1

Барочный концертный зал в городе Манфреда, солидно финансировавшийся за счет торговли мешками с перцем, поддельными мощами, дрянными мушкетами и принудительно забритыми в наемники батраками, а также за счет обирания крестьян и регулярных кровавых набегов на ближайших соседей, вычурностью бело-золотых интерьеров пробудил в Нас приятные воспоминания. Те, что касались земных событий, были полнокровными и брутальными, гармонично выпуклыми и сгруппированными в чересчур плотно переплетенные, чуть ли не мифологические образы. Мы еще раз скрестили шпаги с необузданными ландскнехтами в Регенсбурге и фривольными мушкетерами из Гаскони. Мы поклонились маниакальному учителю арифметики Фаульхаберу и непокоренной крепости его супруги. С храбрым Картезием Мы, внутри Элеоноры Альбертины, вновь до полного беспамятства сражались у Старой ратуши во Франкфурте и опять бросались с Ысстх! в дикое нагромождение платоновых тел в Ульме.

В этот вечер даже Нам музыка казалась невероятно легкой и невероятно мощной, она как бы охватывала своей прозрачной величавостью жизнь человеков во всей ее полноте и взвихривала ее в воздухе, будоражила и вновь успокаивала, поднимала и опускала или даже роняла, полнилась энергией и благодатью, как будто это она (а не кто-нибудь из Наших или картезианский философ) истинный посредник между Богом и небытием. Кое-кто из мастеров звуков и созвучий уже оказывался столь же опасным, как некоторые весьма хитроумные математики, и это не отпугивало Внешнее министерство от того, чтобы заниматься ими, даже если немыслимое мастерство, с каким человеки ткали чудесные ковры из звуков и зажигали фейерверки в ушах (подслушивающих и СЛУ!ШИХ!ЧЕЛЕЙ), могло вызвать изумление и у гораздо более развитых цивилизаций. Почему Моцарт умер так рано? Что вновь и вновь влекло кантора Баха к обнаженным женским телам, чтобы в его комнатушках резвилось все больше шумных детей, мешая ему уловить смысл того самого последнего чистейшего обертона, который указал бы ему дорогу к порталу?

Мы слушаем концерт маэстро для скрипки с оркестром № 1 (ля минор, 1041 в каталоге сочинений Баха) с его дарящими блаженство ступенчатыми подъемами и стремительными спусками, так, словно Нам вновь предстоит взяться за сотню дел в лабиринте человеческих столетий и вновь будет дано внимать благодатным заключительным аккордам сотен их развязок, отладок, корректирующих экстерминаций. Не то чтобы Мы не в состоянии еще раз точно пересчитать. Просто тяжело осознавать, что на самом деле Мы находимся в запутанной паутине, в дивно мерзком двигателе дела под номером сто (до-диез минор, 100 в каталоге сочинений Цорргха, с четырьмя диезами: Аксель, Сабина, Рональд и Манфред). И все же ни одно грандиозное музыкальное произведение не обходится без финала. На берегу моря в Сиракузах, примерно, по представлениям человеков, две тысячи триста лет назад началось Наше исчисление песка, те исправление, стирание, перерисовка жизненных линий гениев, кои, подобно Мастеру кругов и спиралей, благодаря блистательным играм разума обнаруживали вертикальный выход за пределы, справедливо установленные для их незрелой двухмерной цивилизации. Теперь все должно закончиться жалким Манфредом – но ладно, Мы его усовершенствовали и со свежими ресурсами отправили на паркур, он недурно справился и остается добродушным, сентиментальным конем, энергичным конягой, бодрой рысью спешащим вместе с Нами к последней цели.

Вот он сидит, глубоко взволнованный, заслушавшись игрой оркестра и юной солистки, которая с поразительной точностью и живой искренностью проливает на публику и закручивает над ней неистовые меандры и самые замысловатые извивы упоительного Баха. Она, стройная Франческа, в свои едва пятнадцать исполняет строго размеренный, вибрирующий танец перед мерцающим полукругом черных костюмов и сверкающих вечерних платьев в цветах конфетных оберток, перед волнами деревянных восьмерок, что зажаты ногами и подбородками музыкантов. Ни о чем Нам не доводилось сожалеть меньше, чем о том, что залезли в хранилище и снабдили это дитя человеков Нашей новехонькой, поскольку на ней несколько столетий никто не играл, скрипкой Страдивари. Пусть Франческа оставит себе инструмент, честь которого не посрамила в столь юном возрасте. А если мать не согласится принять такой дорогой подарок, Мы могли бы просто указать его в завещании Манфреда, которое, кажется, уже разумно побудить его написать.

Таким образом, сотое дело окончательно сделало Нас сентиментальными и слабыми. Именно по этой причине, из-за этого вялотекущего, видимо непредотвратимого, как коварная болезнь, очеловечивания или свойственного человекам размягчения, пронизывающего Наш высший организм насквозь, от миссий Нас теперь отстранят. По завершении этого неприятного дела Манфреда Нам останется только возвратиться или УМХ!ЕРХЕ!ТЬ. Мы не столько знали, сколько ощущали это, поскольку ослепление затуманивало последнюю неумолимую ясность, милосердно избавляя Нас от нее. Мы вновь взглянули в сторону ряда, где сидело семейство Донателлы. Похоже, Эрнст в своей мальчишеской манере и с чутьем специалиста в горном деле глубоко погрузился в шахту музыкального благоговения, в то время как трое его сыновей на букву «Ф», Франко, Феликс и Фелипе, уже начинали все сильнее ерзать, как легко сходящие с рельсов шахтные вагонетки.

Мать Франчески, сидя с другой стороны от сыновей, внимала своей высокоодаренной дочери восхищенно и растроганно. Порой она посматривала на Нас, и взгляд ее был исполнен печали отречения. Она послала два приглашения на концерт. Увидев, что Нас сопровождает высокорослая, высокомерная и высоколобая Сабина в блестящем вечернем платье, она впала в материнскую меланхолию почтенной матроны. В приподнятом настроении стояла она прежде перед садом земных наслаждений в роскошных апартаментах Манфреда, у себя дома она наготовила ему еды, напоила и, пьяного, уложила спать на свой диван, она проникла в его опочивальню, чтобы получить там не более (но и не менее), чем скрипку, которая как раз сейчас горько зарыдала, дрожа и жалуясь. И Мы ее понимали! Потому что все дорогие и любимые (многомерные, влажно-затейливые, переливающиеся невообразимыми цветами и заливающиеся немыслимыми трелями УУМ!МНИЦ!ЦЫ), которых Мы когда-либо обнимали руками, когтистыми лапами, ПРИ!ССОС!КАМИ или щупальцами, похоже, неудержимо уходили и от Нас, словно, убитые и недвижимые, соскальзывали вниз по безжалостному изгибу ведьминской кривой Марии Аньези или скатывались в царство теней. Аплодисменты оркестру и распаленной юной Франческе, восторженные, прямо-таки неистовые, заставляющие биться друг о друга лопаты ладоней, standing ovations[60], Мы с Манфредом мужественно не отставали от других. Меланхолия до-диез минор, переходящая в триумф ми мажор.

2

Ни за что бы не подумали, что, после того как Мы несколько церемонно распрощались с семейством Донателлы с четырьмя отпрысками на букву «Ф», Сабина по завершении концерта запросто отправится с Манфредом к нему домой. На бокальчик – возможно, даже в том смысле, как это понимает Майке-Изабель? Судя по всему, Сабина не опасалась, что ее супруг опять будет колотить в дверь под защитой вооруженных горилл. Она сразу и заговорила о нем, с тревогой, но отстраненно, как о дальнем родственнике, у которого плохи дела. Якобы переводы ценных бумаг в ущерб его интересам, странные маневры банков, заявления в органы власти с обвинениями в его адрес об уклонении от уплаты налогов и открытии нелегальных подставных фирм на маленьких тропических островах настолько омрачили жизнь ее мужу, что сейчас он, как разъяренный бык, вновь с большим энтузиазмом бросился управлять концерном «Cleansmile». Один за другим происходили рейдерские захваты именно тех подразделений компании, которые сулили высокие доходы в свете постепенно принимающей все более опасный оборот азиатской эпидемии (например, фирмы, производящие защитные маски, средства дезинфекции, гигиенические товары, то есть основные элементы концерна, но и некоторые теперь внезапно выросшие в цене фармацевтические предприятия и прибыльные инновационные стартапы в области Genetic Engineering)[61]. Слышал ли Манфред историю с круизным лайнером, который пришлось поставить на карантин в порту Иокогамы? По слухам, на нем сотни инфицированных. Болезнь вроде бы уже и название получила, COVID-19. Неужели она теперь неминуемо придет и сюда? Представить такое невозможно и даже не хочется, все тешились иллюзиями, что находятся в безопасности, что подобных чудовищных, архаичных происшествий, как смертоносные эпидемии или крупномасштабные войны в Европе, никогда больше не случится.

