Акико закончила английскую версию письма Хрущеву через несколько дней после того, как семья поднялась на гору. Сначала она написала письмо на японском, а когда Дзюитиро добавил несколько цветистых выражений, перевела, поскольку занималась английской литературой. Они опасались, что письмо на английском может не понравиться русским, но никто в семье не знал русского языка, а обращаться к кому-то за помощью не стоило.
Первому секретарю Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза, Его Превосходительству господину Хрущеву.
Мы узнали, что недавно Вы провели испытание ядерной бомбы мощностью пятьдесят мегатонн. Это настолько нас обеспокоило, что мы вынуждены обратиться к Вам с этим письмом. Мы прочитали в газетах, что сразу после испытания опасные для здоровья человека радиоактивные вещества выпали вместе с дождем на Дальнем Востоке, в Японии, где мы проживаем, что еще больше усилило нашу озабоченность. Сразу хотим сказать, что мы решились обратиться к Вам с посланием не только как отдельные граждане Японии. Настоящее письмо выражает требования и предостережение от имени всего человечества, а точнее, той части Вселенной, которую называют Млечным Путем. Мы, представители различных планет, проживающих на Земле, не можем смолчать и оставить Ваши действия без ответа.
Ваше Превосходительство! Конечно, мы не возлагаем на Вас личную ответственность. Мы стоим перед проблемой, имеющей огромную важность не только для человеческой цивилизации, но также для порядка и мира во Вселенной. В настоящее время человечество вступило в конфликт с высокоразвитой цивилизацией, которую само же создало, и оказалось перед выбором: либо разумно управлять этой цивилизацией, держать ее под контролем, либо превратиться в ее рабов и от нее погибнуть. Вашим врагом является не Америка, а вы сами. Главный враг человечества – само человечество. Если бы Вы, Ваше Превосходительство, сумели преодолеть себя и во имя спасения Земли и человечества от уничтожения набраться мужества, чтобы навсегда избавить мир от угрозы войны, которая может разразиться в результате случайного нажатия кнопки, Вы заслужили бы честь называться величайшим спасителем в истории человечества. Америка свои руки уже замарала, сбросив атомную бомбу на Хиросиму. Это грязное пятно навсегда останется в ее истории. Но зачем Вы соперничаете с Америкой, чтобы замарать и свои руки? На Америке лежит неизгладимый грех за преступление против человечества. Почему бы Вам не поступить мудро – отвернуться от нее, оставив свои руки незапятнанными? Еще не поздно. Звезды над нами день и ночь следят за судьбой Земли. Горько сожалея о том, что половина планеты уже загрязнена, мы не теряем надежды, что когда-нибудь вернется ее чистота и она снова станет прекрасной звездой…
Дочитав письмо до середины, Дзюитиро, как обычно, похвалил себя:
– Блестяще! Мне очень нравится, что в письме нет нравоучительного тона, присущего религиозным фанатикам. Оно написано умно – с вдохновляющим человека уважением. Нельзя говорить с такими личностями так же, как мы разговариваем со своими соратниками. С людьми надо общаться с учетом их логики и психологии. Для этого требуется терпение, вроде того, когда нянчишься с глупым щенком или занимаешься каким-нибудь искусством.
– А если ответа не будет? – спросил Кадзуо.
– Не будет так не будет. Сам по себе ответ не важен. Но мы будем точно знать, что это письмо неизбежно оставит в душе Хрущева неизгладимый след.
Письмо было напечатано на машинке, а в конце все члены семьи нарисовали символы своих планет и расписались. Они прочитали текст еще раз, с удовольствием гадая, каким будет результат. Они чувствовали, что в письме действительно выражена мудрость звезд.
На следующий день профессор английской истории взял выходной и Акико в университет не пошла. Ей поручили отнести письмо на почту.
– Давайте сегодня вечером на десерт приготовим теплый сируко[6]. Когда будешь возвращаться с почты, загляни в «Мурату» и купи бобов. Примерно килограмм.
Иёко все измеряла на глазок, интуитивно. Килограмма бобов, чтобы приготовить сируко на четверых, было многовато, но Акико не стала спорить.
Почтовый клерк лишь скользнул взглядом по имени адресата и, не удивившись, принял письмо, как обычную авиапочту. Каждый раз, когда Акико отправляла письма за границу, этот человек говорил ей что-нибудь приятное. Клерку она явно нравилась, и Акико опасалась, что его заинтересуют ее письма и он станет любопытствовать. Но пока обходилось без этого, и внимание юноши ограничивалось лицом Акико.
Акико вышла из автобуса неподалеку от дома и направилась к лавке «Мурата», торговавшей всякой всячиной. Ханно – городок ровный, ни спусков, ни подъемов, улицы широкие, часто немощеные. Красные и синие навесы над входами в лавки и магазины вдоль улицы, белеющей под теплым утренним солнцем ранней зимы, свисали так низко, что покупателям приходилось нагибать голову.
Заметив Акико, медленно идущую от автобусной остановки с корзинкой для покупок в руке, мальчишка-продавец бросился внутрь, чтобы сообщить об этом хозяйке:
– Дочка Осуги-сан идет! В белом пальто и красном берете.
– Не суетись, – осадила его хозяйка, возившаяся с детьми. – Надо сбагрить ей что-нибудь как можно дороже. Эта семейка все равно ничего не понимает.
