в мистику… Хотя было бы здорово: обычный тихий день, и бац! – конец света. И мы больше никогда не увидели бы солнца.

На лицах людей, толпившихся на платформе, было написано горячее желание поскорее добраться домой. Казалось, вот-вот раздастся тихое звяканье тарелок, расставляемых на столе перед ужином, который ожидал этих многочисленных страждущих. Их дома были отмечены пятнами света, в беспорядке разбросанными по равнине токийских пригородов, темной в вечерних сумерках. Как всегда, Акико с трудом понимала эту повседневную жизнь с ее ритуалами. Кадзуо же оставался самим собой и мечтал, как и следовало ожидать, получить власть, которая дала бы ему возможность привести эти тарелки к общему знаменателю – чтобы на всех был одинаковый рисунок.

На других платформах электрички прибывали и отправлялись одна за другой. Поезд до Тосимаэн, до Киёсэ со всеми остановками, экспресс в Токородзаву… Лишь электричка в Ханно все не появлялась. Все как зачарованные смотрели на пробивавшийся сквозь вечернюю дымку красный сигнал семафора в дальнем конце платформы.

Напевая популярную мелодию, Кадзуо выбил дробь каблуками и, прищелкнув языком, заявил:

– Знаешь, Акико, все земные девчонки – лгуньи.

Акико рассмеялась в ответ. Ее забавляли философские размышления брата. Все его идеи основывались на своеобразном агностицизме – типичном для людей образе мышления.

Но потом Акико вдруг рассердилась:

– Дурак! В людях нет ничего загадочного для нас!

– Я не говорю, что они загадочные. Просто они лгут. – Кадзуо недовольно помахал сумкой с учебниками.

– Лгут, потому что много доверчивых людей.

Подошла электричка. Двери с противоположной стороны раздвинулись, и пассажиры вышли из вагонов на другую платформу. Люди, ждавшие посадки, толпились у дверей.

Акико и Кадзуо удалось занять сидячие места. Когда поезд тронулся, они какое-то время молчали, глядя на сгущавшиеся над полями сумерки. Как только проехали Оидзуми-гакуэн, на фоне вечернего неба потянулись тени от росших здесь многочисленных вязов; по краям пустынной равнины за окном зажглись яркие огни. Когда миновали Токородзаву, сумрак покрыл все вокруг, и только рисовые поля, перемежавшиеся рощами, выделялись на темном фоне, похожие на носовые платки, которые кто-то разбросал ночью на дороге.

– А этот парень из Канадзавы для тебя не загадка? – не отставал от сестры Кадзуо.

– Загадка. Но ведь он не человек.

Кадзуо пытался осторожно разговорить сестру в надежде обнаружить в ней какие-то перемены. Ему не хотелось повторения давней ссоры. Но после поездки в Канадзаву Акико, казалось, научилась держать себя в руках. Она умело парировала его попытки подшутить над ней или подольститься, и он в итоге устал от пикировок.

– Куроки-сан пригласил меня к себе домой, – внезапно сменил тему Кадзуо.

– Что за Куроки?

– Известный политик. Он сегодня выступал у нас в университете и произвел настоящий фурор, хотя некоторые левые[41] буквально взбесились. Я член дискуссионного комитета, поэтому поднялся на трибуну и всех успокоил. Куроки-сан обратил на меня внимание. Видимо, я ему понравился. В вестибюле он дал мне визитку и попросил, чтобы я обязательно к нему зашел.

Кадзуо вытянул из чехла с проездным билетом большую визитную карточку и показал Акико. На карточке было написано:

Депутат палаты представителей

Куроки Кацуми

– Пойдешь к нему?

– Конечно, – небрежно бросил Кадзуо. – Не к Хрущеву же мне сразу идти. Это пока не моя весовая категория.

– Собираешься рассказать ему о нас?

– Ну ты скажешь! Ни за что! Даже под страхом смертной казни. Свои политические амбиции предпочитаю скрывать до конца.

