1

В темное помещение, где в центре стоит высокое зеркало, заходит женщина. Помещение обставлено мебелью, стеллажами, полными книг и множества всяких мелочей. Это можно заметить, когда женщина подходит к еще невидимому для нее зеркалу и лампы на потолке на одну-единственную секунду заливают все ярким светом. Помещение тут же вновь погружается в темноту. Однако Мы вправе предположить, что мириады световых лучей, которые за короткий промежуток освещенности прощупали все в этих стенах, еще блуждают в темноте с безумной скоростью и рассеивают зафиксированные образы до неузнаваемости.

–Задача теперь состоит в том, чтобы из крайне запутанных световых впечатлений, как бы из дезорганизованной и померкшей памяти помещения, воссоздать образ женщины в момент, когда она подошла к зеркалу.

–А почему женщины? – с насмешливым упрямством спросила Сабина. – Разве не сгодилась бы и кошка или яблоко на стуле?

–Конечно, – ответил окружающий Нас Манфред. – Но так сформулировал задание Аксель в том письме, которое передал мне твой муж на вечеринке.

–А женщина перед зеркалом стояла голой?

–Для алгоритма это не имеет значения.

–Она могла бы быть голой?

Сабина явно собиралась открыть новый канал между собой и Манфредом. После курсов французского (с Декартом покончили, теперь там опять говорили о высших достижениях культуры вроде кулинарных рецептов и телевизионных передач) она, вновь перехватив инициативу, предложила Манфреду выпить еще по коктейлю в кафе, куда они однажды уже заходили.

–Речь идет только о реконструкции какого-нибудь образа, будь то женщина, яблоко или обезьяна.

–Женщина с яблоком и обезьяной – звучит как название интересной картины.

С легким изумлением (он ведь уже привык к тому, что из него неожиданно вылезает много всякого) Манфред услышал, как со знанием дела объясняет теоретическую сторону проблемы, поставленной перед ним продолжающим оставаться в тени Акселем. По сути, он использовал принцип квантовой теории, который заключается в том, что световые лучи в темном помещении соответствуют неопределенному многообразию всех возможных путей между двумя точками. Нужно было искать нечто, внимательно не всматриваясь, поскольку это уничтожило бы столь чувствительный предмет, систематизировать нечто столь хрупкое, что стоит взять в руки – и оно распадется.

–Боюсь, для меня это слишком оторвано от действительности, – немного погодя прервала Сабина разглагольствования Манфреда, достигшие неожиданных абстрактных высот. – К чему все сводится – в смысле, какой прием ты использовал, каково твое решение проблемы?

Ключ к решению – это, конечно же, отражение в зеркале. И абсолютно не важно, что находится перед отражающим стеклом – женщина, голая обезьяна или очищенное яблоко на стуле. Впрочем, еще раз подчеркнул Манфред, проблема чисто теоретическая, совершенно бесплотная. Аксель занимался весьма своеобразными и запутанными головоломками.

–У него проблема с собственным телом! – неожиданно громко воскликнула Сабина.

–А у тебя? – заставили Мы Манфреда уточнить, хотя его прежнее гимназическое «Я» ужаснулось этому и тут же собралось принести тысячу извинений.

Сабину, покрасневшую и на секунду застывшую, эти три лапидарных человеческих слова и впрямь, похоже, задели, словно каверзный вопрос психотерапевта или психоаналитика (Нам сразу вновь вспоминается маэстро из Вены с его тоской по клиторальной вагине, и эта тоска суррогатно утолялась лишь сигарой, которая ужасно медленно торпедировала его к смерти еще до того, как ему могло прийти в голову пересечь портал и он заставил бы Нас основательно потрудиться). Откашлявшись, она сказала так, словно на нее давил тяжелый груз:

–Можно… в некотором смысле… утратить собственное тело, ну то есть… простую, детскую или… животную… связь с ним. – Она съежила сильные плечи, стремясь выглядеть как ребенок, но все же вперед выступили прежде всего ее свойственные млекопитающим округлости.

Мы догадались о ее намерении. Она намекала на то, что они с ее чистеньким, постоянно сияющим улыбкой во все тридцать два зуба супругом Рональдом в совместных начинаниях утратили тесный физический контакт друг с другом. Может, потому, что она стала – как бы сказать?– в анимальном смысле стерильна? На вечеринке на белой вилле Рональд прямо-таки слюной исходил при виде курчавой, как пудель, Майке-Изабель, и вполне можно было предположить, что супруга махнула на него своей белой рукой, что, вероятно, в ходе операции возмездия холодно прописала ему полную завязку, каковую искусно культивируют многие человеки женского рода. Пока Манфред (не избавленный от преданности школьной подруге даже теми благодеяниями, что до сих пор оказывала ему Майке-Изабель) в баре, все еще назойливо ярко сверкающем по случаю X-mas, безмолвно пожирал влюбленным взглядом свою БОГ!ГХИНЮ! Сабину, Мы раздумывали, не надавить ли все-таки на нее как следует, что быстрее привело бы Нас к истинной цели: отыскать длинное, возможно больное или даже немощное тело Акселя вместе с его опасным разумом.