Хозяйка лавки потеряла пятьдесят тысяч иен во время обвала на финансовом рынке, и, конечно, до нее дошли слухи, что Осуги перед наступлением лета продали все свои ценные бумаги. Она считала, что их кто-то предупредил о предстоящем падении, затаила злобу и решила отомстить этой самодовольной семейке, продавая им некачественный товар. Также она велела мальчишке-продавцу Таро придумать, как выведать тайны семьи Осуги. Вот почему в лавке «Мурата» к Иёко и Акико относились с особым радушием.
«Могла бы – подсыпала бы им яду, – думала хозяйка. – Наживаются, умники, потихоньку, считают, что мир вокруг них – грязь, которая к ним не прилипает, и живут в свое удовольствие. Возомнили о себе невесть что. Муж строит из себя ученого, жена – мудрую хранительницу семейного очага, а сынок – тупой бабник. Дочка, может, и выглядит невинной, но говорят, шляется в Токио с парнями. С такой талией детей не рожают. Фигура, как у шлюхи. Честные, работящие семьи, вот как наша, теряют большие деньги, а эти корчат из себя интеллигенцию и богатеют. Что с миром происходит? Пару дней назад вся семейка посреди ночи поехала куда-то на машине. Может, они наркотиками приторговывают? Ладно, хватит с меня! Я их выслежу, всех свяжу, и пусть с ними полиция разбирается».
В лавке рядами стояли ящики с яблоками и мандаринами, на них лежали доски, служившие витриной для сезонных фруктов, лука, картофеля, солений, маринованной редьки и имбиря, вареных бобов, сладостей, жевательной резинки, карри быстрого приготовления и многого другого. Летом здесь продавали мороженое. Из-за низко опущенных оконных навесов в помещении стоял полумрак, усугублявшийся тяжелым запахом. Так пахнут заводи с застойной водой, в которой плавают разноцветные отбросы.
Из-под приподнятого навеса показалось бледное лицо Акико, и раздался ее чистый мелодичный голос:
– Скажите, у вас есть адзуки?
– А, это вы! Рады видеть вас снова. Конечно есть. Очень хорошие, – подала голос хозяйка из глубины лавки. – Сколько возьмете?
– Килограмм, пожалуйста.
Каждый раз перед Таро стояла задача обвести красавицу Акико вокруг пальца – всучить ей некачественный товар и обвесить. При этом ему казалось, что, старательно обманывая ее, он на самом деле выдает ей свой злой умысел, подкрепленный скупостью хозяйки. Подобным манером он пытался хоть как-то компенсировать свое отчаяние из-за прыщей на лице. Глядя на Акико, он взвешивал бобы и невнятно напевал, почти не открывая рта:
– Спящая утка плывет по воде, а любовь остается несбыточной…
Так он за сто тридцать иен продал Акико смешанные с шелухой бобы и вдобавок всучил помятую банку консервированных грибов за двести иен – вдвое дороже, чем она стоила.
«Какие милые люди, – думала Акико, выходя из лавки и направляясь короткой дорогой к дому. – Всегда всем довольны и так усердно работают. Дети, правда, чумазые, зато их не оторвешь от матери, как виноградную лозу от шпалеры. И всегда так приветливо улыбаются мне! Конечно, мне такая жизнь не подходит, но вот оно, воплощение добра и счастья в человеческой семье. Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы защитить этих людей от водородной бомбы».
Было замечательное ясное утро в начале зимы. Акико шла по дорожке, по бокам которой росли чайные кусты, их увядшие белые цветы прятались в тени пыльных листьев. На фоне неба глянцевито сверкали высохшие, переплетенные ветви хурмы. Ее много росло в округе. За изгородью виднелся большой хозяйственный двор, где сушилось белье. Еще Акико увидела там большие листья таро и кусты пожухлых хризантем. К забору прислонился темный обветшалый сарай, откуда пахло козами.
Акико была довольна. Пусть летающие тарелки и не появились над горой Ракан, сегодня, по крайней мере, она выполняла свой долг как посланец другой планеты.
Продолжая свой путь по извилистой дорожке, Акико увидела впереди парня и девушку, которые о чем-то говорили на ходу. Акико нахмурилась и остановилась, узнав Кадзуо – он прогуливался с незнакомой девушкой, хотя должен быть в университете.
«Опять он за свое! И с земной девчонкой!»
Щеки Акико покраснели от гнева. Ведь таким образом брат вредит чистоте не этой девушки, а ее, Акико, чистоте!
Значит, вот как он воспринял слова Дзюитиро. Решил злоупотребить его наставлением: «Веди себя, как все. Как самый обычный человек, даже если тебе это очень неприятно». Это так он принял к сведению отцовское предупреждение?
Наблюдая тем утром за торжественным восходом Венеры на востоке, Акико подумала, что наконец-то поняла, откуда происходит ее чистота.
Чистота Венеры – это парадокс. Когда планета возникла в холодном рассветном воздухе, словно богиня, восставшая из зеленой пены у финикийского берега, казалось, что ей еще неведомы бессмысленные запреты на любовную страсть. Что же заставило Акико оказаться там, где действуют иные законы, не те, по которым движутся планеты? Планетарные законы строги. Они управляют эллиптическими орбитами вокруг Солнца; обеспечивают условия, когда линии, связывающие Солнце с планетами, движутся в определенное время, и площадь веерообразной плоскости, которую образуют эти линии, остается постоянной; сохраняют пропорциональность между квадратами времени оборота планет по орбите и кубами их средних расстояний от Солнца.
