Первого декабря экспресс «Белый лебедь», сменив направление, поехал дальше. За окном, в которое смотрела Акико, голые горы, покрытые редкой, высохшей желтой травой и низкорослыми чахлыми тополями, сменились залитыми солнцем пустынными равнинами, похожими на гигантские лужи после дождя, пролившегося с неба сквозь разрывы в облаках.

Это была первая самостоятельная поездка Акико. Отцу и матери не нравилось, что она ехала одна. Потрясенные безрассудством дочери, которую все еще считали маленькой, они очень беспокоились о ней и отчаянно пытались ее остановить. Акико раздражали забота и опасения родителей, это чрезмерное проявление человеческих чувств. Ведь тогда, на рассвете, на горе Ракан, мать сама говорила: «Мы же с вами не люди. Нельзя об этом забывать. Ни на минуту».

– Этот парень из Канадзавы утверждает, что он с Венеры. Вдруг он какой-нибудь мошенник, землянин, который хочет тебя обмануть? И тут приезжает девушка, нераспустившийся бутон…

– Он не может быть человеком. Это исключено. Ни один землянин не смог бы так меня вдохновить.

– Какое может быть вдохновение от простого письма?

– Все, что мне нужно, это встретиться с ним. Увидев его, я мигом все пойму. Почувствую что-то подозрительное – сразу уйду.

Поездка Акико отчасти была продиктована тем, о чем нельзя сказать вслух. Она перестала верить отцу. В ноябре Дзюитиро трижды получал уведомления о визите летающих тарелок, и все три раза дело кончилось ничем. Более того, семья с большой помпой объявила о прибытии инопланетян – размножила сообщение о предстоящем событии на гектографе и разослала членам Общества вселенской дружбы.

Дзюитиро общался с инопланетным разумом телепатически, тайно, глубокой ночью, так что семья не могла определить, был ли его метод ошибочен или ему просто не хватало умения. Акико, в отличие от отца, не приходилось годами сталкиваться с разными сложными ситуациями в мире, и она никогда не искала способов исправить положение. Все, что ей было нужно, – это искренняя, не вызывающая никаких сомнений эмпатия и неоспоримые доказательства.

Акико не могла не завидовать тому, как земляне представляют себе эмпатию. Вообразим, например, розу в вазе на столе. Каждый человек со стандартным образованием, получивший представление о розе как о названии предмета и том, что оно обозначает, поймет, что перед ним роза. Сомнений на этот счет у него не будет. Слово «роза» вдохновляет поэта на написание стихов, и сколько бы поэт ни притворялся, будто страдает от одиночества, даже малоизвестное стихотворение вызовет у читателя чувства, происходящие из ассоциаций, которые вызывает у людей это слово.

Однако у Акико не получалось выражать свои чувства стихами. Даже своей семье! Будь она художником, как, к примеру, Ван Гог, наверное, смогла бы нарисовать такое странное солнце, каким его видела, и вызвать у людей всеобщее понимание и интерес к этому изображению. Но воплотить в искусстве свою родную Венеру и летающие тарелки с посланцами оттуда она не могла.

Акико стала почти безразлична косметика – краситься, чтобы понравиться землянам, ей было даже неприятно. «Если я не собираюсь изображать из себя красавицу перед венерианцами, какой смысл сидеть перед трюмо, пудрить нос импортной пудрой и подкрашивать губы помадой?» – думала она. Модные цвета года и меняющаяся длина юбок не имели для нее значения. Люди говорили, что она красива, но ее одолевали сомнения: вдруг по венерианским представлениям о женской красоте она уродлива? Акико была готова заплатить любую цену, чтобы получить доказательства обратного. Даже если бы весь мир заявил, что она красива, это все равно не удовлетворило бы ее. Редкая красота Акико была красотой одиночества, без малейшего намека на кокетство.

Молодого венерианца из Канадзавы звали Такэмия. В письмах к Акико он не пытался ей польстить или угодить, ведь прежде они никогда не виделись. Просто он обладал способностью предсказывать появление летающих тарелок, хотя его предсказания были ограничены пределами одного региона – Канадзавы. Он не раз писал, что, если она посетит Канадзаву в один из особых дней, они непременно станут свидетелями прибытия летающей тарелки. Он указал дату и время появления: второе декабря, пятнадцать тридцать. Акико отмахнулась от возражений родителей и написала, что приедет. Кадзуо, узнав о ее решении, лишь молча усмехнулся.

Хотя в последнее время Акико пренебрегала косметикой, для этой поездки она заказала модный костюм из черного бархата, сделала макияж и в целом приложила все усилия, чтобы выглядеть как можно красивее в человеческих глазах. «Проверю, какая у него будет реакция, и пойму, насколько хорошо я выгляжу. Если скажет, что, на взгляд венерианца, я уродлива, это опровергнет не только мое собственное представление о красоте, но и представление всего человечества. Если он скажет, что я красива, значит у людей не такой уж плохой вкус».

Акико никогда не делала маникюр, но в этот раз даже ногти на ногах покрасила бледно-розовым лаком. Женщина средних лет, сидевшая рядом с ней в поезде, безмятежно спала. Когда Акико пошла в вагон-ресторан, мужчины не могли отвести от нее глаз. Она была звездой под прицелом толпы астрономов-любителей, наблюдавших за ней в дешевые телескопы.

С утра было пасмурно, пейзаж за окном вагона мок под дождем. Но стоило поезду приблизиться к побережью Японского моря, как солнце стало все чаще проглядывать через просветы в облаках. Акико окинула взглядом пепельно-серую поверхность залива Тояма, появившегося справа. Тем временем слева, на западе, солнце, пылавшее, как огонь в печи, пробивалось сквозь густые тяжелые облака, окрашивая их кармином. Но на горизонте плотная завеса скрывала границу между горами и небом, и лишь белые снежные бороды облаков, словно призраки, парили над горными склонами.