Проезжая какую-то станцию, они увидели из окна вагона ярко освещенное здание, прорезавшее своими огнями деревенскую мглу на станционной площади. Это был магазин электротоваров. С карниза над входом свисали разноцветные флажки, в торговом зале были выставлены телевизоры, отопительные и осветительные приборы, сиявшие в потоке ослепительно-яркого света. Даже когда магазин остался позади, его сияние еще какое-то время преследовало Акико и Кадзуо, пробиваясь сквозь деревья, остающиеся позади. Акико представила яркий мир Венеры, который Такэмия не сумел описать словами. Лучезарный сверкающий шар в безграничной темноте Вселенной. Магазин электротоваров в темной сельской глубинке…

* * *

Ханно не мог похвастаться достопримечательностями и вообще чем-то особенным. Зато город был хорошо спланирован и организован. Брат и сестра вышли на станции. Сели в автобус. Сошли на ближайшей к дому остановке и зашагали по широкой и темной пустой дороге. В частном доме у дороги находилась парикмахерская, на бумажном фонарике снаружи было написано: «Химическая завивка». Перед лавкой торговца пиломатериалами были выставлены образцы его товара, подсвеченные оранжевой лампой. За решетчатым окном прачечной тускло клубился пар от утюгов.

Акико и Кадзуо миновали лавку «Мурата». Раздвижные входные двери были закрыты, на дорогу падал лишь один луч света.

Когда брат с сестрой проходили мимо, хозяйка сказала тем, кто находился внутри:

– Это сын и дочь Осуги. Не иначе, что-то задумали, если так рано возвращаются.

В лавке сидели двое – местный участковый, с которым хозяйка была в хороших отношениях, и инспектор полицейского управления, отвечавший за общественную безопасность и порядок. Хозяйка специально попросила их прийти.

Гости нехотя привстали и посмотрели вслед брату и сестре, чьи силуэты исчезали из виду на темной дороге. Молодой месяц светил им в спины, будто ставил на них печать замышляемого мыслепреступления. Инспектору по общественной безопасности, сидевшему в лавке «Мурата», в тихом провинциальном городке остро не хватало злоумышлений такого рода. Они были его поэзией, драгоценными жемчужинами, которые попадались крайне редко. После жесткой разборки с полицией в районе Икэбукуро, где власти навели порядок, хулиганы стали шнырять на линии Сэйбу, однако эта проблема не входила в сферу деятельности инспектора. Ему поручали сложные дела, которые не были на виду у общественности.

– У почтового служащего мне удалось выяснить, что в прошлом году, в ноябре, Осуги отправил письмо Хрущеву. Возможно, он ведет подпольную работу. Не знаю, на что он тратит прибыль от продажи акций, но он постоянно снимает деньги. В любом случае, подозрительная семейка, – сказал офицер.

– Тут или наркотики, или коммунисты, – убежденно заявила хозяйка лавки. – Ничего другого быть не может. И вот еще что. Все они смотрят на других людей свысока. Это просто безобразие! Вежливые, всегда здороваются в ответ, но эти их улыбочки – просто прикрытие. Ширма. Нас не проведешь, видали мы таких. Все хозяйки в округе говорят то же самое. Вам не кажется странным, что в таком большом доме нет домработницы?

– Отсутствие прислуги – не преступление.

– Знаете, если бы муж действительно был в своем уме, уж до такой простой вещи наверняка должен бы додуматься. У этой семейки не хватает самых обычных чувств. Как пить дать, они что-то важное скрывают. Вдруг у них под полом скелет закопан?

– Не говорите глупостей.

– Нет, вы меня послушайте. Интеллигенты при деньгах – нет ничего хуже. А вот простые люди, такие, как мы, хорошие, добросердечные, всегда в проигрыше. Мы за порядок стоим, и мысли у нас только самые честные, хоть во сне, хоть наяву. Мы всегда со всем сочувствием, прямо до слез, на всякую пакость смотреть не можем. Так и живем. Я против их семьи ничего не имею. Ненависти у меня никакой нет. Просто от всего сердца хочу вытащить их из болота, вернуть на путь истинный.