Эти законы, и только они, составляли мораль Акико. В отличие от чистоты земных женщин, связанных мелочными моральными обязательствами и ограничениями, ее чистота сверкала, как звезда, затмевающая любую мораль. Чистота! Чистота! Это слово бесконечным музыкальным эхом звучало в душе Акико. Оно не стихало, даже когда она ехала в переполненной электричке в университет или сидела в аудитории номер шестнадцать на лекции по истории американской литературы.
Однажды солнечный свет, лившийся через окна аудитории, отбросил блики на половину доски, и Акико со своего места трудно было прочесть, что на ней написано. Большими латинскими буквами там было нацарапано: НАТАНИЭЛЬ ГОТОРН. Часть надписи – фамилия – будто расплавилась под лучами солнца, и тут Акико показалось, что свет из окон, словно крылом, прикрыл написанные мелом буквы и заменил их одним словом, которое могла прочесть только она. Чистота.
Как-то раз она зашла с подругой в кафе, где раньше не бывала. Там повсюду стояли фикусы, из проигрывателя гремела латиноамериканская музыка, а в темных кабинках дни напролет обнималась и целовалась молодежь. Увидев все это, Акико, вместо того чтобы встать и уйти, откинулась в кресле и какое-то время сидела, крепко зажмурившись.
– Что с тобой? – спросила подруга.
– Да ничего. Глаза устали. Посижу немного.
В этот момент громкий навязчивый припев вульгарной самбы вдруг сменился в ушах Акико на безупречную ноту: «Чистота! Непорочность! О-о! Непорочность!» И за закрытыми глазами Акико маленькое мрачное кафе в одно мгновение превратилось в холодное уединенное святилище, наполненное предрассветной прохладой, со стенами, на которых играли первые проблески зари. Там, погруженные в созерцание, сидели люди в белоснежных сверкающих одеждах с длинными рукавами. «Это кафе на Венере, – подумала Акико. – Наверняка скоро принесут венерианский кофе».
Таких случаев было очень много.
Поздней весной, во время максимальной восточной элонгации[7], Акико ехала в час пик на электричке по линии Сэйбу и из окна вагона увидела за полями яркую вечернюю звезду – Венеру. Зажатая между мужчинами, воняющими немытым телом, она опустила голову, чтобы не чувствовать их несвежее дыхание. Она не могла даже пошевелить рукой с портфелем, а при каждом толчке поезда ее швыряло из стороны в сторону. И когда Акико показалось, что тело того гляди сломается под нажимом грубой бесчувственной массы человеческой плоти, ее голова приподнялась над чьим-то грязным плечом, бледное прозрачное лицо всплыло, словно цветок лилии, и через окно она посмотрела на висевшую над полями Венеру. Вагон покачивался, и Венера словно раскачивалась вместе с ним. Звезда как бы преследовала мчащийся поезд. Несокрушимая чистота сияла в весеннем вечернем небе…
Дорожка привела к развилке. По прямой был дом Осуги. Но брат с девушкой повернули направо. Опасаясь, что они могут обернуться и заметить ее, Акико шла за ними, прижимаясь к живой изгороди. Руку оттягивала корзинка с бобами и банкой консервов.
Правая дорожка вела к боковому входу в храм Инари[8]. Помахивая сумкой и весело смеясь, брат чмокнул девушку в щеку. Та слегка прижалась к нему гибким телом, он небрежно обнял ее. Стильный покрой темно-синего плаща выгодно подчеркивал широкие плечи Кадзуо.
Невысокая девушка была одета в мешковатый мужской свитер большого размера с закатанными рукавами – последний писк моды у студенток и школьниц. Ее лицо, обращенное к Кадзуо в профиль, мягкое, с хрупкими нежными линиями, идущими от губ к подбородку, казалось детским. Она была ровесницей Акико или, возможно, на год-два моложе. Накрашенные губы, спелые и блестящие, казалось, сами по себе втягивали воздух. Ягодицы, туго обтянутые фиолетовой юбкой, покачивались в такт походке, ткань отражала солнечный свет.
Парочка вошла в святилище, где вдоль дорожки, ведущей к храму, росли старые кедры и сакура. Между деревьями стояли скамейки, за ними качели и турник; слышались детские голоса. Здесь же матери с привязанными на спине младенцами собирали опавшую кедровую хвою для костров. Кадзуо с девушкой, похоже, не могли решить, куда им сесть. В конце концов скамейке в тени деревьев они предпочли место на солнце, рядом с каменной чашей для омовения рук, на которой было вырезано: «Первый крик петуха».
Укрываясь за кедрами, Акико сняла приметный красный берет и сунула в корзинку с покупками. Она медленно подкралась к парочке сзади и спряталась за деревом, откуда могла хорошо слышать разговор.
– То есть ты прогуливаешь учебу, а семья ничего не знает?