Акико положила на колени взятую в дорогу книгу. Потом сравнила, как сверкает под падающими с запада солнечными лучами маникюр на правой и левой руке. Ногти у нее были ровные и красивые. Она вспомнила страстную тягу Кадзуо к экзотической красоте земных девушек. Мысли о брате вызвали у Акико чувство странной гордости, к которой примешивалось легкое унижение, дополненное чем-то приятным. В общем, не самые плохие ощущения.

«Белый лебедь» прибыл на вокзал Канадзавы в пять часов, как раз когда зажглись уличные фонари. Акико заранее сообщила Такэмии номер вагона и во что она будет одета. Не успела она сойти на платформу, как услышала запыхавшийся голос:

– Осуги-сан?

Первый вагон, в котором ехала Акико, остановился на открытой, неосвещенной части платформы.

– Да, это я, – тихо проговорила Акико, выходя из вагона.

Парень тут же подхватил ее сумку:

– Добро пожаловать! Я Такэмия.

В Канадзаве было необычайно тепло для этого времени года, так что Акико, выйдя из отапливаемого вагона и впервые вдохнув местный воздух, не испытала неприятных ощущений.

Так встретились два инопланетных существа родом с одной планеты – далекой Венеры. В людских глазах это событие выглядело как заурядное тайное свидание влюбленной парочки в темном углу железнодорожной платформы, но с точки зрения Вселенной это был момент поистине торжественной встречи созвездия Лебедя с Большим квадратом Пегаса на платформе, открытой взору небес. Поезд уже ушел, суета вокруг стихла, и воцарилась напряженная тишина, какая иногда возникает даже на оживленных вокзалах. Это позволяло ветру, нежно баюкавшему разноцветные сигнальные огни, осторожно шелестеть в вечернем небе, будто мерцавшие в небесах наблюдатели тихо перелистывали страницы секретного документа, запечатлевшего встречу этой пары.

Обоим понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя от удивления при виде друг друга. Акико не представляла, что Такэмия так красив, у юноши было такое же чувство. В сравнении с земными сверстниками в его внешности не было ни одной несообразной черты, ни единого изъяна или недостатка. Раз Акико смогла по достоинству оценить красоту существа с Венеры, значит и она с точки зрения венерианца вовсе не безобразна, а, напротив, хороша собой. Это открытие невероятно обрадовало ее.

У юноши были белая кожа, которую оттеняла копна густых черных волос, взгляд с намеком на грусть и твердые, красиво очерченные губы. Держался он непринужденно, хотя алый галстук на шее под темно-синим плащом был нервно завязан маленьким узлом. Единственное, что отличало его от человека, – это едва уловимое неестественное эхо в чистом и звонком голосе, напоминавшее трение двух ржавых металлических брусков друг о друга.

– Я забронировал хороший номер в гостинице с видом на реку Сай. Давай сначала поедем туда. Я бы с радостью пригласил тебя остановиться в нашем доме, но у нас большая семья, поэтому тесно.

– Под семьей ты имеешь в виду…

– Нет, конечно, я не женат. – Поняв, к чему клонит Акико, Такэмия покраснел. – В отличие от твоей семьи, мои родители, братья и сестры, дяди и тети, все земляне. Это очень больно.

Такэмия говорил, а Акико смотрела на него. У всех представителей семейства Осуги были ясные глаза, поэтому она не удивилась, увидев у него такие же. Однако красота его глаз была поистине неземной. Зрачки – как кристаллизованное ночное небо. Все земное, что отражалось в них, казалось очищенным, они явно несли на себе небесный отпечаток. Акико не сомневалась, что у них с обладателем таких глаз общая родина.

Такси, в котором ехали Акико и Такэмия, обогнуло квартал Коринбо с его обычной толчеей и вдоль длинного земляного вала направилось на юг, к реке Сай. Переехав большой мост, машина остановилась перед известной гостиницей на южном берегу реки. В номере Акико, оформленном в стиле чайной комнаты, уже было тепло и курились благовония.

Такэмия усадил Акико на почетное место и, опустившись на татами, вытянул руки вперед и низко поклонился. Его блестящие волосы, спадающие на лоб, почти коснулись новой циновки. Акико никогда не видела, чтобы кто-то из молодых людей в Токио делал такой поклон. Ее брат родом с Меркурия, и манеры у него просто ужасные!

Хозяйка гостиницы зашла поприветствовать их. Она говорила с Такэмией, как с хорошим знакомым. Из нескольких фраз, которыми они обменялись, стало понятно, что оба увлекались театром но.

– Вы занимаетесь пением? – удивленно спросила Акико.

– Да. А Такэмия-сан еще исполняет танцы. Он настолько хорош, что весной даже дебютировал в «Додзёдзи»[15]. Всем остальным до него далеко, – сказала пухленькая, наполовину седая женщина.

В первый вечер Акико поужинала с Такэмией в гостинице. Служанка принесла украшенное ало-желтым осенним листом блюдо закусок – сушеную икру морского огурца, сисомаки[16] и северные креветки – и подогретое местное сакэ. Акико попыталась представить сидевшего перед ней современного молодого человека на сцене, в маске фукаи[17], длинном парике и красном женском кимоно с изысканными узорами, но безуспешно.

Такэмия отослал служанку: он явно хотел что-то сказать. После долгих колебаний юноша решительно улыбнулся и заговорил:

– Я понимаю твое смущение, когда ты узнала, что я участвую в представлениях но. Это связано с тайной, которую я не могу открыть людям. Именно благодаря своему дебюту в «Додзёдзи» я осознал, что прибыл с Венеры. Понимаю, что это странно, но с тех пор все мои контакты с инопланетянами связаны с театром но.

Такой странный поворот вызвал у Акико острое любопытство – ей не терпелось услышать, что скажет этот юноша, говоривший так вежливо и сдержанно. И он рассказал ей свою историю.