* * *

Даже за столом Дзюитиро несколько раз погружался в раздумья. Наконец, собравшись с мыслями, он предложил:

– А давайте после ужина вместе позанимаемся в гостиной? Представим, что наша гостиная – это созвездие Козерога, мы сможем здесь насладиться последней ночью нашей встречи, первой за пять тысяч лет. Ведь Марс, Юпитер, Меркурий и Венера снова окажутся в одном доме с Солнцем и Луной еще через пять тысяч лет. Вы можете готовиться к экзаменам. Мама домоет посуду и принесет сюда свое вязание. А я займусь составлением карты лекционного тура, в который мы поедем с Кадзуо на весенних каникулах. Кадзуо поведет машину. Будем сидеть тихо, молча, чтобы не мешать друг другу заниматься. Так мы сегодня вечером исполним священную миссию, возложенную на нашу семью.

У них дома никогда не включали телевизор – Дзюитиро говорил, что он мешает связи с космосом. Все четверо принялись за работу, и тишина в ярко освещенной гостиной нарушалась только шелестом книжных и тетрадных страниц.

Отец с его марсианскими корнями был поражен сложностью дорожных карт на Земле. Он не нашел ни одного маршрута, который соединял бы города кратчайшим путем. Дороги сужались, расширялись, извилисто петляли по всей местности.

Мать, быстро работая спицами, вязала сыну к весне легкий шерстяной свитер, прежде всего для Земли, хотя для других планет тоже сгодился бы. Ее пальцы проворно мелькали, и лежавший на коленях клубок шерсти постепенно уменьшался. Маленькие пухлые материнские руки вязали не только земную весну – с красками распускающихся на деревьях почек и прорастающих трав, непрозрачным мартовским небом, пташками с пятнами первой грязи на грудках, мощными ливнями, – но и весну на всех других планетах с их пламенем, газообразными телами, льдами и диковинной растительностью. Она словно распутывала эти необъятные земли, уменьшала до подходящих ей размеров и придавала им форму свитера для сына.

Кадзуо листал конспекты по международному праву. Ему совершенно не хотелось разбираться в примитивном абстрактном законодательстве, робких запутанных регламентах и дряхлых принципах международной политики. Даже космические законы сводились здесь к заурядным правилам дорожного движения, принятым в пространстве, ограниченном поверхностью Земли. Кадзуо был за введение жесткой, безжалостной космической конституции во всем мире. Его законы должны были сокрушить убогий рационализм, в котором земляне ищут путь к спасению. Будущее мировое правительство потребует, чтобы люди по всей планете каждое утро выходили на площади своих городов и приносили клятву, что весь день будут сохранять мир. Все двадцать четыре часа в сутки. И тогда мир на планете будет продолжаться вечно. А те, кто нарушит клятву, лишатся языка.

Акико изучала стихотворение Эдгара Аллана По «Эльдорадо».

Интерпретация учителя показалась ей невыразительной. Он утверждал, что эта баллада символизирует судьбу людей, отдающих все силы поискам далекого идеала. Даже отчаявшись, они продолжают искать. Такое объяснение и ребенку понятно. Хотя больше похоже, что Эдгар По воспел родину инопланетянина. Ведь он еще был автором «Эврики»[42].

Может, Эльдорадо здесь означает Венеру? Такэмия точно видел ее своими глазами… Конечно, Лунные Горы в стихотворении – это отсылка к пустынному ландшафту на обратной стороне Луны и косвенный намек на Венеру, которую можно увидеть на небе, преодолев эти горы.

Все четверо тихо сидели в столовой, погруженные каждый в свои мысли, пока Вселенная отсчитывала время. Красно-коричневая столешница низкого чайного столика поблескивала полировкой. Они сидели на новых, волнистого плетения татами; в миске сверкали кожурой мандарины. Дзюитиро кожей чувствовал совершенную гармонию, которой был наполнен мир. Его окружала идеальная семья, превосходящая любые мечты. Семья без забот и тревог, согреваемая зимней ночью теплым пламенем газового обогревателя. Семья, каждый член которой, осознавая взаимную любовь и доверие, сохранял свое уединение, окутанное космической тьмой. Это была модель человеческой семьи и в то же время образец мира на Земле. Свет электрической лампы мягко падал на роскошные блестящие волосы Акико, склонившейся над тетрадью, на стучащие спицами гибкие и проворные пальцы Иёко. Казалось, что сама жизнь превратилась в священную церемонию.