Словно предчувствуя это, Сабина вновь расправила плечи и, отделенная от Манфреда только маленькой металлической столешницей, не вставая, вся подалась навстречу Нашему подопечному, сделавшись едва ли не выше ростом и будто ощутив внезапное просветление, и вдруг показала ему маленький стилус, так, будто поймала блестящего экзотического жука, которого Манфреду очень не хватало для коллекции.

–Есть другая проблема, от Акселя. Очень сложная. На этой флешке ты найдешь все документы по ней. Если… – быстро вложив стилус в холодную от болезненного волнения ладонь Манфреда, она обхватила ее длинными, белыми, теплыми пальцами, – если ты решишь эту проблему, было бы возможно… совершать невероятные вещи.

Может, так она пообещала Манфреду позволить ему работать вместе с ней над возвращением контакта с ее анимальным телом? Признаться, своенравной порывистостью, своими постоянными требованиями она уже так действовала Нам на нервы, что Мы подумывали, не применить ли к ней ultima ratio. Но Наш Манфред, сжимая согретую флешку, трепетал от счастья.

2

В файлах Акселя Мы нашли АНТУ, КУЙЕН, МЕЛИПАЛ, ЙЕПУН. Присмотревшись внимательнее, Мы обнаружили ФЛЕЙМС, ФОРС1, УВЕС, ВИЗИР и ИСААК. Гигантские сверкающие офтальмоскопы, направленные к небу. Их родные места расположены не на Нашей территории (Южная Америка уже много столетий относится к зоне ответственности! Лаффхс!а). Поэтому даже Нам потребовалось время, чтобы осторожно подобраться к ним с помощью клацающих клавиатур вычислительных машин Манфреда (недавно Мы приобрели ему три устройства высокой производительности, по меркам человеков – сущие болиды). Во тьме безлесных возвышенностей цвета ржавчины и сланца, по которым ведет одна-единственная грунтовая дорога, запрещалось разжигать костры и устанавливать фонари. Окна единственной на всю округу гостиницы вечером следовало завешивать идеально пригнанным затемнением. Машины полагалось использовать только белые и снабжать их фосфоресцирующими полосами, чтобы их можно было разглядеть, когда по ночам они с тусклыми габаритными огнями едут по дороге среди холмов в пустыне. Ни один город, ни одна деревня, ни один населенный пункт не нарушали мерцанием грязного света темную ночь на высоте двух с половиной тысяч метров. Сухой и недвижимый воздух едва ли когда колебали порывы ветра, так что ни одному из наставленных на звезды гигантских глаз не случалось моргнуть или проронить хоть одну механическую слезинку.

–Ага, АНТУ – это солнце и свет, – поняла довольная Майке-Изабель.

Только Мы добились того, что Манфред вставил блестящую флешку Сабины в самую мощную вычислительную машину, как Майке-Изабель позвонила в дверь, поскольку, по ее словам, получила возможность насладиться выходным днем. И все же она Нам не мешала. Проблема Акселя требовала с Нашей стороны столь масштабного захвата нервозной, слабой аппаратной части Манфреда, что сбалансировать Нашего клиента лучше всего можно было ритмичной контратакой на его софт-чувственную базу. АНТУ – это женщина, которая, раскинув волосы, подобно лучам, лежит на спине и отдает себя с улыбкой, заявила Майке-Изабель. Ну ладно, Мы не возражаем.

Однако вернемся к обязанностям. Нам нужно было внимательнее проглядеть файлы Акселя. Мы и раньше подозревали, что речь идет о каком-то астрономическом проекте. В общем и целом исследования неба человеками не слишком Нас беспокоят. Нужно сказать, ближе всего к истине они подошли, когда предполагали, что их планета – это диск, над которым вращается купол, освещенный тысячей маленьких свечек. То, что они считают колоссальными успехами, начиная от ориентированных строго по сторонам света пирамид или каменных станций для измерения и наблюдения в их храмах, с первой подзорной трубы с рассеивающим стеклом и шаткого телескопа до больших обсерваторий, гигантских вращающихся железных ушей и раскрывающихся куполов, из которых выдвигаются рефракторы с компьютерным управлением, Мы воспринимали с мягкой понимающей улыбкой. По сути, эти успехи похожи на бредовые представления лабораторной мыши-долгожительницы, которая плутает по все более ступенчатому лабиринту со все большим количеством ловушек и коварных дополнительных измерений – бесконечно, безысходно, безнадежно, на протяжении тысячелетий. Поэтому Нас не особо беспокоило, когда воздушную оболочку Земли покидали первые геофизические ракеты, плывущие в космосе жестянки с шипами, уходящие в свое большое плавание во тьму, облетающие Луну, красный Марс, окольцованный Сатурн, бесполезные, но умеющие себя подать в лучшем свете небесные тела по соседству, столетиями занимавшие человеков, хотя те все яснее понимали, в какие чудовищные звездные пустыни заброшена, похоже, их крошечная, отделанная под голубой мрамор планета.