* * *

Такэмия принадлежал к одному из знаменитых родов Канадзавы; семья по-прежнему жила в старом самурайском доме. Он не хотел, но ему все же пришлось изучать песнопения театра но. Так было принято в городе, в их кругу.

Песнопения театра но начали проникать в народ, когда Канадзава еще была феодальным владением. Местный даймё обратил внимание на удивительное сходство того, как дышат его ремесленники и артисты, и заставил мастеров заниматься пением. В замке Канадзава были открыты разные ремесленные школы – оружейников, живописцев, камнерезов, мастеров по оклейке ширм, перегородок и дверей, серебряному делу и многие другие. Когда даймё не надо было ехать в столицу[18], он приглашал в Канадзаву лучших актеров но из Киото, которые выступали перед ним несколько дней. Смотреть представления разрешалось даже простолюдинам, иногда на сцену выходил и сам даймё.

После революции Мэйдзи[19] этот обычай на время вышел из моды, но вскоре возродился. Попрактиковаться в песнопении под руководством наставников, приписанных к тому или иному району, собирались даже садовники и рыбаки. Закончив рабочую смену в ресторане или закусочной, люди, не снимая фартуков, собирались у конторки, чтобы обсудить, стоит ли петь «Одеяние из перьев»[20]. На церемонии поднятия конька крыши нового дома плотники исполняли песнопения из «Дворца вечной жизни»[21], во время поминок и заупокойных служб – из «Бродячего монаха»[22]. Кага-Хосё, одна из школ но, со времен сёгуната Токугава славилась прекрасными сильными голосами, но за последние двадцать лет ее позиции подточила токийская манера пения.

Такэмия был не из тех, кто бездумно противится устоявшимся нормам и старым обычаям. С детства его влекло к тихому спокойствию прекрасного, и он ни разу не разочаровался в красоте неизменной, не предлагавшей спасения. В отличие от других молодых людей, он изо всех сил старался не допускать опасных ситуаций, из которых кто-то будет его спасать.

Он предпочитал уединение, любил прогулки, ему нравились цвета северных морей. Он предчувствовал, что закончит свои дни в одиночестве в этом старом северном городе. Его утешала перспектива затеряться здесь в пыльной красоте, чтобы мир ничего о нем не знал.

Прозрачный воздух северной провинции, холодная, чистая, подобно белому фарфору, атмосфера увядания, мягкий глянец солнечных лучей на глазурованной черепице крыш – все это соответствовало образу старинного города перед замком, славившегося производством керамики, погруженного в глубины веков. Сблизиться с людьми Такэмия не сумел, как ни старался. Эти суетливые создания были далеки от него. В конце концов в нем укоренилось тихое одиночество, идея смерти становилась все величественнее, а сам он превратился в подобие экстракта красоты, в нечто вроде чайной пиалы Кутани[23] с рельефным рисунком, выполненным золотой и пурпурной краской. Он прекрасно понимал, что сияние золота, интерес к смерти и сладкое одиночество юности выделяют его из всех, придают его уединению прелесть и шарм. От девушек он держался на расстоянии.

Он видел только вульгарность в пылких чувствах молодежи, в навязчивых «прогрессивных» идеях, свойственных северянам. Его интерес был направлен на поиски утонченного личного совершенствования, исключительных стремлений, всего, что противоречило современным веяниям. В этом мире не было ничего такого, что он считал необходимым. Но если необходимое не существует, оно должно существовать. Именно это было моральной основой красоты и искусства. Ему оставалось лишь одно – стать художником. Что еще? Нужно было наложить стремления и мечты на то, что уже существовало, создать новую, двуслойную реальность, в которой все видится в двойственном свете.

В детстве он терпеть не мог песнопения, но в конце концов разделил любовь других северян к великолепным ледяным пассажам но. Их стиль, как чрезмерно изукрашенная богатая парча, помогал противостоять холодной и темной северной зиме. Подобно вычурной, броской керамике Кутани и изделиям в стиле такамаки-э[24], песнопения уравновешивали мрачные и тоскливые впечатления от реальности.

А еще Канадзава была городом звезд. Небо здесь было чистым в любое время года. Исключение составлял квартал Коринбо, отравленный неоновыми огнями. Звезды сверкали над крышами домов, как нежные капли дождя. В детстве Такэмия не особо привлекали звезды и астрономия. Когда кто-то из одноклассников приносил в школу карту звездного неба и начинал хвастаться, показывая, где какое созвездие, Такэмия оставался равнодушным. Позже, вспоминая то время, он решил, что интерес к звездам, должно быть, дремал в нем глубоко, как звездные отблески, похороненные на дне заросшего пруда. И только весной, когда он вышел на сцену в пьесе «Додзёдзи», звезды впервые предстали у него перед глазами, дали о себе знать его душе.

Произошло это в апреле, в самый разгар наступившей в Хокурику[25] весны. В цвету стояли сливы, разом распустились ирисы, азалии, персики и абрикосы. В лучах солнца сверкали крыши старых самурайских усадеб, их коньки украшали забавные нарисованные кролики, а сами крыши покрывала узорчатая черепица.

Такэмия за кулисами надевал костюм перед холодным зеркалом, ожидая своего выхода[26]. Нервы были натянуты до предела. Возможно, в тот счастливый миг, когда он был готов погрузиться в глубины собственного бытия, он уловил пьянящие волны музыкального восторга, которые доносились из-за парчового занавеса и стремились обнять его. Они должны были вырвать его из двойственного существования, которое так долго держало его на плаву, и направить к единению с природой.

Теперь, когда он был готов воплотить человеческие грезы, его кристальная душа больше не нуждалась в других мечтах. Его ноги, будто вырезанные из дерева, были обтянуты чистыми белыми таби[27], и Такэмия скользящим движением ступил на отполированный до блеска пол крытой галереи, которая вела на сцену…

* * *

– Мне доставляет огромное удовольствие танцевать для вас. Я покажу вам все, на что способен.