Дзюитиро вдруг закрыл глаза и вспомнил мрачные дни своей юности. Тогда он боялся счастья, как чумы. Он страдал от собственной лени, безразличия и серьезного комплекса неполноценности, думал, что леность будет терзать его, пока не убьет. Но этого не случилось. Вот почему насущным вопросом стало самоубийство, попытка лишить себя жизни. Мир тогда представлялся ему гигантским, скользким, неприступным шаром, с которым приходилось бороться один на один. Ничего другого не оставалось. Но в этом даже что-то было. Во всяком случае, убогим или неприглядным это не назовешь.

Потом он женился и обзавелся детьми, стал спокойным, хорошим мужем. Но насколько он мог любить жену и детей? Он научился их любить совсем недавно, когда узнал, что все они – существа с разных планет. С этого момента наступило всепрощение, все наполнилось милосердием.

В дверь позвонили.

– Кто это может быть в такой час? – Иёко отложила вязание и встала.

– Мы никого не ждем. Неужели кто-то из Общества вселенской дружбы решил заглянуть по-простому? Ведь мы четко написали в правилах, что никого здесь не принимаем.

Иёко вернулась из прихожей мрачная, с визиткой в руке. На карточке было написано: «Такахаси Рокуро, департамент общественной безопасности, городское полицейское управление Ханно».

* * *

Дзюитиро встретил посетителя в неотапливаемой комнате. Инспектор Такахаси, обычный, заурядный человек, был в штатском, разговаривал вежливо. Даже не вежливо, а заискивающе. Только глаза, быстро обшарившие лицо Дзюитиро и комнату, выдавали, что его уважение к собеседнику показное.

– Буду с вами откровенен, – начал инспектор, будто процеживая слова через сито; было трудно понять, пришел он с добрыми или злыми намерениями. – Дело в том, что нам поступило много заявлений о том, что вы всей семьей выезжали куда-то из дома на автомобиле посреди ночи…

Инспектор не стал поднимать тему письма Хрущеву, опасаясь, что Дзюитиро может сослаться на конфиденциальность частной переписки.

– Ах, это… Мы ездили смотреть на звезды, – быстро ответил Дзюитиро.

– Звезды?

– Мы все изучаем звезды. Разве это противоречит закону?

– Нет. Я и не думал это утверждать.

– Мы занимаемся этим, потому что я страшно беспокоюсь за мир на нашей планете.

– Вот оно что. Вы говорите о пацифизме?

– Если все будет продолжаться в том же духе, с Землей произойдет ужасное. А вы этого не замечаете. В чем состоит основная миссия полицейского в демократическом обществе?

– В защите жизни граждан, – ответил инспектор Такахаси, выпятив грудь.

– Вот как? Тогда у нас с вами одинаковые задачи. Мы должны действовать сообща.

Инспектор бросил на Дзюитиро подозрительный взгляд. Допил почти остывший чай и спросил:

– Каким образом вы защищаете жизнь граждан?

– Мы пытаемся спасти человечество от гибели.

– Человечество и граждане – это одно и то же?

– В более широком смысле, человечество – это просто жители маленьких городков.

– Не уверен, что согласен с вами. Наша работа касается граждан, но вряд ли простирается на все человечество.

– Вам нужно лишь посмотреть на все шире, и вы поймете, что я имею в виду. Например, представьте себе человека, запертого в клетке в зоопарке. Как бы он к этому отнесся?

– Наверное, ему бы это не понравилось.

– Вот видите. Это человеческая реакция. Она совершенно не похожа на гнев отдельных граждан. Ситуация, когда человека запирают в клетке, оскорбительна с точки зрения общечеловеческого здравого смысла и самоуважения. А ведь сейчас все человечество заперто в очень опасной клетке. Она закрыта снаружи, и из нее не убежишь.

– Ну, по крайней мере, жители Ханно в клетке не сидят.

– Просто расстояние между прутьями клетки такое большое, что их не видно. Я пытаюсь сломать замок и выпустить всех на свободу.

– Куда?

Дзюитиро растерялся. Как ответить на такой простой вопрос? В этот момент он представлял бескрайнюю пустоту космоса, но направление, в котором двигалось ночное небо, усыпанное сияющими звездами, оставалось для него загадкой. Это место было неподконтрольно полиции.