Щадя ее, Мы не стали обрисовывать картины ближайшего и более отдаленного будущего, которое, скачкообразно расширяя имеющуюся в Нашем распоряжении Короткую Петлю до более длинной, видим перед собой хоть и словно за облаками, но достаточно, чтобы что-то различить. Порой Нам больно, что Мы просто защищаем портал, вместо того чтобы, приняв те или иные простые меры, избавить тысячи или сотни тысяч человеков от мучительной нужды или смерти в отчаянии. Почему не были устранены ни Гитлер, ни Сталин или Пол Пот, почему Мы позволяли свирепствовать чуме, холере, испанскому гриппу и как можем спокойно смотреть, что человеки ввергают в хаос природу своей планеты? Но с этими вопросами человеки вынуждены обращаться к своим так называемым БХОГ!ГАМ, не к Нам, кто лишь оценивает зрелость их цивилизации и должен не допускать, чтобы ушедшие в отрыв гении их вида проскальзывали через портал, как вирус через причал в порту Иокогамы. Если Мы испытываем некие эмоции, это лишь указывает на то, насколько сильно Мы рискуем потерпеть неудачу в Нашей миссии.

Возможно, Сабина увидела какое-то отражение Наших сентиментальных мыслей в похожем на маску лице Манфреда, которое в остальном, с тех пор как давняя школьная подруга повесила пальто на вешалку, вошла в гостиную и согласилась на еще один бокал белого вина, казалось, застыло в дурацкой галантной улыбке. Открой Мы окно в его нутро пошире, оно, яростно, до красноты клокочущее, затопило бы Нас. Высокая, похожая на Аду Лавлейс, в блестящем вечернем платье в тонах от пепельно-серого до розового, на фоне ангелов Босха, несущих измученные души в рай, – глядя на нее, он в душе, так сказать, почти захлебывался слюной. Поэтому Мы остудили его до приемлемой рабочей температуры с помощью опосредованно нахлынувших воспоминаний об акробатических упражнениях с Майке-Изабель в его опочивальне. (А вдруг там, упаси боже, что-то еще осталось, что-то, способное его изобличить?)

Сабина, пока не склонная присаживаться на белый кожаный диван, не уставала выражать ему сердечную благодарность. Просто сногсшибательно, как он на последнем приеме на вилле «Матильда» рекламировал трем экспертам проект CDV и наконец одного за другим убедил их в фантастических перспективах предприятия. Ни она сама, ни Рональд или могущественная мадам Зандштрём ни за что не смогли бы так хорошо объяснить, что же, собственно, представляет собой этот абсолютно новый взгляд во Вселенную из чилийского высокогорья.

–Для меня по-прежнему загадка, как тебе удалось так развиться, – заявила Сабина, пленительно выразив искреннее изумление.

Она подошла несколько ближе к висящей над диваном справа картине живописца из Босха, которую при первом посещении квартиры Манфреда старательно игнорировала. Сейчас влюбленные, замкнутые в похожих на плодные пузыри коконах, воркующие в чашечках цветов, восторженно застрявшие в мякоти роскошных фруктов, ее, похоже, действительно интересовали, хотя к интересу примешивались легкое досадливое удивление и некое неодобрительное отстранение.

–Мне кажется, эта Донателла, мать вундеркинда, на тебя слегка запала. – Она по-прежнему не отрывала взгляда от картины, словно обнаружила там фантом пышнотело-чувственной учительницы скрипки.

Мы попридержали Манфреда, чтобы он никак это не прокомментировал.

–И то, что ты объявлялся в нашем доме с двумя разными женщинами… должна сказать, весьма своеобразными женщинами, это уже…

Мы позволили Манфреду лишь слегка пожать плечами и развести руками.

–Вторая, эта Зильке-Марина фон Мутниц – имечко-то какое! – она тем не менее выглядит дешевкой, если можно так сказать.

Мы собрались радостно возразить, что кое-кому она уже дорого обошлась, но вынуждены были держать себя в узде. Видимо, Сабине наконец стало известно, что филантроп Рональд, который внезапно с головой окунулся в находящийся под угрозой бизнес концерна «Cleansmile», в силу странных совпадений то и дело сталкивался с Нашей подручной, поскольку она переспросила, почему во второй раз Манфред появился на вилле «Матильда» с другой спутницей, ведь первый вариант смотрелся хотя тоже несколько дешево, зато забавно и живо?

–Только для разнообразия – иногда что-то делается просто так, не было никакой особой причины, – предоставили Мы Манфреду ответить наобум. Но затем он немного уточнил: – Вероятно, это так же нелепо и труднообъяснимо, как и решение космополитичных владельцев концерна «Cleansmile» обосноваться именно здесь, в этом захолустье.

Перестроить дом покойной матери в виллу «Матильда» с давних пор было ее сокровенным желанием, заверила Сабина в розово-пепельном вечернем платье.

–И это не имело никакого отношения к Акселю? – Этот вопрос Мы должны были задать с ошеломляющей прямотой, ведь мог же и Манфред когда-нибудь сделать небольшую ставку на эффект неожиданности.

Отвернувшись от похотливых фигур Иеронима, Сабина в блестящем вечернем платье теперь опустилась на диван, уже знакомым элегантным движением изогнув длинные ноги.

–Аксель в восторге от твоих алгоритмов, как раз от этих совершенно новых, которые ты написал для квантового компьютера. Я… пыталась, купила книги… мне практически не удалось составить себе представление о таких тонкостях.

Она указала на место рядом с собой, как бы намекая в одночасье поумневшему (среди бела дня в своей прежней затхлой студенческой берлоге!) Манфреду, что ожидает его помощи здесь, внизу, в белых ложбинах дизайнерского дивана. Когда он там оказался (почти касаясь своими острыми коленями ее коленей, предварительно поставив свой бокал с вином на низкий стеклянный столик рядом, чтобы иметь возможность объяснять более свободно и масштабно), она поинтересовалась, по-прежнему ли связаны эти «квантовые дела» с зеркалом, обезьяной, обнаженной женщиной и зеленым яблоком на стуле.

О том, что яблоко должно быть зеленым, он впервые слышит, по-манфредовски медленно пробормотал Наш клиент. Изгибы и выпуклости, переливающиеся от розового к серебристо-серому прямо у него перед глазами, ослепляли и приводили в замешательство. Что же ему было сказать про обозначенные Нами, но пока умышленно оставленные непроясненными инновационные квантовые алгоритмы, каковыми Мы намеревались выманить Акселя из его логова? Мы любезно подкинули Манфреду несколько обрывочных идей, с жадностью им подхваченных. И тогда он принялся расписывать бесконечные возможности, которые откроются, если удастся проводить вычисления, используя уже не просто нули и единицы, но и непрерывную суперпозицию всех возможных состояний между ними (речь шла о кубитах, слиянии инь и ян). Ему вспомнилась так называемая запутанность, опять же инь и ян, когда две элементарные частицы, два элемента, две фигуры… так тесно связаны друг с другом своего рода универсальным душевным родством, превышающим пределы скорости света, что малейшее изменение у одного мгновенно вызывает соответствующее изменение у другого, независимо от того, как далеко находится партнер. И если кто-то был бы в состоянии, так сказать, собрать в барабане мысленной стиральной машины все вероятные варианты развития ситуации (если я коснусь ее колена, она меня ударит, она позовет на помощь, влепит мне пощечину, сорвет с себя платье, швырнет в меня бокалом, набросится на меня, убежит, потащит меня в спальню, в которой – проклятье! – все-таки висят еще на спинке стула легкий серый пуловер Майке-Изабель и черный бюстгальтер, оставленный ею мне в залог), то можно было бы, всего один раз запустив руку в барабан, вдруг выудить лучшее решение, как электрического угря среди сплошных игрушечных змеек.

–Угорь зеленый, – предложила явно пришедшая в восторг Сабина, в блестящем чешуйчатом платье по-русалочьи подаваясь вперед над строго параллельно сдвинутыми ногами. – Или черенок яблока, или пупок обнаженной женщины.