С этими словами танцор на мгновение остановился перед главной сценой, чтобы надеть эбоси[28]. Затем, дойдя до сосны[29], он воскликнул: «Я так счастлив! Я буду танцевать для вас!» – и приступил к своему танцу.

Маленький барабан начал отбивать четкий ритм, рождая звуки, схожие со стонами, доносящимися из бездны. Такэмия поднял большой палец правой ноги и в таком положении, прижимая к боку веер, начал сложные движения, продолжавшиеся более двадцати минут.

В воздухе над сценой беззвучно висел большой пурпурный колокол, символизировавший тяжесть человеческих страданий.

Вновь зазвучал барабан, отбивая неистовый ритм. Эти звуки напоминали рев бури, проносящейся по пустыне. В маске фукаи были узкие прорези для глаз, сквозь которые смутно виднелся расплывчатый внешний мир. Для Такэмии он почти утратил смысл. Танец, уходивший корнями в Средневековье, требовал, чтобы движения совершались в одном темпе с ударами барабана. Исполнитель непрерывно поддерживал ритм танца, подстраивая его под свое дыхание…

Грубая поверхность внутренней стороны старой деревянной маски касалась вспотевших скул Такэмии, затрудняла дыхание, погружая в мучительное опьянение. Глаза вглядывались в тусклый свет зрительного зала, но внутри маски он ощущал бездонный мрак. Удары барабана пронизывали тьму подобно порывам холодного осеннего ветра.

Как только темнота, пролегающая между внутренней поверхностью маски и его лицом, коснулась Такэмии, он почувствовал нечто странное. Как будто внешняя сторона прекрасной маски фукаи, невидимая для него, и есть его истинное лицо, а его настоящее лицо, отделенное от внутренней поверхности маски бездонным мраком, превратилось в нечто иное. Оно приняло форму его бессознательного «я», которое, возникая из глубокого колодца пока еще неведомых воспоминаний, было обращено к огромному полю тьмы.

Плоть, наполненная музыкой. Ноги в чистых таби. Девственная пустота души, рожденная постоянными усилиями по поддержанию тела в равновесии. Он находился в самом центре великолепия, как вдруг мир, видимый через узкие прорези маски, трансформировался во что-то совсем другое.

Покачивавшийся под звуки флейты колокол и тусклый свет, разлитый по сцене и зрительному залу, исчезли. В этот момент сквозь прорези маски Такэмия узрел иной мир. Казалось, он медленно, шаг за шагом пробирается через огромную темную равнину внутри маски под аккомпанемент пронзительного завывания ветра. Путь далек, ноги устали. Но он предвидел, что центр его существования – нечто такое, что ему дорого, место, откуда произошла его суть, – лежит по другую сторону этой тьмы. Он шел. Воздух наполняла ужасающая музыка, от которой раскалывалась голова. Изредка до него доносились звуки флейты, которые окутывали его душу, как пар из утюга. Он шел. Чем ближе он был к цели, тем больше становились прорези в маске. Лившийся сквозь них свет прорезал простиравшийся перед ним мрак.

Возможно, мысль о звезде пришла на ум Такэмии, когда он услышал флейту. Ее тихая мелодия была подобна лучу звездного света, который пробивался сквозь космическую тьму. Эти прерывистые, размытые звуки в ушах Такэмии приняли форму яркого звездного сияния, сливающегося с рассветными лучами солнца. Чем еще могли быть эти звуки, как не светом утренней звезды?

Постепенно взору открылся его родной дом. В этом не могло быть сомнений. Он вдруг оказался у цели. Его глаза из-под маски увидели сияющий мир. Это была Венера.

* * *

– Ну и как? Каким же оказался мир Венеры? – спросила Акико, затаив дыхание.

– Не знаю, как описать. – Такэмия взглянул на нее, хмуря брови. – Поистине чудесное место. Я просто не могу выразить словами. Как бы это сказать… Пожалуй, совершенная красота.

– И все-таки, какой он? Что ты там видел?

– Ты же сама с Венеры. Ты должна знать, – строго промолвил Такэмия и замолчал.

Акико почувствовала, что не стоит дальше давить на него. Он продолжил свой рассказ.

* * *

С того дня Такэмия смутно осознал, что он венерианец. Но ему не хватало уверенности. Через неделю после выступления он зашел в парикмахерскую и, пока сидел там, листал последний номер какого-то бульварного журнала. Вдруг в колонке «Мир увлечений» его взгляд зацепился за объявление от имени Общества вселенской дружбы: «Если кто-то интересуется , откликнитесь. Отдадим все силы во имя мира во всем мире».

Такэмия не очень разбирался в таких вещах, но интуиция подсказывала, что символ  как-то связан с космическими кораблями. Так началась его долгая переписка с Акико. Под влиянием непоколебимой уверенности Акико в своем венерианском происхождении Такэмия с трепетом в душе решил признаться, что он тоже с Венеры. Но он не рассказал, что у него было с маской но и о других странных событиях, случившихся после того представления, опасаясь, что не сможет все изложить в письме так, чтобы Акико его поняла.

Со временем Такэмия стал слышать далекий зов Вселенной всякий раз, когда надевал маску фукаи, фамильное сокровище его семьи.

Эта знаменитая маска, по слухам, была шедевром Эти Ёсифунэ, главного настоятеля храма Оти в провинции Этидзэн[30], прославившегося изготовлением женских масок для театра но в начале периода Муромати[31].

Такэмия часто закрывался в своей комнате и надевал маску. И вот однажды он услышал голос, объявивший время и место прибытия летающих тарелок. Шестнадцатого июня в восемь вечера должны были прилететь сразу три корабля с Венеры. Место встречи – песчаные дюны Утинада. Он отправился туда, и тарелки появились как нечто само собой разумеющееся, точно в назначенное время. Так он в первый раз в жизни увидел летающие тарелки.