Инспектор, со своей стороны, почувствовал, что обращенный кверху взгляд хозяина дома устремлен на что-то большее, чем полиция. Что бы этот человек ни задумал, мысли у него опасные.

– То есть вы хотите сказать, что ваши идеи сводятся к двум словам – «мир» и «освобождение»? Оба слова из лексикона коммунистов, и вы это знаете. Свобода слова, конечно, важна, но если такие мысли ведут к разрушительным действиям…

Не в силах справиться с эмоциями, Дзюитиро произнес:

– Это не шутки. Разве разрушение – не ваших рук дело?

Говоря «ваших рук дело», он имел в виду человечество. Инспектор, конечно, этого не понял и тут же заявил:

– Хотите сказать, что полиция занимается подрывной деятельностью? Это откровенное неуважение к нашей службе. Только коммунисты могут так думать.

Но в следующую секунду с лица инспектора будто содрали кожу, и на нем вновь появилась холодная улыбка. У него был принцип – не загонять противника сразу в угол, и он посчитал, что цель визита достигнута.

Инспектор попрощался, и Дзюитиро проводил его в неосвещенную прихожую. Пока инспектор, повернувшись спиной, обувался, Дзюитиро спросил его:

– Разве вам не полагается ходить в форме и фуражке?

– Нет, в нашем департаменте принята штатская одежда.

– Если не ошибаюсь, на фуражке полагается носить звезду?

– Верно.

Инспектор Такахаси выпрямился, протянул руку к решетчатой раздвижной двери и обернулся. Он заметил печальную тень, нависшую над высокой тонкой переносицей Дзюитиро.

– Вы носите фуражку со звездой, но не знаете, что означает этот символ. Забыли, в чем сущность звезд.

Проводив инспектора Такахаси, Дзюитиро без сил опустился на корточки. Где-то внутри возникла ноющая боль. Так этой ночью закончилось мирное собрание в созвездии Козерога.

* * *

Экзамены завершились, наступили весенние каникулы. Февраль подходил к концу, по небу гулял теплый ветер, наполненный желтой пыльцой.

Дзюитиро был занят подготовкой к лекции, которую собирался прочитать в Токио. Кадзуо отказался вести машину и совсем не выказывал желания как-то помогать отцу. Боялся, что, если об их деятельности узнает Куроки Кацуми, он, Кадзуо, может лишиться его особого расположения, завоеванного с таким трудом. Ведь отец говорил о частых случайностях и совпадениях, и нельзя исключать вероятность того, что они с Куроки могут где-нибудь столкнуться.

Обязанности водителя и администратора легли на Акико. Вместо того чтобы провести одну лекцию в большом зале, Дзюитиро задумал организовать передвижной лекторий – сразу несколько выступлений в Токио и пригородах, в залах при муниципалитетах и общественных центрах. Он хотел провести как можно больше встреч, налаживая тесный контакт с небольшими аудиториями. Акико занималась бронированием помещений и рекламой предстоящих мероприятий, а Иёко размножала копии бюллетеня, из которого члены Общества вселенской дружбы могли узнать о программе и содержании выступлений Дзюитиро. Акико предлагала брать плату с тех, кто придет на лекцию, но отец настоял, что вход будет бесплатным и все расходы он возьмет на себя. Объявление о лекции гласило:

ЛЕТАЮЩИЕ ТАРЕЛКИ УКАЗЫВАЮТ: НАША ЦЕЛЬ – ДОСТИЖЕНИЕ МИРА ВО ВСЕМ МИРЕ

ЛЕКТОР: ОСУГИ ДЗЮИТИРО

ОРГАНИЗАТОР: ОБЩЕСТВО ВСЕЛЕНСКОЙ ДРУЖБЫ

Утром Акико отправилась в Токио на машине. Оставалось забронировать последние три зала. Она внесла залог за два, а когда добралась до третьего, в общественном центре района М., было уже четыре часа.

Центр она увидела издалека. Это было новое здание в стиле модерн, совсем не то, на что рассчитывал отец, предпочитавший небольшие уютные помещения, где легко общаться с людьми. Но район М. был важен, там можно было привлечь понимающую, образованную публику.