– Да ладно тебе. Все под контролем. Даже если я собираюсь пропустить какое-то занятие, все равно выхожу из дома вовремя. А сегодня занятий вообще не было. Вирус какой-то, все наши стариканы-учителя слегли. Домой друг к другу мы не ходим. Все так делают. У матери без шансов что-то выведать и заподозрить.
– Ну ты и умник! – весело похвалила его девушка.
Акико видела только спину брата, но почувствовала, как, польщенный словами подруги, Кадзуо расплылся в широкой улыбке.
– Да-а, голова у тебя варит, Кадзу-тян[9]. С тобой надо быть начеку.
– Ну уж ты скажешь! – По голосу было понятно, что Кадзуо очень доволен. – В Токио, конечно, можно классно поразвлечься, но здесь, когда все рядом, иди куда хочешь, делай что хочешь… это просто кайф.
– Я не люблю острые ощущения. Предпочитаю большую толстую подушку. Вот это для меня счастье. Знаешь, такие шикарные подушки, на которых сидят монахи?
– Знаю! Но мне нравятся маленькие пухленькие подушки. Вроде тебя.
– Ты ужасен!
Акико кипела от злости, слушая их. Но только она собралась выскочить из засады, Кадзуо с девушкой принялись целоваться, и она замерла на месте. Она впервые видела, как брат целуется. Сжатые губы Кадзуо скривились, вид у него был глупейший.
Акико крепко зажмурилась. В темноте перед глазами взорвались и разлетелись во все стороны сотни Венер. Она запустила руку в корзинку с покупками и подошла к скамейке. Девушка из-за поцелуя забыла обо всем на свете, голова ее была запрокинута, глаза закрыты. Акико схватила пригоршню бобов и швырнула ей в лицо.
Девушка с криком вскочила со скамейки, отбежала на несколько шагов и обернулась. Акико улыбалась. Девушка внезапно разрыдалась:
– Урод! Я знала, что у тебя кто-то есть! – Она выкрикнула это несколько раз.
– О чем ты? Это моя сестра!
– Знать ничего не хочу!
Девушка отвернулась, сделала несколько неуверенных шагов и вдруг побежала прочь по дорожке.
Кадзуо был на удивление спокоен. Не вставая со скамейки, он подобрал несколько бобов и спросил:
– Почему бобы? – Он поднял на сестру глаза, полуприкрытые длинными ресницами. – Что на тебя нашло, Акико?
Акико не ответила. Она обошла скамейку и села рядом с братом. Вытащила из корзинки красный берет и натянула на голову по самые уши.
– Так в чем дело?
– Думал, я не знаю, что ты морочишь голову сразу нескольким девушкам? Но своими глазами первый раз увидела.
– И поэтому взбесилась, да?
– Ну… она же землянка…
Кадзуо молчал. Поднялся легкий ветерок и забросил брату с сестрой на колени несколько изъеденных насекомыми листьев сакуры. Это был невыразимо сладкий момент.
– Ладно, скажу, что я об этом думаю. – Кадзуо быстро огляделся, прежде чем начать. – Во-первых, ни одной из девушек я не открыл свою тайну. Ты, наверное, боишься, что я проболтаюсь. Но, как сказал папа, если кто-то узнает, что мы инопланетяне, от этого будет больше вреда, чем пользы. Во-вторых, мы никогда не должны забывать, что миссию по защите мира на Земле нам доверила Вселенная. Сама Земля не просила нас делать эту работу. Мы ничего Земле не должны и, в конце концов, не несем за нее ответственности. В отличие от людей, мы не отвечаем за землян и их дела. Конечно, убийство землян не противоречит нашей морали, но в таком случае возникает конфликт с их юридической системой. Поэтому в таких делах мы крайне осмотрительны, и папа даже платит все налоги… Но когда дело касается земных девчонок, ничего не могу с собой поделать. Они такие экзотические, диковинные, изящные, в них чувствуется какая-то первобытность. И еще важно, под каким углом на них смотреть. Местные самцы любят смотреть на них снизу, а люди небес, то есть мы, склонны наблюдать за ними сверху. С такого ракурса открывается вид на ровную ложбинку между их округлыми белыми грудями. Ну как не посмотреть?.. По правде говоря, это не такое уж серьезное искушение. Мне можно не отвечать за свои поступки, но им не надо этого знать. Даже если одна из них забеременеет…
– Что-о?! От тебя уже кто-то забеременел? – с ужасом воскликнула Акико.
– Расслабься. Я сказал «если».
– С меня и «если» достаточно. Кошмар какой! Это что же получится? Гибрид инопланетянина и человека? Тебе не приходило в голову, на какие муки будет обречен такой ребенок? Это же катастрофа. На него лягут обязанности землян, он будет связан законами этого мира. А в его сердце останется отпечаток вселенской свободы, свойственной его отцу. Это наделит его чувством, будто ему все позволено, будто он находится за пределами земных представлений о добре и зле. Жизнь этого ребенка будет полна лишений и страданий.
– Ты зря так беспокоишься, – спокойно возразил брат. – Даже если какая-то девчонка забеременеет, она же мать, ее материнская любовь справится со всеми трудностями. А я, как уже говорил, тут совершенно ни при чем… Ну а если мать с ребенком будут так уж сильно страдать, можно что-то придумать и тихонько их убрать. Это покажет, что страдать из-за меня – совершенно бесполезное занятие.