Такэмия не делился своим секретом ни с кем из семьи, поскольку с презрением относился к мыслительным способностям людей и был уверен, что родственники его не поймут. Примерно раз в месяц он втайне от всех один шел в указанное место и в назначенный час встречал летающие тарелки. Сейчас уже был декабрь, и на следующий день ему впервые предстояло отправиться на эту встречу вместе с другим человеком – с Акико.

* * *

Длинная история Такэмии подошла к концу.

Акико глубоко вздохнула. Обычные люди отнеслись бы к его рассказу с улыбкой, но у Акико он встретил понимание и сочувствие. Искренность юноши не вызывала у нее сомнений. Он действительно видел летающие тарелки. «Если необходимое не существует, оно должно существовать» – так он сказал. Летающие тарелки и все связанные с ними чудеса явились ему в ответ на его эстетические желания.

Мысли и переживания Такэмии решительно отличались от того, что думал и переживал отец Акико. Юноша безоговорочно считал себя венерианцем и мыслил как венерианец, тогда как Дзюитиро все раздумывал над тем, соответствует ли его образ мыслей тому, как должен мыслить марсианин. Могло ли его марсианское мировоззрение (только потому, что отец был членом их семьи) преобладать над венерианским?

Отец горячо желал мира для человечества, тогда как Такэмия не проявлял ни малейшего интереса к заботе о людях. Он считал этот мир ложным, фальшивым; единственное, во что он верил, – это летающие тарелки и ослепительная красота Венеры. Необыкновенная красота Такэмии и Акико говорила об исключительно благодатной природе Венеры. Там их красота, вероятно, не была чем-то исключительным.

Закончив рассказ, Такэмия забеспокоился, что Акико, должно быть, устала после поездки, и вежливо откланялся, предупредив, что зайдет за ней в гостиницу завтра в десять часов утра. Проводив его, Акико забралась в офуро и принялась внимательно разглядывать свое красивое белое тело, испытывая благодарность за то, что Венера выбрала для его создания наилучшие материалы, доступные на Земле. Этой ночью сон ее был приятным и глубоким.

* * *

С утра у Акико и Такэмии было достаточно времени, чтобы добраться до Утинады к назначенному часу. Погода стояла хорошая, и Такэмия решил показать Акико город. Они неспешно прогулялись по Коринбо, пока квартал не заполнили субботние толпы, и затем отправились взглянуть на знаменитые ворота синтоистского храма Ояма, находящегося немного в стороне от главной улицы, по которой ходили трамваи.

Они шли рука об руку и со стороны выглядели влюбленной парой. Прохожие с удивлением оглядывались на них – настолько они были красивы. Почему они не могли быть влюбленными? Они были с одной планеты, редкими гостями на Земле, и гордились этим.

Акико радовалась, что светлое впечатление, которое произвел на нее Такэмия прошлым вечером, не изменилось утром. День выдался на редкость ясный, и даже в центре города воздух был так прозрачен, что, казалось, проникает сквозь кожу. Она ничего не ощущала. Чувствительность, свойственная человеку, покинула ее. Безоблачное зимнее небо походило на ровную пластину, выкрашенную в голубой цвет.

– Увидев тебя вчера, я подумал, что наконец-то нашел человека, какого уже не надеялся встретить. Наверное, это влияние Венеры.

Такэмия говорил о столь важном вопросе с такой простотой и таким невозмутимым лицом, что Акико тут же с ним согласилась:

– Я тоже.

Когда она произнесла эти слова, ей показалось, что они вдвоем, сообща, с гордостью поднимают свой безмятежный разговор высоко в небо, словно красочную гирлянду. Акико, которую неустроенность и уродства, виденные на Земле, приводили в отчаяние, в этой беседе хотела выплеснуть свое презрение к людям. Иными словами, сейчас они говорили на земном языке, за которым часто скрываются неискренность и нечистые помыслы, но руководствовались при этом законами Вселенной. Слова были одни и те же, но несли в себе разный смысл.

Как это удивительно – вести разговор человеческими словами! Эти красивые слова на самом деле пронизаны пренебрежением, а к избитым признаниям в любви пришита серебряная подкладка презрения. Акико нисколько не удивилась бы, скажи вдруг Такэмия: «Я люблю тебя». Такое признание стало бы юмористическим приемом, сочетающим небесную братскую любовь и презрительную насмешку над человечеством.

Они подошли к главным, очень необычным воротам храма. Построенные в тысяча восемьсот семьдесят пятом году под руководством голландца Холтмана, они были одним из немногих сохранившихся примеров архитектурного стиля южных варваров[32]. Огромные трехэтажные ворота даже отдаленно нельзя было назвать благородными. Строение, которое с двух сторон охраняли каменные китайские львы, походило на пестрый дворец морского царя и оставляло впечатление незрелой незавершенности. Три яруса черепичных фронтонов, украшенных китайскими эмблемами с изображением сливы, разделяли ажурные перемычки с резьбой в виде сосен и журавлей. На третьем ярусе в окнах голландского стиля переливались витражи из красных, зеленых и голубых стекол. Когда-то ворота служили маяком для судов, следовавших в Японском море вдали от берега, – благодаря витражам медные лампы, когда-то установленные на четырехскатной крыше, испускали яркие разноцветные лучи.

– Знаешь, о чем я думаю, когда бываю здесь? – спросил Такэмия, постукивая кончиками тонких пальцев по столбику, выкрашенному в коричневые и белые полоски. – Голландец, построивший эти ворота, возможно, хотел возвести маяк, сияющий разноцветными огнями. Должно быть, он был недоволен, получив такой бестолковый заказ от японцев, у которых тогда в головах смешалось китайское и западное, но в сердце его все равно жила любовь к мрачным северным морям и царящим там бесконечным ночам. Не удивлюсь, если этот голландец видел летающие тарелки. Он мог запираться в комнате на третьем ярусе и манипулировать разноцветными огнями, чтобы общаться с тарелками, которые летали ночью над морем.