Самое время было Манфреду залезть в правый карман брюк (для чего ему пришлось несколько двусмысленно вытянуть правую ногу). В результате этого погружения была явлена на свет маленькая красная флешка, еще кое-что для Нашего гениального друга, скрытого от глаз Акселя. Манфред пояснил, что с помощью квантовых алгоритмов, сохраненных на этом запоминающем устройстве, проект «Deep View», вероятно, сумеет сделать решающий шаг, а именно тот, что из слабых, всего лишь похожих на сигналы структур, поразивших всех при просмотре фильма на вилле «Матильда», создаст реальный информационный повод.

Сабина быстро схватила флешку и поднялась, что выглядело так убедительно и натурально, будто русалка просто скользнула в воду. Она заявила, что теперь хочет еще… быстро помыть руки, и, слегка покраснев, прошествовала, следуя безмолвному пояснению Манфреда, к двери в ванную комнату. Перед тем как закрыть ее за собой, она элегантным движением вбок спрятала флешку в кармане своего висящего на вешалке пальто из искусственного меха (человеки имитируют содранную с животных шкуру).

Если Мы правильно помним, других бюстгальтеров или чего-то подобного Майке-Изабель в ванной комнате не оставляла. Воспользовавшись Малой Лупой Времени, Мы ускорили Манфреда настолько, что он абсолютно спокойно успел навести чистоту в спальне, пока Сабина по соседству мыла руки и бог знает что там еще. Затем они опять встретились в гостиной у белого дивана: она, с покрасневшими руками и благоухающая абрикосом, блистала свежестью, он сиял как начищенный пятак. На одну-две секунды он ощутил себя таким ровным и гладким, будто каждую клетку его тела умножили на обратную величину квадратного корня, но лишь одну-единственную – на его отрицательное значение[62]. Как безмятежное озеро, у поверхности которого внизу справа с шумом проскочила одинокая щука. Что за странные идеи! И как только ему приходят в голову такие сравнения? Но самое важное ощущалось ясно и четко: похоже, в них с Сабиной произошла некая тихая и глубокая трансформация и в равной степени у обоих создала впечатление, что сейчас все может начаться сначала.

–Боюсь… мне нужно покурить, – сказала Сабина именно в тот момент, когда Манфред собирался порядком продвинуться своим трансформированным телом в ее направлении.

Вскоре они в зимней одежде стояли на балконе, глядя в темноте на бесчисленные подсвеченные, скованные холодом древние башни города, в котором родились. Не проявляя никаких особых эмоций, Сабина лишь торопливо выпускала облачка дыма. Казалось, она вдруг вспомнила о каком-то важном деле, и ей все больше не терпелось им заняться.

–Флешка, алгоритм на ней… Возможно, это прорыв. Но мне нужно больше информации от Акселя. Это вопрос доверия, – по Нашему наущению сухо констатировал Манфред. – Давай сделаем так: он взглянет на этот новый материал и протестирует его. Если останется доволен, я просил бы его взять меня в связку из трех ключей. Коли я так много даю, то хотел бы тоже быть посвященным и входить в ближний круг.

Сабину Мы этим, видимо, не удивили. Могло показаться, что она вовсе не против включить Нас в свои ближние круги, лишь бы только Мы поставляли ей достаточно материала. Выпустив еще одно белое облачко, она подошла к Нам и в пальто, делавшем ее выше и шире, выглядела впечатляюще, почти величественно.

–Просто невероятно, что у нас когда-то был секс, – очень спокойно заявила она.

А затем, щелчком выбросив сигарету в морозную февральскую тьму, подошла к Манфреду и засунула ему в рот что-то похожее на кусочек копченого мяса, беспокойно там зашевелившийся. На Наш взгляд, это было лишним, но Манфред растаял и начал возбуждаться, сосредоточенно, осмотрительно и безоглядно, словно ему предстояло сдать самый главный в жизни экзамен. За завесой никотина он ощущал вкус теплой чувственности и прелести Сабины и ценил их превыше всего, и для того, чтобы вызвать у нее более сильный восторг, был готов принять своеобразные запахи и едкие ароматы, исходящие, должно быть, и от других, пока скрытых частей ее величественного тела, что, похоже, относилось к самым главным требованиям этого экзамена с шевелением чего-то во рту.

Поразительным образом Манфред абсолютно самостоятельно осознал, что сейчас будет неправильно подталкивать Сабину в тщательно приведенную Нами в порядок спальню. Обнаженная несравненного Вермеера почивала там в полном одиночестве, пока Наш джентльмен на классическом зеленом спортивном автомобиле доставлял свою обожаемую домой.

3

В темноте салона машины, у белого светящегося кубика виллы «Матильда» Сабина на самом деле вновь наклонилась к Манфреду, чтобы еще раз быстро, но энергично куснуть его и пошевелить у него во рту языком. Видимо, это было какое-то обещание. Теперь Манфред, пронизанный счастьем, несся в ночи домой. В голове у него плясали все прошлые реальные встречи с Сабиной, сплетаясь с причудливыми видениями и иллюзиями, которые он прежде питал в отношении совместного будущего со своей возлюбленной. Кто бы мог подумать, что это возможно! Наш герой принялся с поразительной интонационной точностью насвистывать поистине мало похожую на примитивный мотивчик главную тему скрипичного концерта (первая часть, ля минор, сочинение 1041 в каталоге произведений Баха), будто в душе еще явственно слышал, как играет на его Страдивари Франческа (а так оно и было).

Однако Мы уже не станем составлять галерею кадров будущего с ним и похожей на Аду его давней школьной подругой. Как бы глухо ни ревел спортивный автомобиль Манфреда, сверху он казался на шоссе лишь одиноко жужжащим ткацким челноком в холодной как лед гигантской детерминированной машине. Не исключено, что он приближался к последним строкам исходного программного кода, хотя мнил, что видит перед собой всю ширь земли обетованной (Сабинины влажные ДХООО!ЛЫ). Еще несколько машинных команд, и в этом деле, которое постепенно начинает казаться причудливо-опасным, Мы обеспечим надлежащий конец истории. Она должна закончиться на туго натянутых нитях основы здешнего пространства-времени, уток за утком. Нам и тогда (для Нас вот только вчера или нынче рано утром) пришлось в критический момент закончить сотрудничество Ады с Бэббиджем – злополучной спутанностью судеб, где все сплела и завязала узлом надежная и хитроумная программа. Последнюю Мы представляем себе выбитой на перфокартах Жаккара, которые незримо инструктируют бешеный ткацкий станок, ткущий обстоятельства жизни человеков, определяют ее убогую ткань, соединяют одну нить узора за другой в какой-нибудь, чаще всего уродливый, гобелен. Тонкие иглы считывают узор перфорации, поднимаются и опускаются крючки, точно определенный Нами набор галев приподнимается или опускается к зеву, куда челнок прокидывает нить жизни. В изобретениях человеков нередко присутствует логика, намного превосходящая мораль этого вида.

Когда Ада Байрон писала большой комментарий к собственному переводу эссе Менабреа, тщательно рисуя таблицу, из которой можно было заключить, каким образом условная Аналитическая машина Бэббиджа будет вычислять числа Бернулли (с переходами, циклами и подпрограммами), стало абсолютно ясно, что выдавать ее замуж за родовитого, красивого и недалекого Earl of Lovelace[63] оказалось бесполезно. Поначалу она еще называла этого Уильяма своим cock[64], пока не родила ему троих детей. Тогда она убедилась, что петухи – в смысле интеллекта – яиц не несут. Амбиции Уильяма ограничивались тем, чтобы под каждым из их загородных поместий планировать и прорывать системы туннелей, позволяющие быстро сбегать от непонятно какого врага. В таких случаях Наc ненадолго сдерживает разве что гений, подобный тому, что пульсировал в его жене или под париком Картезия.

Высшее вмешательство в эту историю потребовалось, когда трижды мать Ада призвала к себе преподавателя математики, дабы возобновить внушающую опасения умственную деятельность. Давайте представим его себе очень похожим на Манфреда и даже, чтобы развеять меланхолию, вызванную настоящим ужасом, страданием, в которых пришлось закончить жизнь Аде, возможно, преобразуем действующих лиц этой трагедии раннего викторианского периода в (пока) живых персонажей Нашего нынешнего дела. Место тупо роющего туннели Уильяма занял бы тогда филантропически-бруталистский миллиардер c проектами Рональд. Инновационного Чарльза Бэббиджа Мы заменим на скрытного Акселя. То и дело поражающая остротой ума Сабина уже давно выиграла отборочные соревнования на роль Ады, а Мы разместимся в Манфреде-наставнике, которому Ада готова под столом скользнуть в пах обтянутой чулком ногой. Но пока она еще держит себя в руках. Мы представляем себе, как Сабина сочиняет обширный комментарий к программе Акселя или программу в виде комментария к той таинственной машине Акселя, что должна быть представлена весной. Она добивается огромного успеха в специализированных журналах, вирусится в Сети, у нее берут интервью на телевидении.