– Это все так, конечно, – с неожиданной легкостью согласилась Акико. – Но у меня такое чувство, что где-то на твоей родной планете есть прекрасная девушка, которую ты любишь. В твоем сердце, должно быть, хранятся воспоминания о чистой и возвышенной небесной любви, отличной от грубой животной страсти, которая существует здесь, на Земле. Если же там ничего не осталось, я могу лишь заключить, что ты находишься под действием какого-то яда, которым тебя отравили злые земляне. Жаль, что я вышла из себя и вечером сируко получится меньше. Но это ты виноват.
Накал пререканий немного спал, и Кадзуо бросил на красавицу-сестру ехидный взгляд:
– Ну хватит уже. Не навязывай мне свое мнение. Вы, венерианцы, много о себе воображаете.
– С чего ты взял?
– Я знаю, что говорю. Ты переписываешься с венерианцем, который живет в Канадзаве. Так? Это и есть «чистая и возвышенная небесная любовь»?
Акико вспыхнула. Но, как серьезная девушка, она не могла позволить себе обмениваться колкостями. Униженная мыслью, что над ее искренними чувствами насмехаются, Акико разозлилась и гневно взглянула на брата. Ее ясные светлые глаза налились поразительной голубизной, кровь отхлынула от щек, правильные черты лица четко обозначились в ярких лучах утреннего солнца. За этим светом проступал холод ночного неба, по которому внезапно рассыпались звезды.
Кадзуо знал это выражение, появлявшееся на лице сестры, когда она была по-настоящему зла. Теперь он жалел, что наговорил лишнего, но было уже поздно. С презрительной усмешкой на красивых губах Акико сказала:
– Ты у нас большой болтун, да? Но возможно, на самом деле ты большой обманщик.
– Как это понимать?
Догадавшись, на что намекает Акико, Кадзуо вдруг тоже вскипел. Впервые кто-то усомнился в нем; и в этой ссоре сестра метила ему в самое больное место. Поэтому все, что оставалось Кадзуо, – применить ту же тактику.
– Да, самый настоящий обманщик. Может быть, ты всего лишь обыкновенный землянин. Говоришь, что прибыл с Меркурия, но что-то я не слышала ни об одном меркурианце, который бегал бы за юбками. Обманываешь, что видел летающую тарелку. Мама и папа видели ее, а ты воспользовался случаем и притворился, что тоже видел. На автобус боялся опоздать.
– Я видел. Я правда видел. Это тебе нельзя верить.
– Я вот этими самыми глазами видела тарелку. Вспомни, как я смеялась, сомневалась до последнего, пока тарелка не появилась в лесу над храмом Хатиман. С тех пор я верю.
– А свидетели у тебя есть?
– Нет у меня никаких свидетелей. – Акико замялась. – На что это ты намекаешь?
– Свидетелей у тебя нет, но ты утверждаешь, что видела тарелку. Вообще, твоя манера изображать из себя инопланетянку очень подозрительна. Ты должна вести себя естественнее.
– Слышать не желаю грязные слова, которыми разговаривают люди. От них смердит человеком.
– То есть ты во мне сомневаешься?
– Да, сомневаюсь, – отрезала Акико.
И ее сразу же охватила неописуемая печаль, а на глаза навернулись слезы. Она посмотрела себе под ноги и увидела растрескавшуюся высохшую землю, на которую падала тень от прямоугольной каменной чаши. Воды в чаше не было, только куча сухих листьев. Камень расчертили линии, похожие на кровеносные сосуды, нарисованные красным карандашом. Это были даже не рисунки, просто дети пробегали мимо и намалевали что-то, сложившееся в мрачный и зловещий узор. Из-за кедровых зарослей доносился скрип турника, напоминавший скрежет зубов страдающего от боли человека.
Брат и сестра замолчали, увидев неприятный, беспорядочный мир. Это был тот самый мир, который так часто раздражал их отца. Мир, погруженный в хаос, лишенный смысла, гармонии и единства.
«Да, сомневаюсь». После этих слов Акико прекрасный, кристально чистый мир, в котором они жили, рухнул, и на его месте возник другой, ужасающий, будто вырвавшийся из-под земли. Его жуткую спину покрывали иссиня-черные пятна.
Больше они ничего не говорили друг другу до самого вечера. За ужином невольно пришлось общаться. Сладкий бобовый суп, который старательно готовила мать, получился так себе, но брат с сестрой, постепенно остыв от ссоры, ели его с удовольствием. Ночью Акико зашла к брату. Там пахло газом от обогревателя, и Кадзуо распахнул окно, чтобы проветрить комнату.
Из выходившего на юг окна открывался вид на великолепное звездное небо. Орион еще не появился, Скорпион уже утонул на западе, за ним следовал и Стрелец. У соседнего Козерога были видны только голова и хвост. В центральной части небосвода расположился Водолей, состоящий из Садальмелика – альфы Водолея, звезды третьей величины, обозначающей голову прекрасного юноши-водоноса, – и расположенных слева четырех звезд, образующих его кувшин, из которого на юг выливается звездная вода, а Рыбы пьют ее, стараясь не упустить ни капли.
Пока брат и сестра молча смотрели на звездное небо, их души полностью исцелились. Строгий порядок небесной канцелярии восстановил доверие, извинения и оправдания стали не нужны.