– А ты в те времена еще был на Венере.

– Ты тоже.

Каждый из них с холодным напряжением в сердце пытался определить, откуда берутся эмоции, которые они испытывали сейчас. Любое решение, поступок и предмет, объединявшие их и сколь угодно незначительные, были связаны с Венерой. То, как они заказали одинаковые напитки в кафе, куда зашли во время прогулки, почувствовав жажду. Ваза Кутани, которая привлекла внимание обоих, когда они заглянули в магазин. Невольные улыбки, которыми они обменялись при виде рекламного щита супермаркета с надписью: «Магазин, где продается счастье». То, как оба неосознанно шагали в ногу, когда поднимались по каменным ступеням к храму. Чем дольше Акико и Такэмия были вместе, тем больше крепло убеждение, что ими движут невидимые нити, тянущиеся напрямую с далекой Венеры.

Такэмия остановил такси и попросил водителя отвезти их в Кэнроку-эн[33]. Этот знаменитый парк должен был непременно посетить каждый, кто приезжал в Канадзаву.

Вход в парк находился напротив белой башни Исикава замка Канадзавы; гравийная дорожка была засыпана принесенной ветром желтой опавшей листвой. Широкая тропа вела вверх по пологому склону, и пара проследовала по ней к поросшей деревьями возвышенности.

Чем выше они поднимались, тем сильнее волновалась Акико. Ей казалось, что каждый шаг приближает ее не столько к новому, незнакомому месту, сколько к месту, которое она полюбила давным-давно. Даже отдельные деревья, росшие по обе стороны их пути, несли на себе едва различимые следы некогда похороненных воспоминаний, как бледные карандашные линии, не стертые до конца ластиком. Ветви сосен, тянувшиеся к голубому небу, как столбики дыма, вызывали знакомые образы из далекого прошлого.

Подойдя к пруду Касумигаикэ на вершине холма, они увидели нескольких лебедей, круживших по водной глади. Акико наконец нашла слова, чтобы выразить окрепшую в душе уверенность:

– Я уже была здесь однажды. Точно была.

– Но ты же в первый раз в Канадзаве, – невозмутимо возразил Такэмия. – А-а, понятно. Ты точно улавливаешь, что происходит у меня в голове.

Если все так, как говорит Такэмия, значит на Венере не бывает одиночества, думала Акико. Ее отцу, так страдавшему от человеческого одиночества, было бы куда легче, будь он венерианцем, но, к несчастью, его родина – Марс. А у Акико и Такэмии даже воспоминания общие.

Впрочем, их общие воспоминания не охватывали мир Венеры, и это выводило Акико из себя. Даже воспоминания, связанные с Землей, не касались мелких подробностей ее жизни. Они строго ограничивались пейзажами, которые в прошлом поражали Такэмию своим великолепием, и поэтическими образами. Разумеется, у него были все основания отметить красоту Кэнроку-эн во время прошлых посещений. Пейзажи парка и пруд Касумигаикэ открывали Акико бесподобную, умиротворяющую красоту, в которой воспоминания о сокровенном смешивались со свежими впечатлениями.

Перед ними безмятежно плавали три лебедя – их головы с алыми клювами были повернуты в разные стороны. На другой стороне пруда сияли белизной плотно закрытые сёдзи чайного павильона Утихаси-тэй[34]. Рядом с каменным фонарем в пруд впадал ручеек – неиссякаемый источник чистой воды. На островке в центре пруда отливали зеленью ветвистые сосны, стволы которых для защиты от снега обмотали свежей ярко-желтой соломой…

Все следы человеческого присутствия здесь были убраны, и рукотворный уголок природы выглядел весьма неплохо. Скрыты были присущие человеку черты – ненависть, ревность, скупость, – и в прозрачном чистом воздухе витало изумительное подобие небесного покоя.

Пожалуй, Такэмия говорил с Акико чересчур фамильярно, но ей нравились его манеры. Он не обнимал ее за талию, не брал за руку. Это не объяснялось излишней скромностью и точно не было вопросом приличия. Неужели слияние сердец, как у них, обязательно приводит к слиянию тел? Должно ли тело следовать за порывами сердца? Что, если изначально плотская связь была имитацией эротического союза душ и служила лишь вынужденной компенсацией, рожденной отчаянием?

Пейзаж перед глазами был общим достоянием их сердец. Поток образов, лебеди на воде, отраженное в пруду небо, красные и белые камелии… Все эти прекрасные фрагменты слились для них в единое целое. Даже в словах они больше не нуждались. Когда они сели на скамейку у кромки воды, у обоих это получилось само собой. А когда Акико отдохнула от ходьбы, ее охватила свойственная путешественникам тяга к новым впечатлениям, и они оба встали одновременно, но независимо друг от друга.

Оставив позади пруд, они перешли через мост Ганкобаси[35], сложенный из специальных камней томуро, напоминавших формой и цветом черепаховый панцирь, и оказались на восточном берегу ручья. Здесь росла знаменитая сакура, золотые листья которой тревожно колыхались на ветру. Они поднялись на холм к смотровой площадке, откуда открывался вид на северо-восток. Акико любовалась живописной панорамой, Такэмия указывал ей то на одно место, то на другое и давал пояснения.

Акико получала истинное удовольствие от своего путешествия, радовалась, что оставила не только мирские заботы, но и свою семью в Ханно, где все были с разных планет, каждый со своим особым характером и образом мышления. Помимо всего, это был побег от студенческой жизни в большом городе, где каждую минуту ее чистота оказывалась под угрозой.

– Здесь чудесно. Какая ясная погода, и ветерок такой легкий, прохладный.

Акико убрала шарф в сумочку и распустила уложенные с помощью ароматного масла волосы, чтобы с ними играл ветерок. Ее маленькие изящные уши заалели. Люди всегда говорили, что в тонких чертах ее лица есть что-то холодное, но сейчас этот холод оттаял под нежными лучами солнца.