Предположим, что Акселю для осуществления своего замысла нужны гигантские суммы денег и согласованные усилия нескольких исследовательских институтов. Даже (выделенных на эти цели) капиталов Рональда просто недостаточно, и для того, чтобы решающим образом определить пути развития, требуется политическое влияние. Горячность, желчный холерический темперамент Акселя/Бэббиджа, раздраженного глупостью и индифферентностью современников, уже сделали математика совершенно непопулярным в важных правительственных учреждениях. Ради новой исполинской вычислительной машины, большого, способного изменить мир, чисто механического компьютера из десятков тысяч металлических деталей, которые требовалось произвести с высочайшей точностью, он уже пожертвовал большей частью своего изрядного личного состояния. У Министерства экономики ему удалось выудить инвестиции в исследования в размере покупной стоимости двух военных кораблей. Однако пока он не предъявил ничего, кроме послушно потрескивающей, похожей на мельницу для кофе Разностной машины и весьма мудреных чертежей, с каждым годом все больше усложнявшихся. Поэтому теперь необходимо было воспользоваться последней возможностью обеспечить достаточное финансирование проекта в решающих переговорах на высшем уровне с премьер-министром – Мы намереваемся взять на эту роль проф., д-ра, д-ра Зандштрём, прекрасно подходят ее похожие на жгут соломы волосы, синюю оправу очков сменим на черную, а необходимую маскулинность внешности придадут просторный сюртук, воротник с пышными рюшами и короткая сигара.

Помочь убедить премьера могла бы программа Сабины, ее ставший знаменитым комментарий к машине Акселя, а еще более, пожалуй,– выразительно сформулированные идеи о том, какие возможности она видит для использования гигантского устройства из десятков тысяч прецизионных деталей: высшая математика, сочинение симфоний, изобретение новых языков и типов мышления, копирование живых существ и переправка их в лучах света. По ее словам, абстрактное определение деятельности машины лишь раскрывает ее огромные возможности: «By the word operation, we mean any process which alters the mutual relation of two or more things, be this relation of what kind it may. This is the most general definition, and would include all subjects in the universe»[65].

Окрыленная идеей жонглировать в одной машине всеми объектами Вселенной, Сабина теряет представление о границах. Нескольких правильно размещенных отверстий в перфокарте программы оказывается достаточно, чтобы навести ее на мысль предложить эксклюзивный агентский договор недотепе Акселю, который своими холерическими нападками и желчными комментариями о непризнании его гения вечно портит отношения с политиками. Она гарантирует осуществление его мечты при условии, что он полностью доверяет ей – и ее супругу Рональду, неукоснительно поддерживающему ее своими капиталами и филантропическим брутализмом, – и предоставляет в полной мере продвигать проект и вести переговоры. Только он, Аксель, действительно должен полностью устраниться от всех переговоров с власть имущими, такими как проф., д-р, д-р Зандштрём, а также ничего не разглашать прессе, всегда ссылаясь на эксклюзивное представительство агентства Сабины и Рональда («Cleansmile Consulting»). Последнее отверстие, унизительно затыкавшее рот Акселю-Бэббиджу, в жаккардовой карте маленькой программы с силой пробили Мы. Аксель в ярости выходит из своего укрытия, подземного помещения на вилле «Матильда», битком набитого мониторами, компьютерами и террариумами. Он категорически возражает против любого представительства его интересов и любого вмешательства! Машину, великий план, всю теорию и остроумную конструкцию создал он один, и только он в состоянии правильно и убедительно представлять весь проект!

В кабинете с видом на Темзу мадам Зандштрём сейчас изображает британского премьер-министра сэра Роберта Пиля. Он, измученный голодными бунтами и восстаниями по всей стране, вынужден заниматься финансово крайне рискованным и совершенно невразумительным проектом какого-то сумасшедшего математика, который уже через несколько минут трудного разговора преисполняется жалостью к самому себе, а от ненависти к врагам и научным оппонентам исходит пеной, будто не человек, а мыльный раствор. При этом Бэббидж еще так яростно жестикулирует, что один раз даже толкает Пиля в грудь, не удивившись неожиданной мягкости под вычурным белым воротником.

Так Аксель/Бэббидж теряет всякую политическую поддержку, а Сабина/Ада, исключенная из проекта создания большой машины, – еще и опору, духовно-нравственный ориентир. И вот ее нога и правда перемещается в пах преподавателя математики, и не только в пах, и не только преподавателя. Числа Бернулли, свой математический талант, комбинаторные способности и проницательность она растрачивает на создание сложных систем ставок на лошадиных скачках, где проигрывает огромные суммы. Рональд/Уильям вынужден мрачно наблюдать за тем, как жена страдает и обманывает его, наносит ущерб его состоянию и ищет новых утешений у сомнительных персонажей, пока серьезно, даже смертельно не заболевает от последствий своих эротических эскапад. (Человеки даже в самых интимных вопросах по-прежнему подвергаются нападкам со стороны крошечных, тривиально устроенных патогенных организмов, с которыми никогда не справляются полностью, какие бы самые грандиозные и ужасные аппараты ни изобретали.)

У постели больной Ады/Сабины мадам Зандштрём выступает во второй роли: морально возмущенной, лишенной всякого сочувствия и деспотичной матери Аннабеллы. Она всегда опасалась и знала, что однажды в их с бывшим мужем общей дочери внезапно и бурно проявятся, чтобы погубить ее, унаследованные от него дурные наклонности. Ни брак с Уильямом, ни тройное материнство или высокое защитное укрепление математической и естественно-научной муштры, коей она подвергала Сабину/Аду с младых ногтей, в конечном счете не смогли отвести беду. Развратный лорд-поэт, Джордж Гордон Ноэл, 6-й барон Байрон, который еще в ее доме набрасывался на собственную сводную сестру Августу (на эту роль Мы быстро вводим Майке-Изабель, она-то уж с радостью примет косолапого красавца в шатер своих пуделиных кудрей), а, сразу после этого сбежав от скандала на континент, в первой же гостинице – на первую попавшуюся горничную (в этой роли исключительно лишь внешне невинного персонажа Мы могли бы занять Зильке-Марину), похоже, действительно наложил на Аду/Сабину проклятие собственной ранней смерти. Она сама допускала существование проклятия, открыто высказывала страх, верила, что ее постиг злой рок отца. В точности как и ему, ей было суждено угаснуть всего в тридцать шесть лет, и она в отчаянии напишет: «Нас страшат не только факт умирания и бренность, но еще и страдание, и агония. Как говорится, умереть как собака…»

Мы отвернулись. Запертые в наставнике по математике Манфреде, Мы незаметно удаляемся. Тогда понадобилось лишь контрпродуктивно требовательное предложение Бэббиджу (безоговорочно прими наши притязания на эксклюзивное представительство! Молчи, когда мы ведем переговоры о твоей машине с политиками! Предоставь все решать нашей чистой улыбке!) и чтобы Ада скатилась нравственно по наклонной плоскости, что Мы и пробили на печальной серой перфокарте. Мы толкнули шар, но, когда он покинул опасную колею, Нас уже не касаются детали его движения, пока он не остановится или не исчезнет в какой-нибудь черной дыре. Ысстх! – Мы где-то услышали ее, или Нам почудилось, что слышим, – считает Наше неравнодушие к страданиям человеков отвратительным и смехотворным, якобы доказательством того, что Мы постепенно достигли предела Наших возможностей по количеству дел (как раз этой сотни). На самом деле она, вероятно, права. По прошествии многих столетий Нас все больше ужасает, как жалко гибнет бесчисленное множество человеков. Гарантия безболезненной милосердной смерти не является цивилизационным требованием, но порой Мы думаем, что должна бы.

В конце, то есть в конце жизни Ады, который здесь просто хорошо изображает бывшая студентка театрального факультета Сабина, остается лишь отметить, что опасность заключалась не в хитроумной машине Бэббиджа. Произведенный из двадцати-тридцати тысяч деталей викторианский компьютер не способен вычислить способ прохождения через портал. Чрезвычайное, нетехническое вторжение становится возможным благодаря именно ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, даже на низких уровнях научного развития цивилизации, если только та располагает достаточным количеством талантливых и находчивых человеков. Сам по себе Бэббидж, Аксель, засевший в стеке данных, как в подвале, лишенный расположения Сабины и всех сторонников, уже не представлял большой опасности. В образе манфредоподобного наставника Мы еще несколько раз наведывались в мрачный лондонский дом, где Чарльз провел свои последние годы, все более усталый и изможденный, работая над фантомом большой Аналитической машины, в окружении причудливых фрагментов потенциального компьютера, всеми избегаемый, над кем дети на улице потешались и кого, забрасывая камнями, прогоняли назад во тьму кабинета. Без «чародейки чисел» (enchantress of numbers) его интеллект никогда уже не приближался к свету настолько, чтобы вызывать тревогу.