Погода выдалась довольно пасмурная, дул сильный южный ветер, а во второй половине дня начал греметь весенний гром. Заехав на парковку перед общественным центром, Акико с удивлением увидела около входа многочисленные венки, на которых трепетали черные ленты. Тонкие столбики были обернуты тканью в черно-белую полоску. Похоронный полосатый занавес, хлопая на ветру, тянулся до главных дверей.

Акико прошла в канцелярию общественного центра, но приемные окошки были закрыты, все стулья пустовали. Лишь один сотрудник – лет сорока, с траурной повязкой на рукаве, – собирался домой. Акико постучала в стеклянное окошко.

– Сегодня не работаем, – не приближаясь, махнул рукой сотрудник, но, увидев в окошке красивое бледное лицо девушки, все-таки подошел, щелкнул ключом и поднял стекло. Из-за пыли, набившейся в пазы, стекло неприятно скрипнуло. – Хотите арендовать зал? Извините, но сегодня не получится. Приходите завтра. Понимаете, только что закончилась церемония прощания с главой нашего муниципалитета.

– Могу я попросить об одолжении?

– Завтра, пожалуйста. У нас редко бывают желающие бронировать зал, так что не беспокойтесь.

– Конечно-конечно… Но не позволите ли взглянуть на зал сейчас?

Чиновник на мгновение задумался. Потом дохнул на Акико несвежим ртом с отвисшими губами:

– Ладно. Дверь в конце коридора. Мне пора домой, так что не смогу вас проводить.

Поблагодарив его, Акико прошла по коридору и толкнула дверь. Зал еще не до конца прибрали после траурного мероприятия. В помещении было сумрачно. Акико посмотрела в высоко расположенное окно и увидела, что небо за считаные минуты заволокло мрачными тучами.

Похоронный занавес уже сняли, но половина венков еще оставалась на месте. Стулья стояли вдоль стен, и было трудно понять, сколько человек здесь поместится. Кроме Акико, в зале больше никого не было. Она сделала несколько шагов, и пол под ее туфлями заскрипел. Акико прочитала надпись на ленте одного из венков: «От городской торгово-промышленной палаты Канадзавы». Возможно, покойный глава муниципалитета был родом из тех краев. При этой мысли ее вдруг охватила тревога. Это место и эти похороны как-то связаны с Такэмией.

Послышался странный грохот. «Гром?» – подумала Акико. Оказалось, за сценой кто-то двигал рояль. Обращались с инструментом небрежно. Большой черный ящик с блестящей открытой крышкой подтащили туда, где, должно быть, недавно стоял гроб. К роялю подошел парень и забавы ради заиграл что-то невразумительное в верхнем регистре.

При этих звуках у Акико возникло ощущение, будто где-то рядом скрывается Такэмия. Извлеченные из рояля звуки безучастно отражались от высокого потолка и проникали в самую глубину ее души.

Три месяца после встречи Акико и Такэмия часто писали друг другу. Общее венерианское происхождение и свидание с летающими тарелками навсегда соединили их сердца. Акико впитала его представления о красоте и хотела отказаться от общественной деятельности отца, но Такэмия посоветовал еще какое-то время помогать Дзюитиро. Все эти три месяца, когда у Акико возникало желание вновь увидеть Такэмию, она разговаривала с его маленькой фотокарточкой, которую он подарил ей в Канадзаве. Она хранила фото в чехле для проездного билета, чтобы он мог вместе с ней путешествовать в университет и обратно.

Такэмия рассказал о том, что, к ее удивлению, она уже обнаружила сама: находясь физически в разных местах, на большом расстоянии друг от друга, можно сохранять духовную связь. Если мир на самом деле не более чем мираж, писал он, тогда и многочисленные иллюзии, заполнявшие расстояние между ними двоими, невидимы и не существуют. Точно так же единственное, что они могли видеть в глазах друг друга, – это их венерианские корни, столь же реальные, как разноцветный маяк в воротах святилища, видимый морякам издалека. Венерианец и венерианка были далеко друг от друга, он в Канадзаве, она в Токио, но поднимались выше дремлющих над человеческим миром ночных облаков, словно два маяка.