– В детстве весной я часто собирал там папоротник, – сказал Такэмия, указывая на северо-восток, на пологие склоны горы Утацу, которая возвышалась по ту сторону реки Асано. Местные жители дали горе другое название – Мукояма[36], а поэты использовали китайские иероглифы, означавшие «Гора ароматных грез». Почти на самой вершине бросалось в глаза белизной стен здание медицинского центра.

Внизу под ними блестела на солнце глазурованная черепица, покрывавшая бесчисленные крыши старых домов на улочках Канадзавы. Рядом с храмом, тоже крытым черепицей, стояло новое здание средней школы. Электрические столбы, раскинувшие над городом сеть проводов, казались здесь совсем не к месту. Здание банка из белого кирпича, построенное в стиле Мэйдзи[37], тоже покрывала паутина электрокабелей, напоминавшая мелкие трещинки на зеркале. Городские трамваи, выкрашенные в красный и желтый, целеустремленно катили по рельсам под лучами зимнего солнца.

– Какой прекрасный город! Мне кажется, будто в прошлом мы жили здесь вместе.

– Хочешь сказать, ты не против, чтобы мы и в будущем жили здесь?

Акико с легким недоумением взглянула на Такэмию, но его красивое лицо оставалось невозмутимым. Акико попробовала истолковать смысл его слов с точки зрения космической грамматики. Он всего лишь интересовался, готова ли она вместе с ним долго оставаться на Земле.

– В будущем? Ну, может быть, какое-то время, пока Земля не разлетится на куски, – игриво пошутила Акико.

– Смотри! Вон там озеро Кахокугата. – Такэмия указал на туманную полоску воды далеко на севере.

Над освещенной солнцем желтой равниной то тут, то там из заводских труб поднимались тонкие столбики дыма. Несмотря на ясный солнечный день, линия горизонта была размыта, и создавалось впечатление, что залитое светом высохшее поле бесконечно.

* * *

Они вернулись в Коринбо и пообедали небольшими стейками в кафе под названием «Тануки». Настало время отправляться в Утинаду. Акико раскрыла на столе путеводитель и спросила Такэмию:

– Как поедем? На электричке до Авагасаки или на автобусе «Хокутэцу»?[38]

В этот миг тонкая эмпатия, возникшая между ними с утра, казалось, внезапно оборвалась. Выражение лица Такэмии осталось прежним, никакой неопределенности или двусмысленности, но взгляд его прекрасных глаз устремился на горький кофейный осадок в чашке.

– А может, лучше возьмем такси? Попросим подождать нас часок.

Этими словами Акико вернула их взаимную симпатию. На самом деле вина лежала на ней. Венерианец никогда, даже на мгновение, не должен опускаться до таких пустяковых земных забот. Вот почему в их отношениях случился эмпатический сбой. Акико получила от отца приличную сумму на расходы. Надо сесть в такси и так же, не говоря ни слова, расплатиться с водителем за несколько часов. И никаких вопросов. Хотя, если подумать, Такэмия с самого утра не потратил ни иены. Все получилось как-то само собой. Акико взяла на себя все расходы. На кофе, на такси и вроде бы даже на пиво за обедом…

* * *

Дорога до Утинады на такси из центра города заняла не больше получаса. Река Асано разделяется на два рукава, один впадает в Японское море, другой в озеро Кахокугата. Машина ехала вдоль первого рукава, по автобусному маршруту.

Акико и Такэмия сели в такси в два часа. До этого небо было безоблачным, но погода в Хокурику переменчивая – через несколько минут с одного конца города внезапно надвинулись густые черные тучи, быстро закрывшие половину неба. Когда машина доехала до нижнего течения Асано, где желтели убранные рисовые поля, потемнели даже камни, разбросанные по отлогому берегу реки. Однако дождя пока не было.

Они смотрели на укутанный облаками пологий склон горы Ходацу, возвышавшейся справа, и молчали. Их мысли были обращены к близкому морю и предстоящему священному моменту. Акико вспоминала печальный день, неудачу, которую потерпел отец. Рассветный холод на горе Ракан в ноябре. И торжественный восход Венеры, которая бледнела на глазах, символизируя утраченные надежды.

Семейство Осуги, возможно, избежала одиночества человеческого мира, но вместо этого познало одиночество межпланетное. Потому что ни один из членов семьи не видел летающую тарелку вместе с другим. Акико молчала. Ее одновременно охватили два чувства: восторг оттого, что родилась на Венере, и беспокойство, что ее счастье в одно мгновение может рухнуть. Молчание Такэмии указывало на то, что он тоже встревожен и напряжен.

– Смотри, дюны! – Такэмия через лобовое стекло указывал на гладкие песчаные холмы впереди. В его голосе звучали холодные, металлические нотки.

Еще совсем немного, и они у цели. Водитель побоялся, что колеса увязнут в песке, и высадил их довольно далеко от дюн. Пара зашагала по широкой дороге, мимо полей, где на бедной песчаной почве выращивали лук-порей и мелкие ярко-красные хризантемы, прямиком через дюны, к морю. Дорога оказалась обычная, хорошо накатанная, идти было легко.

Пришлось пройти приличное расстояние, прежде чем показались волнистые холмы. По обе стороны дороги монотонными рядами тянулись к невидимому пока морю молодые сосны. И только когда дорога пошла на подъем, Акико и Такэмия наконец увидели черневшую вдалеке полосу моря. Слева на холме росли акации – их тонкие сухие ветви норовили пронзить насыщенные светом облака. Сквозь переплетение крон и стволов небо выглядело другим, не таким, как обычно. Наполнявший его свет казался задумчивым. Божественно красивые облака, по краю которых лился яркий свет, теснились в полосе голубого неба, открывшейся между мрачными тучами и линией горизонта.

Акико была очарована удивительной энергией, которую излучали холмы и леса. Пепельные ветви акаций, покрытые сухими острыми шипами, уже стряхнули с себя всю листву, но сам холм покрывал теплый зеленый подлесок – трава и кустарники, – заметный даже издалека.