Рональд/Уильям овдовел, Аксель/Бэббидж всеми покинут, Сабина/Ада умерщвлена – пора нанести на Нашу карту роковую и окончательную перфорацию.

4

Теперь Нам следовало прежде всего подробно изучить мадам Зандштрём, как-никак она (в самом что ни на есть настоящем времени) тетя Акселя. Мягко устранить или деликатно настроить на другой лад? Как и предполагалось, Мы (новоиспеченный гениальный программист Манфред) получили от госпожи министра приглашение в частном порядке. Прижимая локтем громадный букет цветочных растений с одуряющим запахом, призванный соответствовать габаритам мадам Зандштрём, Наш герой еще в феврале, однажды в четверг вечером, очутился у дома своей покровительницы. Это помпезное историческое здание цвета глины, населенное врачами, адвокатами, налоговыми консультантами и неприметными мафиози, выглядело мощной крепостью. На золотой табличке звонка, на выступающую кнопку которого Манфред робко нажал, были выгравированы два имени: Зандштрём (без степеней и званий) и Ванденхук (без степеней и званий).

Очевидно, наличествовал супруг или по крайней мере сожитель – умерший муж, как Нам показалось, пока Мы шли по коридору. Чернокожая экономка, или мистресс, встретила Нас у дверей и провела мимо галереи фотографий, в основном цветных снимков с изображением африканских пейзажей. Там на величественном фоне гигантских водопадов, сюрреалистически широких степей с бродящими по ним стадами слонов и семействами высокомерно-задумчивых жирафов, грандиозных озер, напичканных фламинго, или лабиринта собороподобных джунглей последовательно истаивал пожилой господин в шляпе, пока не сел в инвалидную коляску и наконец не исчез полностью.

–Мой блаженной памяти муж, Иоганн Шнайдер, известный физиолог, – возникнув в конце длинного коридора, уведомила Нас сама Зандштрём. – Простите, что вас встретила Лаура, у меня еще не закончился деловой разговор.

Поскольку Лаура, мистресс, в блестящем вечернем платье цвета баклажана импозантностью фигуры не уступала проф., д-ру, д-ру Зандштрём, Манфред в конце коридора очутился перед роскошной в своей сверкающей пышности черно-белой фалангой, которая вызвала у Нашего зайчишки-трусишки внезапное желание, петляя, метнуться назад к выходу. Мы же, напротив, схватив зайчишку за шиворот, прямо-таки с неземным удовольствием переступили порог гостиной вслед за мощными баклажановыми ягодицами мистресс и высоким борцовским крупом мадам Зандштрём.

Этим вечером Мы намеревались завладеть резервными копиями проектной документации Рональда и цифровым ключом, каковые столь готовая к обороне и уверенная в себе личность, как мадам Зандштрём, скорее всего, хранит дома в сейфе. Кроме того, Мы собирались принять решение о дальнейшем существовании хозяйки дома в принципе, не руководствуясь при этом Нашим личным расположением к госпоже министру научных исследований, чье платье цвета лавы (может, она хотела напомнить о чилийском высокогорье?) великолепно гармонировало с баклажановым платьем мистресс. Земные обитатели, вероятно, подумали бы о запыленной внешней оболочке и сверкающей фиолетовой сердцевине крупной вскрытой аметистовой жеоды, тогда как Мы скорее радостно угадывали диковинные, невыразимые в человеческих понятиях чувственные реминисценции (уютной придаточной пазухи Красшгатхора?), чем непосредственно могли наслаждаться ими, поскольку этому, словно пояс верности, препятствовало ослепление.

–Ой, да тут, на букете, еще и маленький кубик висит, – обнаружила мадам Зандштрём, освободив цветы от бумажной упаковки.

Пока мистресс искала вазу, госпожа министр внимательно изучала маленький блестящий куб, закрепленный на Нашем букете роз красной подарочной ленточкой.

Глядя на кубик, Манфред очень смутно вспомнил вечер несколько дней назад. Кажется, он сидел за столом на кухне и с осмотрительностью хирурга хитроумным способом вкладывал там друг в друга множество мелких и совсем крошечных деталей. Он в замешательстве поднял голову, чтобы вместе с Нами насладиться просторами living room, удивительно современной для внешне столь классически напыщенного здания. С возвышения, где Мы и Зандштрём стояли у большого стеклянного обеденного стола, открывался вид на своего рода гостевую обитель у высоких окон. Красный диван и три белых кресла образовывали зону отдыха перед открытым камином в форме стеклянной шахты, в которой трепетал огонь костерка, – под стать многим аксессуарам, доставленным сюда, казалось, прямо из африканского буша (шкуры коричневых или полосатых животных на полу, на стенах несколько витых рогов на отполированных сводах черепов, засушенные части экзотических растений в пестро раскрашенных высоких вазах). Большие черно-белые фотографии холодно посверкивающих архитектурных сооружений новейшего времени, напротив, символизировали современную Южно-Африканскую Республику, откуда родом, похоже, была мистресс. Сейчас она, пристроив букет роз, вновь шагала к Нам в своем фиолетовом великолепии.

–Кубик Рубика, это скорее для тебя, – сказала госпожа министр, мягкой белой ручищей кладя Наш малюсенький кубик в такую же черную.

–Двадцать шесть маленьких кубов, явно сработанных из шести разных металлов, прекрасно. – Лаура, мистресс, каковой она явно не была, ибо против этого свидетельствовали золотые серьги в ушах, крошечные швейцарские часики на внушительном запястье, весьма солидное ожерелье из настоящего жемчуга и третий прибор на стеклянном обеденном столе, внимательно разглядывала Наш кубический объект глазами восхитительного цвета эспрессо. – Да они еще и очень изящной формы! – (Мы обточили кубик таким образом, что каждая из сторон напоминала квадратный цветок.)

Мадам Зандштрём не подивилась числу элементов кубика, названному живущей с ней (приятельницей? подругой детства?) Лаурой (Ванденхук?), не выказала особого интереса к расположению очень неявно различавшихся по цвету металлических поверхностей, и поэтому Мы, заняв место за празднично накрытым столом, расслабились первым глотком шампанского. Будь госпожа министерша наделена интеллектом, подобным интеллекту ее упорно прячущегося племянника, она уделила бы Нашему маленькому кубику-головоломке больше внимания. Но если ее ум сам по себе (тлеющие угли под слоем пепельно-серой лавы) опасности не представляет, то Наша операция упрощается и Нам, быть может, придется воспользоваться лишь одной из белых таблеток, которые вместе с зелеными и голубыми Манфред носил с собой в жестяной баночке в правом кармане брюк. (Запоминай, Манфред: белые как снег – это сон, зеленые – это луга истины, голубые как небо – это смерть!)

–За жизнь! – провозгласила тост мадам Зандштрём с присущим ей изобилием витальности. Воистину!

Лаура очень искренне содвинула свой кубок, стеклянную чашу игристого, с кубком Манфреда. Жалкому бедняге не пришло в голову ничего лучшего, как отчаянно перепугаться, в то время как Мы, сидя по центру напротив обеих грандиозных, роскошных, умудренных жизнью и все же, надеемся, слегка ограниченных (тогда хватило бы белой таблетки) дам, позволяли себе испытывать прямо-таки красшгатхорское удовольствие. Однако сразу же выяснилось, что госпожа Ванденхук триедина, как и хостессы-стюардессы-финтифлюшки, с которыми у Нашего клиента сложились очень доверительные отношения. Она была кухаркой, банкиршей и поэтессой – опасная, хотя и чересчур редкая комбинация (взглянуть только на всех этих убогих поэтов, лишенных воображения жонглеров финансами и незатейливо уплетающих за обе щеки всякий мусор поборников худобы).

За этот черно-белый вечер, когда смешанные, как полоски в окрасе зебры, чувства постоянно чередовались между теми, что испытывал трясущийся как овечий хвост Манфред, и свойственными Нашей колоссальной внутренней сущности, радостно покачивающей хоботом и бивнями, обе дамы-хозяйки то вместе, то попеременно выносили на стол самые восхитительные, достойные Лукулла творения. Их, все без исключения, требовалось запивать игристыми винами высокого качества и любопытных речных расцветок (Янцзы, желтый Тибр, Мозель в его мягких берегах), так что разговор вскоре стал извилистым, как джунгли, тропически абсурдным, колоритно чреватым опасностями.