Повсюду стояли искусственные цветы из серебряной бумаги с белыми бутонами и холодными навощенными лепестками. В воздухе витал бодрящий запах смерти после траурной церемонии, похожий на прогоревший костер. Высокие ноты рояля причудливым потоком вливались в уши. Все это время Акико казалось, что Такэмия, этот странный молодой человек, обязательно появится. Вот-вот его сияющее лицо заглянет в высокое окно, затянутое темными тучами. Акико подняла голову.

Она не могла избавиться от зародившегося у нее зловещего сомнения. В Канадзаве они с Такэмией делились воспоминаниями, вместе наслаждались восхитительными пейзажами, разделяли эмоции. Они вдвоем стали свидетелями появления летающих тарелок, испытали общий невероятный восторг. Но было нечто, чего Акико не могла разделить с Такэмией. Невообразимо прекрасный мир, который Такэмия видел сквозь прорези маски фукаи. Венерианский пейзаж, который он так и не сумел описать словами. Сомнения до сих пор не покидали Акико. Вдруг Такэмия видел мир смерти?

Внезапно грянул гром, и все здание заполнил шум дождя.

– Черт! Вот это ливень! А мы еще венки не убрали! – воскликнул парень в голубых джинсах.

– Да он быстро кончится. Пойдем пока покурим, – предложил средних лет рабочий в таби на резиновой подошве.

Дождь яростно барабанил по огромному окну в стиле модерн. Свет включить было некому, и в здании стало еще темнее. Лишь серебристые, желтые, зеленые и белые краски искусственных цветов, сложенных у стены, яркими пятнами выделялись в сумерках, словно живые. Каждая ослепительная вспышка молнии на миг выхватывала из полутьмы серебристые лепестки, обнажая их искусственность, одушевленную злым умыслом.

Акико направилась к выходу; дождь хлестал по стоянке, где она оставила машину. Как до нее добежать? Она достала из сумочки чехол с проездным билетом, взглянула на красивое бледное лицо Такэмии с застывшей улыбкой. Фотография напомнила его слова, сказанные в парке Кэнроку-эн: «А-а, понятно. Ты точно улавливаешь, что происходит в моей голове».

Акико мечтала о блаженстве, которое испытала в декабре среди песчаных дюн Утинады. Сейчас она была далека от этого чувства. Она одинока, и это несправедливо. Они оба могли жить, преодолевая пространство, но им не под силу преодолеть время.

– Ты нужен мне прямо сейчас. Если ты не можешь быть здесь со мной, хотя бы подай знак, что ты существуешь, – молила Акико, обратившись лицом к дождю.

Сзади кто-то подошел. Акико удивленно обернулась. Перед ней стоял парень с грубоватым лицом и взъерошенными волосами, в засаленной рубашке в красную клетку и потертых джинсах. В руке он держал серебристый искусственный цветок, который, должно быть, сорвал с траурного венка. Он картинно опустился на одно колено и, подняв руку, протянул ей цветок со словами:

– Девушка, примите от чистого сердца.

Акико, не раздумывая, взяла цветок. Из темноты за спиной парня раздался хохот его приятелей, наблюдавших за этой сценой.

Акико с цветком в руке выбежала под дождь.

* * *

Поздно ночью, за два дня до первой лекции, Дзюитиро сидел в кабинете, обложившись фотографиями летающих тарелок для слайдов и справочниками, и писал черновик доклада. Он много цитировал обязательные для исследователей летающих тарелок издания – в частности, «Летающие тарелки» Кеннета Арнольда, «Летающие тарелки реальны» Дональда Кейхо и «Послание из космоса» Уильяма Фергюсона, – чтобы сделать доклад интереснее. Дзюитиро очень устал и чувствовал тяжесть в желудке.

Раздался стук в дверь, и вошла Иёко с чаем и фруктами.

– Еще не спишь? Скоро половина третьего, – сказал Дзюитиро.

– У меня руки были черные от гектографа, только сейчас отмыла. На сегодня я закончила. Спокойной ночи.

Иёко обычно не задерживалась надолго в кабинете мужа. Так сложилось и продолжалось уже много лет. Но в этот раз Дзюитиро остановил ее и предложил сесть:

– Побудь немного. Я как раз собирался сделать перерыв.