– Ну что, поднимемся на холм? – предложила Акико.

Такэмия поколебался. Взглянул на часы и сказал:

– Хм. У нас еще есть время… Они не минута в минуту прилетают, иногда запаздывают. В любом случае, лучше быть на месте пораньше.

Те же самые слова Акико слышала от отца той ночью, поэтому больше не могла скрывать беспокойство в предчувствии возможной печали и разочарования. Она без помощи Такэмии вскарабкалась по крутому склону, поднимавшемуся от дороги. Тому ничего не оставалось, как последовать за ней.

В холме, на который они поднялись, не было ничего особенного. Здесь немало потрудились лесозаготовители: повсюду лежали срубленные и еще не убранные деревья, походившие на скелеты гигантских животных, которые тянули свои лапы-ветви над зеленью. Такэмия стоял со скучающим видом, сунув руки в карманы пальто.

Акико почувствовала, что поэтическое умиротворение, в которое она погружалась при виде леса, это обман, иллюзия. В таких случаях нужны романтические стихи, космическая поэзия бессильна. Воробьи в верхушках деревьев, оглашавшие окрестности громким чириканьем, внезапно замолчали, и пустынная роща засохших деревьев превратилась в картину, лишенную всякого смысла. Акико чего-то ждала. Летающих тарелок? Чего-то иного? Она не заметила связи между тем, что ее окружало, и своим состоянием, не поняла, что гнетущая обстановка отражает неудовлетворенность ее души. Но про себя она громко воскликнула: «Это счастье! Какое счастье – купаться в чистоте, где никто тебе не мешает! Глупые человеческие обычаи так далеки отсюда!»

* * *

Они спустились с холма и в начале четвертого наконец вышли к дюнам, обрывавшимся у самого берега. Возле дороги стояла табличка, извещавшая о проводимых здесь работах, но рабочих не было. Надпись на табличке гласила:

УЕЗД КАХОКУ, ДЕРЕВНЯ УТИНАДА

ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ ПОЛИГОН УТИНАДА

РЕМОНТНЫЕ РАБОТЫ

СООРУЖЕНИЕ ЛЕСОЗАЩИТНОЙ ПОЛОСЫ

НАЧАЛО РАБОТ: АВГУСТ 1961 ГОДА

ОКОНЧАНИЕ РАБОТ (ПЛАНИРУЕМОЕ): МАРТ 1962 ГОДА

Глаза Акико заблестели, когда она это прочитала. Так вот почему на дороге, которая вела к морю, такие глубокие колеи. Их оставили грузовики.

– Я поняла. Это связано с появлением здесь летающих тарелок. Во время печально известной кровопролитной войны американцы устроили здесь артиллерийский полигон[39], а теперь сажают лес для защиты от ветра, чтобы загладить вину. Одним своим появлением летающие тарелки подчеркивают символическое значение этого места. Их прилет – само по себе послание мира.

– Я так не думаю, – холодно покачал головой Такэмия. – Что-то мне не верится. Какая может быть связь между бессмысленной человеческой историей и моими летающими тарелками? Просто моим летающим тарелкам нравится северное море.

Акико промолчала. От появления летающих тарелок зависело все.

Знаменитые дюны были разбиты на небольшие участки для саженцев. Насколько хватало глаз простирались невысокие бамбуковые изгороди. Заграждения поднимались и опускались, повторяя неровности рельефа. С песком были перемешаны обломки черепицы и мелкие камни, колеи от грузовиков тянулись дальше, к морю. Акико различала лишь верхушки разбивавшихся о берег волн – сама береговая линия скрывалась за дюнами, приглушавшими шум прибоя.

Акико и Такэмия сели на песок и прислонились спиной к бамбуковой изгороди. Клубящиеся облака. Пепельно-серое, будто застывшее море. Солнечные лучи пробивались сквозь тучи лишь на западе, и море там было цвета баклажана. Далеко справа возвышался мыс полуострова Ното. Облака постоянно меняли форму. Вдали каркали вороны.

Ветер был не настолько сильный, чтобы срывать песок с верхушек дюн и поднимать его в воздух, но это не мешало ему лезть в уши, атакуя их своим назойливым шепотом.

Девушка и юноша сидели, прижавшись друг к другу и обхватив руками колени. Сквозь одежду они впервые ощущали тепло тел и биение сердец друг друга. Венерианцы или земляне – не важно, они были живыми и пахли, как живые существа. Не важно, насколько совершенна была их плоть, – сейчас именно она играла роль посредника между ними. Впрочем, какое это имело значение? Их сердца бились, как одно, и взаимное притяжение, нараставшее с самого утра, гудело в воздухе, словно заведенный детский волчок.

Чего еще желать?

Мир в спокойствии. Люди далеко. Северное море волнуется и рокочет, но на самом деле недвижимо, как сама смерть. Часть неба – будто расшитая золотом ряса монаха. И двое прекрасных молодых людей…

В этот миг Акико заметила в глубине темных облаков мигающую световую точку и потрясла Такэмию за плечо, чтобы привлечь его внимание.

Точка превратилась в две, потом в три. Быстро увеличившись в размерах, они опустились к морю. Три необычных объекта приблизились, изменили угол наклона, и тогда стало ясно, что это летающие тарелки. Их бока, обращенные к западу, переливались в солнечных лучах; можно было четко, в деталях разглядеть, как медленно вращаются зеленые верхние секции, похожие на крышки от чайников. Покружив над морем четыре-пять секунд, они вдруг резко остановились и застыли в мрачных облаках, словно три таинственных зрачка… Затем по корпусам тарелок прошла мощная вибрация, их фюзеляжи прямо на глазах, будто накалившись, окрасились в цвет спелого абрикоса… А потом они на невероятной скорости взмыли под прямым углом над морем и пропали из виду.