–Давайте вернемся к проекту «Cleansmile Deep View», – предложили, к примеру, Мы с явным намеком, и мадам Зандштрём на многое открыла Нам глаза.

Потому что она, хотя и говорила с воодушевлением о будущем астрономии, которое ясно видела, хотя и восхваляла такие проекты, как «Fifty Meter Telescope», спектроскопия биосигнатур или создание летающих космических сыщиков для розыска в дальней дали гравитационных волн, у себя в четырех стенах не проявляла того восхищения проектом CDV, какого Мы ранее ожидали и опасались (голубая таблетка!). Аксель, конечно, очень заинтересован в проекте, в нем явно вся его жизнь, немного огорченно вздохнула тетя-министр, после чего Лаура направила в ее бокал пенную струю. Разумеется, Мы горели желанием глубже развить тему скрывающегося племянника. Но уже после двух безобидных вопросов Зандштрём замкнулась и заупрямилась, так что Мы предпочли дать задний ход и плыть по течению под пристальным взглядом крокодилов и бегемотов.

Однако что касается обособленности или замкнутости Акселя, Лаура Ванденхук тут же внесла в эту тему и поэтическую лепту:

Мы позволили себе добавить:

Так Мы (двойная белая фигура) и черная поэтесса-банкирша узнали друг в друге глубоких лириков, и Нашему Манфреду пришлось опять чокнуться с ней. Он по-прежнему совершенно не понимал, какого персонажа играет в Нашей – зачастую все же довольно веселой – драме. Вероятно, ему порой казалось, будто его схватила какая-то мощная потусторонняя сила и высадила на покрытой льдом вершине горы-исполина, без проводника и снаряжения, так что он, дрожа от холода, таращился в пропасти, куда ему, чтобы вернуться домой, предстояло с превеликим трудом спуститься, не разбирая пути-дороги. Помогут ли ему эти две могучие женщины-йети, которых он случайно повстречал на ломком леднике, или ввергнут в еще большие затруднения? Веселые волны серого наряда слились перед его смятенным взором с жизнерадостной качкой фиолетового, когда ему подали очередное оригинальное творение: обсыпанную золотыми пластинками веганскую имитацию говяжьего языка от коров с озера Мюриц[67]. Манфред вонзил в него вилку, однако ему тут же пришлось прерваться, чтобы вновь чокнуться свеженалитым шипучим, которое следовало опрокинуть в себя залпом. Но тут ему на помощь поспешили Мы, передав приказ головного мозга сделать лишь крошечный глоток. Фиолетовый драгоценный камень, о котором настоятельно призывало не забывать переливчатое платье Лауры, называется аметистом, потому что препятствует опьянению[68]. Если в дальнейшем не удавалось минимизировать дозу, сокращая частоту возлияний и объем глотка, Мы пользовались моментом, когда дамы-хозяйки теряли бдительность, чтобы большую часть налитого Нам пенного вина выплеснуть в долготерпеливую гриву львиной шкуры, покоившейся, по счастью, на полу на расстоянии вытянутой руки от Манфреда.

Поэтичная Лаура, возможно, представляла большую угрозу, чем сама мадам Зандштрём, поскольку, помимо кулинарного мастерства и редкого профессионального дарования в трех областях, она то и дело задумчиво разглядывала маленький кубик-головоломку, который госпожа министр, чтобы воздать честь Нашему подарку, продолжала держать к северу от своих меняющихся тарелок с едой. Лаура обладала опасным пристрастием к числам и абстрактным процессам, из-за чего завела речь и о своеобразной дате, а именно о 20.02.2020. Кто бы мог подумать, сказала она, что за столь гармоничной последовательностью чисел кроется время, когда, как в Средневековье, вот-вот распространится настоящая эпидемия?

–Или что это мог бы быть один день какой-то недели, когда некий безумный расист расстреляет десять человек во Франкфурте?– сказала мадам Зандштрём с искренней печалью в голосе, и Мы (в Нашей сентиментальной фазе) почувствовали облегчение оттого, что в ее случае, очевидно, не придется применять ultima ratio (небесно-голубую таблетку).

Человеки бессмысленно убивали на протяжении очень долгого времени, и можно было постепенно утратить веру в то, что этому виду еще удастся стать истинной и суверенной цивилизацией, высказали Мы (внезапно) вслух мысль устами Манфреда.

–Ничего нового с 10.01.1010, – вздохнула увлеченная цифрами Лаура.

–Здесь, в Р., кроме двух известных всем и каждому монастырских церквей, в те времена только лес и был. Но и тогда уже друг друга уничтожали – мало не покажется, – констатировал Манфред почти по собственной инициативе.

Мадам Зандштрём взглянула на него сквозь свои любимые очки в синей оправе, очень похожая на сову.

–Так вы и в истории хорошо подкованы, молодой человек. Что же еще происходило в тысяча десятом году?

–Альфонс Шестой, повелитель Леона и Астурии, готовил реконкисту против толедских мавров, Генрих Второй оставил Италию погрязать во внутренних конфликтах и сосредоточился на борьбе с польским Болеславом, Свен Вилобородый обратил Данию в христианство и принял решение вскоре вновь наподдать англосаксам, в то время как шведский Олаф Шётконунг взялся истреблять язычников-свеев в Уппланде и Вестманланде, – вспомнил Манфред. Добавив, что этот типичный образ действий производит крайне безрадостное впечатление, но подобные ужасающе воинственные тренды в секторе Европа возникали то и дело.

–Тренды! Шётконунг! – развеселилась мадам Зандштрём. – Да еще «сектор Европа» – так, будто мы что-то вроде клуба альпинистов, чем, конечно, по сути, и являемся.

–Но тем не менее это именно европоцентричный взгляд, – справедливо определила поэтичная банкирша.

Прежде чем Мы успели рассказать ей несколько забавных историй из государства Гана в верховьях реки Нигер или империи Канем на озере Чад (разве только несколько обрывочных, которые Нам удалось подслушать у барной стойки в Красшгатхоре… от Нашего агента в Африке… агента или агентки… этого за покровом ослепления Мы определить уже не в состоянии), она отмела собственное возражение восхитительно дородной ручищей, тщательно обработанные ногти которой были покрыты вишневым лаком:

–А разве не происходило ничего другого, кроме войн и массовых уничтожений невинных людей во имя христианства?

–Отто Благочестивый никак не мог расстаться с Бертой Саксонской, – с готовностью отозвался Манфред. – По приказу папы им пришлось развестись. Несмотря на то что около тысяча десятого года он уже произвел на свет четверых или пятерых из семи их общих детей с Констанцией Прованской, его беззаконная троюродная сестра снова и снова заманивала его в свои покои.

Именно эта необузданная и непростая Берта с ее саксонским упрямством и пристрастием к математической астрономии однажды вызвала у Нас некоторое беспокойство, которое Нам все же удавалось держать под контролем, постоянно разжигая новые приступы любви к благочестивому Отто (вожделение и раскаяние, грех и наказание – ее творческий дух уже не знал покоя).

–Мой дорогой Манфред, это весьма пикантно, но я задаюсь вопросом, правду ли вы нам тут рассказываете, – усомнилась мадам Зандштрём.

–Именно потому, что в наши дни очень любят переосмысливать или вовсе намеренно искажать исторические обстоятельства, – добавила миссис Ванденхук.

Разумеется, это могло бы навести Нас на действительно значимую тему, а именно на

Седьмое цивилизационное требование:

Любое цивилизованное общество должно выработать концепцию истины, блюсти которую чувствуют себя обязанными все его члены. К той единственной истории, которая лежит в основе всех возможных точек зрения, необходимо подходить в соответствии с критериями доказуемости, полноты изложения, честного воспроизведения фактов и максимального старания сохранять беспристрастность. Кто перестает отделять ложь от истины или намеренно отдает первенство лжи, теряет в жизни суть и надежду. Миры, не имеющие основы, неизбежно разрушаются.