Когда муж и жена оставались наедине, между ними возникало церемонное товарищество, в двадцатые годы характерное для многих супружеских пар с либеральными взглядами. Сейчас Иёко смотрела на мужа с особым восхищением, возможно, потому, что редко оставалась в этом кабинете.

Электрическая хибати[44], муж в шерстяном кардигане и вельветовых брюках, на столе нефритовое пресс-папье в виде тигра, подставка с неровно заточенными карандашами. Во всем этом не ощущалось и намека на маслянистый животный запах, который обычно переходит к женщинам в возрасте Иёко от их мужей.

– Дети уже спят?

– Давно.

В этом доме за такими бытовыми разговорами всегда таилось что-то еще. Иёко прикрыла лицо рукавом хаори[45] и прошептала:

– Знаешь, когда Акико не было дома, я прочитала все письма от этого парня из Канадзавы. Они такие эмоциональные, страстные, но в то же время в них есть какой-то странный холод. Он не пишет об этом прямо, но они вместе видели в Канадзаве летающие тарелки.

Заметив, что ее слова глубоко задели Дзюитиро, Иёко замолчала. Прохладные белые щеки мужа вспыхнули и тут же вновь побледнели.

– Глупости какие… Как они могли?..

Поступок дочери Дзюитиро воспринял как ужасное предательство. Если они вдвоем правда видели летающие тарелки, это доказывает, что парень из Канадзавы действительно венерианец. И если их могут видеть вместе только инопланетяне с одной планеты, значит дочь – единственный член их семьи, кто может быть уверен в своем происхождении. Это также значило, что относительный порядок с планетами в их семье и гармония, которая проистекала из этого порядка, нарушены, и Акико, стремясь подтвердить свое венерианское происхождение, совершила непоправимую человеческую ошибку. Как ни прискорбно это сознавать, отсутствие летающих тарелок на рассвете того дня, когда они всей семьей ждали на горе Ракан, указывало, что им по-прежнему не хватало веских доказательств, которые бы их объединяли. В то же время Дзюитиро радовался, осознавая, что теперь на него легла почти сверхчеловеческая миссия – поддерживать сплоченность семьи только за счет взаимного доверия. Акико сознательно свела все к почти плотскому, чувственному уровню доказательств, который предпочитают земляне. И вдобавок скрыла это от родителей из какого-то чувства вины.

Как ни странно, негодование и возмущение, охватившие возвышенную душу Дзюитиро, мало чем отличались от чувств любого обычного отца, который верил в чистоту дочери и вдруг обнаружил, что она поступила недостойно.

– Не кори себя так, – сказала Иёко, желая его утешить. – Узнав, что дети с разных планет, я смирилась с тем, что нечто подобное рано или поздно произойдет. Кадзуо отдаляется от нас, Акико тоже ищет свой путь. Но у каждой планеты своя орбита. И даже если возникают какие-то отклонения, в конце концов они все равно движутся так, как предписано планетарными законами. Если подумать, мое чрево как бы взяли напрокат, чтобы произвести на свет двух детей с других планет. Стоило мне пожелать, и я родила бы земных детей. Но я не смогла, потому что любила тебя… Однако сейчас я жалею, что не родила хотя бы одного землянина. Не то чтобы я сильно любила людей, но на Земле такая прекрасная природа. Особенно весной, когда зеленеют поля, тает снег и прозрачные ручьи впадают в реку Нагуригава, когда гора Ракан звенит соловьиными трелями, а земля в полях становится черной и блестящей от напоившей ее влаги. Конечно, я вырастила детей с Венеры и Меркурия, но я все равно думаю, что это благословенная земля. Я не права?

– Почистишь мне фрукты? – попросил ее муж, не ответив на вопрос.

В свете лампы сверкнуло лезвие ножа, которым Иёко принялась ловко чистить большое яблоко, чья нежная блестящая кожица отливала разноцветьем. Оттенки перетекали один в другой – красный в золотистый, золотистый в бледно-желтый, бледно-желтый в белый. Твердая мякоть плода источала аромат, приправленный сладкой печалью, и Дзюитиро знал, что в его усилиях по спасению Земли кроется опасное очарование, подобное этому запаху.