– Конечно же, мы прибыли оттуда. Просто иногда воспоминания размываются…
– Ты права. Вот почему нам иногда нужно смотреть на небо. Чтобы вернуть воспоминаниям яркость и выразительность, – серьезно сказал Кадзуо, а потом чихнул.
Со времени последней встречи одноклассников прошли годы. На этот раз собирались на втором этаже одного ресторанчика в районе Нихонбаси. Дзюитиро решил сходить: он все равно собирался в Токио, хотел зайти в «Марудзэн»[10], посмотреть иностранные издания о летающих тарелках.
На железнодорожной станции Ханно ему встретилась группа одетых по последней туристической моде молодых людей, выходивших из поезда. Дзюитиро прошел через турникет и стал ждать свою электричку. Ханно – главные ворота национального парка Оку-Мусаси, поэтому в любое время года сюда приезжало множество туристов. Облачившись в разноцветные шарфы и походные ботинки, к которым непременно прилагались большие водонепроницаемые часы, они открывали для себя «тайны природы». Весь час пути до Икэбукуро Дзюитиро размышлял, как справиться с охватившим мир безумием.
Выйдя из «Марудзэна», он, чтобы убить время, направился в универмаг напротив купить какие-то мелочи, о которых попросила жена. Его так захватило богатое разнообразие товаров со всего мира, что он бродил по магазину до самого закрытия. Представленный на полках ассортимент очаровывал. Сверкающие золотые коробки с изюмом, пушистые свитера, трусики с цветочной вышивкой, игрушечная железная дорога со станциями, туннелями и мостами, красочные упаковки детских пеленок. Шедевры человеческой цивилизации, способные вновь наполнить сердца людей очарованием жизни. Каждая вещь идеально соответствовала своему предназначению, выполняла исключительно свою функцию и демонстрировала растерянным и полубезумным потребителям, как мелочи могут сделать жизнь комфортнее. Каждая вещь имела свое место: метла оставалась метлой, ботинки – ботинками, а вместе они создавали грандиозную цепь, которая прочно приковывала людей к такой жизни.
«Пока я здесь, я в безопасности, – думал Дзюитиро. – Человеческое безумие ненадолго излечивается. Универмаги для этого и нужны. Они как больницы».
Дзюитиро хорошо знал патологические склонности землян. Массы, или то, что называется народом, в любой стране были здоровыми, в равной степени увлеченными новациями и старомодными традициями, мелочно-подлыми, но в то же время добрыми и сочувствующими, старались избегать опасностей и сильных эмоций, больше всего любили спокойную мирную жизнь… Однако, несмотря на все эти качества и особенности, были вполне способны сойти с ума.
Когда Дзюитиро поднялся на второй этаж ресторана, большинство одноклассников уже собрались. Они рады были встретиться после долгого перерыва и шумно общались со старыми школьными товарищами.
Дзюитиро представлял для них загадку. Никто не знал, чем он занимался после войны. Кто-то упомянул его имя и на всякий случай отправил приглашение на его старый адрес в Ханно. И очень удивился, когда Дзюитиро откликнулся и обещал прийти на встречу. Пока он не пришел, все строили разные догадки на его счет.
В школе Дзюитиро ничем особо не выделялся, поэтому одноклассники помнили его смутно. Он посещал литературный кружок, писал странные, малопонятные стихи. Еще ходил в художественный клуб, рисовал милые теплые пейзажи и увлеченно занимался в музыкальном кружке. Репрессии правительства против сторонников левых идей в Японии и ликвидация марксистских литературных объединений, начавшиеся пятнадцатого марта тысяча девятьсот двадцать восьмого года, повлияли на многих людей, затронули даже школы. Однако Дзюитиро, сын богатого лесопромышленника из Ханно, избегал всех новых веяний, будто не замечая.
Единственное, чем Дзюитиро выделялся в толпе, так это опрятной внешностью – он терпеть не мог заношенную одежду. Он не интересовался окружающим миром, на проявления сентиментальных дружеских чувств только слабо улыбался. Зимой, когда выдавались теплые дни, он, съежившись в своем черном пальто, сидел на корточках на школьном дворе, на солнышке под большой акацией, в стороне от всех. За это его прозвали Черной мухой. При этом он не выглядел озабоченным или унылым. Он робел и стеснялся, когда приходилось что-то просить у приятелей, например тетрадь, а на просьбу дать взаймы быстро совал деньги просителю, даже не взглянув на него. И ни одна девочка в школе Дзюитиро не нравилась.
В общем, ни у кого из одноклассников, собравшихся на встречу, Дзюитиро сильного впечатления не оставил. В памяти сохранился только маленький пробел, который воспоминания не могли заполнить. На фотографии класса, сделанной на память, лицо Дзюитиро нельзя было толком различить в тени от форменной фуражки. За лихорадочными попытками вспомнить о нем хоть что-то скрывалось нечто вроде зависти к завесе пустоты, окружавшей юношеские годы Дзюитиро, в которой не было ни капли раздражающей ненависти к себе, обычно свойственной подросткам.
– Странный человек. Жил себе тихо, спокойно. «Ее ненавидят, а живет она долго. Зимняя муха», – процитировал хайку Кикаку[11] Сатоми, директор общего департамента компании «Тодзай дэнки», немного разбиравшийся в поэзии. – Или нет?