5

Спустя три раза по полчаса, три в высшей степени странные перемены блюд (начиная с небольшого львиного стейка с лесными грибами и брусникой) и три bouteillen шампанского (оно стремительно исчезало в системах труб дам) Мы пока так и не воспользовались ни одним из трех видов таблеток, которые носили с собой в жестянке Манфреда. Голубую для устранения Мы все равно пустили бы в дело лишь в самом крайнем случае, если бы оказалось, что мадам Зандштрём по интеллекту равна своему племяннику Акселю и к тому же явно вышла на след, ведущий к порталу, чего Мы сейчас с уверенностью утверждать не могли, несмотря на ее академические заслуги и политический потенциал. Мы не исключали возможности использования белой таблетки, в случае если Наш решающий ход конем в этот вечер не удастся. Однако кое-что уже свидетельствовало в пользу скорого применения зеленой, поскольку, невзирая на принятые дамами внутрь нескончаемые потоки игристых вин цвета разных рек, обратно из них не выплескивалось ничего в Нашем понимании содержательного – разве что они все больше веселели… Манфред тоже все энергичнее хихикал с ними, так как из причитавшегося на его долю Мы, очевидно, недостаточно отливали в львиную гриву под столом.

В конце концов Нам уже стало казаться, что, помимо вскрытия сейфа мадам Зандштрём и получения доступа к ее секретному троичному ключу, остается еще лишь внимательно присмотреться к ее столь же внушительной и интересной чернокожей соседке по квартире. За вечер в ту и правда трижды ударила молния, едва Мы приняли решение пойти по зеленому пути (спустя три раза по полчаса, три полные бутылки и три безумных блюда Мы ожидали, пожалуй, еще только три языка фламинго в меду). Какой-то частью перенапрягшегося мозга Манфред весьма, весьма смутно помнил о ночном действе в тесной лаборатории той аптеки, что находится на первом этаже его дома. И как это он только… Откуда у него оказался ключ… Откуда он знал, из каких порошков спрессовать такие прелестные разноцветные таблетки (голубые, белые, зеленые)? Картина была нечеткой, как эпизод сна, приснившегося несколько месяцев назад. Столь же далекой и фантастической представлялась ему сборка из множества деталей мудреного кубика-головоломки, который он прикрепил к букету роз в качестве дополнительного подарка мадам Зандштрём. В неясном воспоминании он видел, как блестящие детали покоятся на белой столешнице. Его собственная рука необыкновенно спокойно подняла пинцет с длинными браншами, чтобы вынуть с его помощью филигранные предметы (что-то вроде маленьких бриллиантов, крошечных батареек или пластинок) из вскрытого черепа куклы в странной одежде давней эпохи. Он вкладывал детали мозга куклы в кубик, дома, у себя на кухне, под смолками Ван Гога, по меньшей мере в каком-то безумном сне о Франкенштейне. В ту секунду, когда проф., д-р, д-р Зандштрём и миссис Ванденхук, перекидываясь шуткой, поглядели друг другу в глаза, и, казалось, вдруг замерли, почти как трепанированная кукла (Фрэнсис или Франсина, так ее звали… откуда…), он (Манфред) невероятно быстрым движением руки бросил дамам в бокалы с шампанским две малюсенькие зеленые таблетки, во что, однако, не мог поверить, как не верил и невразумительным снам и воспоминаниям, мучившим его в последнее время.

–Если уж мы так много говорим о правде и дружбе, то могли бы и поменяться разок бокалами по братско-сестрински, – сказала в следующую долю секунды опять необыкновенно оживившаяся Лаура – и это потрясло Нас гораздо больше, чем Манфреда, который с готовностью протянул ей свой бокал, чтобы взамен принять бокал от нее.

Почудилось, будто за ее, в сущности, очень добродушным, по-матерински симпатичным лицом ударила первая молния. Так, словно радужная оболочка ее больших глаз цвета эспрессо на какую-то микросекунду превратилась в светящиеся синие сапфировые кольца. Случайность? Может, Нам привиделось в истерике? Или ей действительно удалось отследить Нашу замкнутую в Малой Лупе Времени манипуляцию с таблетками?

Манфред радостно чокнулся с ней и мадам Зандштрём за правду и дружбу. Они решили перейти на «ты», как это принято между братьями и сестрами. Лаура. Манфред. Эльке. Он с удовольствием выпил глоток, и еще один, и даже третий, поскольку Лаура не спускала с Нас глаз (вновь ставших кофейно-карими). Наша спрессованная в зеленую таблетку сыворотка правды, дивно незаметно растворившись в бокалах с шампанским, и обещала, и грозила быстро подействовать. Уже через несколько минут Мы ощутили новую, прямо-таки собачью, виляющую хвостом и шумно дышащую, высунув язык, симпатию Манфреда к мадам – к Эльке, да, она представлялась ему ходячей или, лучше сказать, шатающейся исповедальней, где он мог избавиться от всего, что его тяготило, а еще поведать о некоторых странностях, случившихся с ним за последнее время.

–Давайте сыграем в игру на тему «Правда и дружба», между нами, сестрами, – как ни странно, предложила в эту минуту блистающая фиолетовым, красным (губная помада, лак на ногтях) и черным Лаура столь сердечно, что Мы только и смогли, что кивнуть Манфредовой головой. – Три вопроса – каждый должен честно ответить на три вопроса, которые ему зададут остальные, даже если они очень личные.

–Ну хорошо, во-первых, – быстро сказали Мы устами Манфреда, подняв Наш бокал в направлении мерцающей в своем сером одеянии Эльке. – Насколько на самом деле важен для вас… сорри, для тебя проект CDV? То есть для тебя как министра научных исследований.

Мадам Зандштрём весело склонила тяжелую голову, словно воспламененную короткими светлыми волосами, и подмигнула Нам сквозь стекла очков.

–Очень важен – но не настолько, как нашему другу Рональду и моему племяннику Акселю.

–Во-вторых, – уточнили Мы, – ты действительно понятия не имеешь, где твой племянник?

–К сожалению, действительно. Он может быть где угодно, этот призрак электронной почты. Но… – Мадам Зандштрём по-детски приложила указательный палец к плотно сомкнутым губам, а затем внезапно превратила его в дуло пистолета, направленное на Нашего клиента. – Но я знаю, что он близко – возможно, даже очень близко. У женщин на такие вещи чутье.

Прежде чем Нам удалось проникнуть в это чутье глубже, в словесное состязание с Нами, продолжая игру в правду, вступила хитрая Лаура. В ответ на вопрос, представлял ли он вечер у мадам Зандштрём таким, как он проходит, Мы заставили Манфреда для начала искренне покачать головой, чтобы затем (на самом деле с некоторым усилием, слегка оскальзываясь, словно двигаешь по очень гладкому льду нагруженные сани – где же у Нас была эта проблема… на Рейне или Дунае, тогда, с Картезием?) рассыпаться в ожидавшихся комплиментах кулинарным изыскам, превосходным игристым винам и, прежде всего, очаровательной и неожиданной компании втроем.

–А что, то есть как много значит для тебя на самом деле Сабина Мэкинсон? – Эльке Зандштрём ни в коем случае нельзя недооценивать!

–Я всегда восхищался ею. Со школьных времен, – подчиняясь Нашей воле, вздохнул Манфред и, буквально как вода по капле сочится в маленький желоб, пустился в признания, краснея, с дрожащими руками, тараторя и заикаясь, выдал несколько эвфемизмов об уме, красоте, сердечности и поразительных организаторских способностях Сабины, однако не особо давая слово нижней части своего тела, поскольку Мы хотели еще намекнуть величаво-значительной черно-белой паре сестер-королев по другую сторону стеклянного стола, увенчанного теперь тремя пустыми бутылками из-под шампанского, что они могут разжечь в бедном молодом программисте невыразимые, бурные, даже запретные страсти, когда им заблагорассудится.

–Мой маленький кубик… я заложил туда много всего, – вдруг пояснил Манфред (будто внутренний голос, если не какая-то неодолимая сила, прервал его противоречивые дифирамбы Сабине и безмолвное восторждение Эльке и Лаурой и призвал его к порядку). – Там собраны последние и лучшие алгоритмы для Акселя. Чтобы его открыть, нужно просто установить все грани в шахматном порядке. Вы, то есть ты – и это мой третий вопрос, – из тех, кто хранит ценности в сейфе в спальне?

Мадам Зандштрём, покраснев, слегка коснулась подбородка, а затем внезапно улыбнулась и, схватив Наш блестящий кубик, быстро и удивительно уверенно поднялась, чтобы спуститься с возвышения. Она пересекла просторную гостиную со все еще мерцающим огнем в камине и красно-белой мягкой мебелью и исчезла за раздвижной дверью под витыми рогами антилопы.

–Она абсолютно точно получила что хотела, – сказала Лаура, похоже искренне удивленная. Сидя теперь напротив Манфреда одна, она еще раз подняла свой бокал с игристым вином (будто для того, чтобы навязать Нам еще один глоток, который Мы послушно сделали). – Кстати, большое спасибо, что ты и третьим вопросом не коснулся ее покойного супруга.