– Кто знает. Такие тихони, вопреки ожиданиям, в семье бывают настоящими тиранами. Жены и дети не знают, куда от них деться, – высказал свое мнение Маэда, директор «Дай Ниппон хитокину».
– Себя, что ли, имеешь в виду? – решил поддразнить его острый на язык Сакаки, адвокат. Он вечно ко всем цеплялся.
Тем временем раздвинулись сёдзи[12], и вошел Дзюитиро. В прошлом никто его знать не хотел, а тут все встретили приветственными возгласами.
– О, да ты седой! Какая жалость! А я поспорил, что ты облысеешь, – высказался Оцу, владелец известного магазина тканей и мануфактуры на Гиндзе.
Дзюитиро предложили занять место во главе стола. Смутившись, он сел, скрестив ноги в самых обычных брюках. Все взгляды были прикованы к нему, все оценивающе следили за каждым его движением, словно он был женщиной. Судя по всему, он не собирался просить у них в долг, так что можно было не беспокоиться. Возможно, Дзюитиро впервые за двадцать лет решил встретиться с одноклассниками, чтобы завязать знакомства, которые могли бы помочь его сыну устроиться на работу. А раз так, решили все, можно расслабиться.
Все приглашенные уже собрались, организатор встречи произнес несколько приветственных слов, а затем бывшие одноклассники стали рассказывать о себе.
Первым встал Тамагава.
– Сейчас я занимаю пост заместителя министра финансов. В министерстве мы прилагаем все усилия, чтобы снизить налоги в следующем году. Уверен, что вы этого очень ждете. Работаем, не щадя себя, чтобы оправдать ваши надежды.
– Смотри не надуй нас!
– У меня два сына и три дочери, – продолжал Тамагава. – И все они, как и я, похожи на эту американскую куклу, Билликена[13]. Это у нас от деда, так что они точно пошли в меня.
Тамагава действительно походил на Билликена. Если поработать с его внешностью – приладить на лысеющую голову пучки черных волос, убрать мешки под глазами, разгладить щеки, подтянуть губы, – получилось бы молодое, доброе, улыбчивое лицо. Было в нем нечто, наводившее на мысли об июньском ветерке, пробегающем по верхушкам акаций, или о запахе неубранной постели в третьеразрядном общежитии. Невозможно было определить, кто перед вами: старик, пародирующий молодежь, или карикатура на саму молодежь.
Наконец настала очередь Дзюитиро. Он встал и задумчиво начал:
– Наверное, кто-то меня не помнит в лицо. Я Осуги Дзюитиро. Я не работаю. Есть сын и дочь. Жена здорова. Как-то так… Больше сказать нечего.
Для человека, который постоянно должен помнить, что ему следует вести себя как обычные люди, такая речь была мимо цели. Никто не засмеялся, все сидели тихо, забыв похлопать для приличия.
По мере того как выступали участники встречи, складывалось впечатление, что люди из разных слоев общества, находившиеся на пике карьеры, бодаются на глазах друг у друга, стараясь доказать, у кого самый большой стол. Чем больше все выпивали, тем громче становились разговоры.
– Этим летом мы здорово заработали на тропических рубашках. Текстиль – прекрасный пример того, что нельзя отбрасывать новые идеи и технический прогресс.
– Защита на деле Нагаи ничего не заработает. Пока они увязают в судебных разбирательствах, вся прибыль идет ко мне.
– Покупайте мои акции! Этим летом мы продали пятьсот пятьдесят тысяч вентиляторов, сейчас переключаемся на электроплитки. Особо теплой зимы не ждите.
– Если так и дальше пойдет, у Икэды будут большие проблемы. Хотя ни один кабинет министров еще не падал из-за провалов экономической политики.
– Говоришь, у него с диабетом совсем плохо? Но бывают же исключения.
– Мне нравится пищевая добавка для печени, которую делает твоя компания. Хочу порадовать своих клиентов. Уступишь по оптовой цене?
– Как это нет телефона? А почему ты ко мне не обратился? Завтра поставим. Прямо завтра сделаем.
– По сути, хайку – это поэтическое произведение о цветах и птицах.
– Депрессия? Так это нормально. Способ оздоровления японской экономики. То же самое происходит на Западе. Сначала горячая ванна, потом холодный душ, снова горячая ванна и холодный душ… Послушай, от этого экономика становится только сильнее.
– Когда эта гейша впервые появилась в Янагибаси три года назад…
Эти разговоры не касались Дзюитиро. В этой компании он был сам по себе, но спрятаться от громких голосов не мог. В ушах отдавался раскатистый, резкий голос заместителя министра Тамагавы – тот стоял неподалеку и сплетничал с небольшой группой людей, собравшихся вокруг него. Они обсуждали известного политика, который, хоть и не входил в состав правительства, нацелился на кресло премьер-министра.
– Вот уж не думал, что Куроки-сан такой добросердечный. Несмотря на занятость, пришел в храм, когда поминали мою жену, зажег благовония и прослезился. Было видно, что он это от души… – сказал один из этой компании, желая показать, что у него с Куроки приятельские отношения.