«Неужели его сожрал лев, лучшие части которого Мы только что с аппетитом вкусили?» – чуть было не спросили Мы, но Манфред учтиво улыбнулся:

–Не за что. А как ты, кстати, относишься к Рональду и Сабине Мэкинсон и ко всему этому сомнительному проекту «Cleansmile Deep View»?

–Если говорить честно… как того требует наша игра… я помогаю с финансами, но все это меня очень мало интересует. Я больше люблю заниматься земными вещами, чем заглядывать в глубины космоса. Но кое-что в последнее время все же привлекло мое внимание. Уж очень изощренным способом кто-то, возможно одиночка, но, вообще-то, скорее группа, устроил атаку на бизнес Рональда. Все эти рейдерские захваты исключительно тех компаний, которые сейчас, в условиях эпидемии или пандемии, получат большие деньги! Будто кто-то, какая-то группа поистине прожженных инвесторов сумела заглянуть в будущее.

–Мечта всех позиционных трейдеров, – согласился с ней Манфред, наверху пожав плечами, в то время как внизу Мы уже расслабили ему бедра и вытянули ноги, чтобы способствовать кровообращению. – Заглянуть в будущее хотя бы на два года вперед.

–О да, что случится 20.02.2022? В этот день через два года?

В Лауру, казалось, во второй раз ударила молния, и на полсекунды цвет ее глаз вновь сменился на пронзительно-синий, а сама она мало того что четко сформулировала вопрос, но и, обладая быстрой реакцией, сквозь стекло столешницы беспрепятственно отметила, как расслабилась у Нас нижняя часть тела.

–Добавим еще дважды два дня, и в Европе вспыхнет война, – услышали Мы свой голос так, словно это не Мы развязали язык Манфреду, а он – Нам.

–В феврале две тысячи двадцать второго года война в Европе? Начнется двадцать четвертого? И как такое возможно? Ведь этот континент набит ядерным оружием!

–Именно поэтому, – вырвалось у Нас (зеленое, жгучее, как мокрота, которой уже не сдержать). – В нарушение

Восьмого цивилизационного требования:

Любая цивилизация, которой удалось разработать идеальное оружие, способное уничтожить большую часть или даже всю цивилизацию, включая доставшуюся ей планету (или систему планет), обязана в согласии с остальными вновь избавиться от этого оружия и решительно и мирно препятствовать его повторной разработке.

–Цивилизационное требование? Идеальное оружие? О чем это вы? – Надежно спрятав кубик у себя в сейфе, из африканской гостиной к Нам на возвышение поднялась мадам Зандштрём, Эльке, явно довольная и расслабленная, но и подавляя зевоту.

Лаура (несколько снисходительно-самодовольно) объяснила, что Манфред только что смело заглянул в будущее, хотя и кажется очень скромным и осторожным. Возможно, однако, он стоит на плечах гигантов, в чем до него признавались многие великие мужи[69].

–Или, как египетская цапля, на слоне[70], – вспомнилось мадам Зандштрём.

Когда она предложила приготовить эспрессо, Мы с благодарностью согласились и быстро подняли шатающегося Манфреда на ноги, чтобы отвести его к туалету для гостей (здесь, вокруг стола и сразу направо). Оказавшись в одиночестве в белом или, точнее говоря, оформленном отчасти в цвете слоновой кости, отчасти в сером цвете слоновьей же кожи помещении, Мы смогли наконец, сначала позволив Манфреду быстро помочиться, а затем дважды с глухим стуком ударив его лбом о кафельную стену, выполнить короткое медитативное упражнение для восстановления самоконтроля. Что бы (яростное, вспыхнувшее сапфирной синевой) ни вселилось в эту Лауру, Мы попали в сейф мадам Зандштрём, и тем самым цель этого опасно-веселого вечера, похоже, была почти достигнута. Оставалось лишь несколько раз бегло пройтись пальцем по экранчику Нашего мобильного телефона. И тогда среди драгоценностей хозяйки дома, в темноте сейфа, скрытый от глаз, беззвучно и элегантно раскрылся Наш волшебный кубик, подпрыгнув, точно свернувшийся перед этим во сне клубком паук. На хрупких лапках, оснащенный чуткими щупальцами, выскочившими из недр кубика, информационный зонд ощупью продвигался вперед. Он быстро обнаружил маленький жесткий диск со множеством документов проекта CDV и флешку, на которой хранился цифровой ключ мадам Зандштрём. Если бы кому-то посчастливилось заглянуть в зандштрёмовский табернакль, как следует его осветив, он, должно быть, подумал бы о причудливом соитии хайтековских насекомых, когда наш паук набросился на все же скорее древние носители информации человеков с помощью тех особых сенсоров и эффекторов, которые Мы изъяли из головы картезианской куклы-Франсины. Это была dirty play[71], абсолютно, не очень-то gentlemanlike[72], вероломное и, несмотря на изящество механики, грубое частичное решение в пазле Нашего сотого дела. Уже скоро на Нашем маленьком экране показалась алая, как заря, полоса индикатора загрузки. Теперь оставалось лишь преодолеть препятствие в виде почти двухчасового скачивания из-за металлических стенок сейфа и довольно большого расстояния до спальни, которое Нам не следовало увеличивать без нужды. С этой целью Мы придали Манфреду интригующий полусонный, полусладострастный appeal[73] и отправили его, качающегося, назад к празднично накрытому стеклянному столу.

Сейчас там сидела одна мадам Зандштрём с двумя чашечками благоухающего эспрессо. Мы чуть не попросили ее о маленькой порции мятного ликера (или, может, в ее запасах есть даже стрегацотти?). Лаура, как сообщила Нам Эльке, уже ушла к себе, но передавала большой привет. Вероятно, предположила хозяйка дома, после всего радостно употребленного шампанского Манфреда тоже клонит в сон. Эльке не хотела брать на себя ответственность за то, что он в таком приятно-расфокусированном состоянии рискнет в одиночку возвращаться домой. Поэтому, после того как они оба влили в себя немного горячей кофейной бурды, она сопроводила лихорадочно скачивающего в левом кармане брюк Манфреда через всю living room и раздвижную дверь под рогами антилопы в очень комфортабельную гостевую комнату с собственной ванной комнатой. Там, по словам Эльке, были прекрасные новые зубные щетки, а после освежения рта «госпожа министр» (Эльке, галантным поворотом мягкой белой ручищи) рекомендовала принять горячий душ, после чего Манфред, возможно, обнаружит еще чудесное лакомство на сон грядущий.

Послушно совершив освежение рта и омовение тела, Наш клиент слегка разочарованно взглянул на подушку на его гостевой кровати, где, очевидно, ожидал увидеть какую-нибудь шоколадку или нечто в этом духе. Еще не решив, ложиться ли в естественном состоянии или сначала облачиться в полосатую наподобие зебры пижаму, разложенную для него на спине высоколапого деревянного крокодила, он внезапно услышал, что брякнул его тесно связанный с сейфом мадам Зандштрём, энергично скачивающий информацию мобильный телефон. Текстовое сообщение испугало его не на шутку, Нас же, напротив, развеселило:

Отсюда уже недалеко.

Бодро пересеки коридор.

Третий вопрос: ты осмелишься?

Ни секунды не колеблясь, Мы оставили полосатую, как зебра, пижаму на спине крокодила нетронутой. Одна из дверей в коридоре была приоткрыта, и в щелочку мерцал красный свет. Когда Манфред с бешено бьющимся сердцем, совершенно не в силах понять, на что он в данный момент способен, осторожно открыл дверь чуть шире, вид хозяек потряс его, как внезапный трубный клич слонов. В закатных лучах над саванной, весьма художественно освещенные, на просторной кровати сидели Эльке с Лаурой, спинами прислонясь к выдвижному ящику – мощный двойной конус, белый и черный мрамор, обнаженный в барочном великолепии. В голову Манфреду приходило лишь одно: отказаться, развернуться, отбиться и бежать, стремительно, сломя голову бежать.

Заметив это тело жалкого грешника, мадам Зандштрём широко улыбнулась и, энергично перегнувшись, нырнула головой в сокрытый внизу у Лауры мир, словно обнаружила там темный хоботок или маленькую гаргулью. Манфред ошарашенно уставился на ее мерцающую, как марципан, раздвоенную мощь, собираясь дать деру. Однако, если слониха замирает, подогнув передние ноги, то ожидает она не фламинго и не прозорливую египетскую цаплю, а половозрелого самца. Мы полностью отключили Манфреда и радостно подступили ближе, что от Нас и требовалось. В глазах теперь почти совсем черной Лауры полыхнула третья сапфировая молния, будто ей были знакомы все сомнительные удовольствия Красшгатхора.