– Да ладно! Он просто актер. Все это чудовищный спектакль! Выставляет себя кристально честным, чтобы привлечь молодежь. Нечасто встретишь такую незапятнанную фигуру среди консерваторов. Пока он выглядит чистеньким, кого заботит его честность? Вот так дела и делаются, так легко зарабатывается популярность.
Куроки был на несколько лет моложе Дзюитиро и, казалось, по популярности среди молодежи опережал премьера. Он открыл частную академию для юношей и вкладывал все силы в развитие «нового образования». Это был крупный проект, направленный на защиту будущего японской молодежи от «ядовитых клыков» Союза учителей[14], и его автор оставался верным приверженцем и последователем старых консервативных политиков, которые уже отошли в мир иной.
Куроки был худощавым и подтянутым, его тело, закаленное физическими упражнениями, выглядело юношеским. Обладал потрясающими ораторскими способностями, и стоило ему появиться на телевидении, как женщины, по слухам, таяли от его взгляда и красноречия.
– Почему ты к нам не приехал, раз все так плохо? Одного телефона недостаточно, сколько ни звони. А вот если ты приедешь в офис к Нодзу…
Дзюитиро постепенно сходил с ума и жалел, что явился на это сборище. «Зачем я сюда пришел? Черт меня дернул! А может, моя миссия невольно привела меня сюда, чтобы я открыл глаза собравшимся здесь людям с широкими связями? Иначе зачем бы меня занесло в такое далекое от мирового единства и гармонии место?»
Он вдруг представил горы радующих глаз товаров, аккуратно сложенных на полках универмага, куда он заходил перед встречей. Если задуматься, все это изобилие производится такими вот людьми!
Дзюитиро на мгновение представил себе этих людей. Их одежда сорвана взрывом; голые, они лежат ничком на земле и стонут в агонии. Кожа на них висит клочьями, в руках пучки вылезших волос. Глаза обожжены, встать нет сил. Они лежат друг на друге, время от времени поднимают головы и еле слышно молят о помощи. Вокруг разбросаны искореженные кондиционеры и телефонные аппараты. Мертвое тело впечатано в рухнувшую стену, уцелел только красный галстук, свисающий, как высунутый изо рта язык. В воздухе, как стая птиц, кружатся листы бумаги, чудом уцелевшие в огне.
Охваченный непреодолимым желанием высказаться, Дзюитиро поднялся с места.
– Извините! – набрав воздуха в узкую грудь, громко произнес он. – Пожалуйста, послушайте, что я хочу сказать.
Все удивленно затихли и устремили взгляды на Дзюитиро, на его вытянутое, бледное лицо в очках и с выступающим хрящеватым носом.
– Наш мир сейчас в опасности. Завтра может наступить конец света. Сейчас не время вкладывать деньги в телефонные аппараты, закупать оптом лекарства, ломать голову над тем, каким будет следующее правительство или писать хайку об электроплитках. Мы должны сплотиться и общими усилиями предостеречь человечество от глупости, освободить людей от идеологической зашоренности, открыть глаза всем, кто ослеплен религией, чтобы они снова стали такими, какими должны быть по своей природе. Не сделаем этого – всех ждет страшная беда. Если не установим сейчас вечный мир на Земле, перед человечеством разверзнется огромная темная могила. Забудьте о повседневных заботах, присоединяйтесь ко мне и сделайте первый шаг во имя великой миссии по спасению мира.
Речь Дзюитиро сначала приняли за шутку, и большинство встретило его слова по-доброму. Но чем дольше он говорил, тем громче становился шепот; некоторые недовольно отворачивались, кто-то тыкал в бок соседа, сдерживая смех. Сдавленные смешки, вырывавшиеся у этих зрелых мужчин, нарастали, становились все громче, и вот уже от хохота задрожали раздвижные двери ресторана. В конце концов организатор вечера подошел к Дзюитиро и взял его за локоть.
Отведя его руку, Дзюитиро как ни в чем не бывало заявил:
– Я не сумасшедший, не думайте.
Голос его звучал тихо, но его услышали все и тут же смолкли в ожидании, что будет дальше. Наконец на фоне непрекращающихся смешков кто-то в подражание полицейским на «опасных» политических митингах, которые все они посещали в молодости до войны, воскликнул:
– Это что за разговорчики!
Организатор, человек здравомыслящий и разумный, вывел Дзюитиро в коридор и под доносившийся из-за дверей смех сказал ему:
– Ты уж извини. Такой народ. Ничего не поделаешь. Они тебя не слышат. А на меня твои слова произвели глубокое впечатление. Я бы с удовольствием поговорил с тобой об этом, только не здесь, где-нибудь в другом месте.
– Сколько я должен?
– Что? – удивился организатор. Мешки у него под глазами, казалось, набухли еще больше.
– За сегодняшнюю вечеринку? Мне пора идти.
На станции Ханно Дзюитиро не сел в автобус, а предпочел неспешно прогуляться до дома. По дороге он часто останавливался, чтобы полюбоваться звездной ночью, и его душу снова наполняло мужество. Отголоски смеха то и дело отдавались в сердце, и ему казалось, что они проникают сквозь межзвездное пространство. Дзюитиро простудился. Несколько дней у него был жар. Ночами его лихорадило, в забытьи сны нередко прорывались, точно бурный поток сквозь плотину, и отвлекали как от неодолимой слабости человеческого тела, так и от недостатка чувствительности.