КУЙЕН, бледную Луну, женщина лучше всего изображает, когда сама наблюдает только колени, голени и стопы мужчины или опирается на них с закрытыми глазами (чтобы видеть более красивые картинки), двигаясь по своим коротким эллиптическим орбитам, утверждала Майке-Изабель. Не прошло и двух часов после ее визита к завтраку, как она вновь позвонила в дверь Манфреда, чтобы его подбодрить, ведь ему, похоже, приходится выполнять какие-то жутко сложные и тягомотные работы на компьютере. Нам и впрямь казалось, что еще одна разрядка ему на пользу, поскольку после этого он с большей готовностью позволял взнуздывать и направлять себя, почти как если бы растянул современный солнечный парус. После повторных марш-бросков по файлам Акселя намерения давнего школьного друга стали постепенно проясняться. Нам следовало отнестись к нему всерьез, в его великолепном отсутствии. АКСЕЛЬ явно был причиной и возбудителем сигнала тревоги – и целью Нашей миссии! То, как он намеревался управлять теми четырьмя глазами-телескопами обсерватории в чилийском высокогорье, выдавало столь дерзновенное понимание устройства так называемой у человеков Вселенной, что Мы не могли скрыть уважение. Пальцы Манфреда сновали по клавиатуре, и с каждым нажатием клавиши Нам становилось все яснее, чего, по-видимому, ожидал от него затаившийся коллега.

Во второй половине дня Майке зашла выпить кофе, прихватив с собой обсыпанный сахарной крошкой пирог и термос. Обычно она мало что приносила, поскольку их с Зильке квартира располагалась всего этажом выше. МЕЛИПАЛ, Южный Крест, можно изобразить, если кто-то (скажем, Манфред) ляжет, раскинув руки в стороны и вытянув ноги. В этих регионах есть Южный Крест и Акрукс, Шкатулка с драгоценностями, и темный Угольный мешок. Однако Аксель нацеливался не на такие традиционные объекты или их констелляции. Если другие при помощи четырех гигантских глаз обсерватории выискивали мрачные планеты в тени солнц, в десятки миллиардов раз более ярких, или выслеживали черные дыры, по диффузному краю которых кружат коричневые карлики, то Аксель, кажется, придумал совершенно новый способ наблюдения, задействующий в почти непостижимо всеохватной поисковой кампании не только четыре основных телескопа, но и более мелкие вспомогательные, которые можно подкатывать по рельсам.

–Он намеревается осуществить Deep Impact[44], – объяснили Мы Майке-Изабель, которая заявила, что стремится к тому же, и пообещала заглянуть еще раз после ужина на что-то, что она назвала «бокальчиком», поскольку желала – хотя бы в спортивно-медицинских целях, недаром же она медицинская сестра-стюардесса, – и дальше иcследовать Манфреда.

Конечно, сейчас Мы могли бы еще раз навестить Нашего клиента (и стабилизировать некоторые его части, применив Нашу испытанную стратегию перчатки), чтобы запустить программу «ЙЕПУН = Венера». Однако при всех расчетах, которые Мы вынуждали Манфреда проводить за вычислительным ящиком, и при всех расслабляющих упражнениях, каковые ему предписывала Майке-Изабель, Мы вовремя распознали одну деликатную проблему – или, точнее, две, ибо и Нас посетили сомнения, когда веселая соседка стала размышлять, не привести ли с собой на условленный бокальчик коллегу Зильке-Марину, желавшую как-нибудь воочию убедиться в маленьком чуде неустанных Манфредовых восставаний. Дозировать следовало не только нагрузку коры головного мозга, неизбежную при интенсивном использовании Манфредова тела, но и – как это, вероятно, выразила бы Ада Лавлейс – натяжение нежных струн его сердца. Потому что он, хотя и обрел с веселой и ловкой Майке-Изабель и благодаря ей (и Нашей небольшой андрологической поддержке) уже утраченную было некоторую уверенность в себе как человеческом существе мужского рода и научился высоко ценить двойную прелесть пудельковых кудряшек, гибкость и веселый профессионализм соседки, но так и не смог расстаться с образом Сабины. А вдруг он сумел бы простым способом помочь ей вернуться к собственному телу, и разве не обещала она ему нечто невероятное, в случае если он решит задачу на компьютерной флешке?

Он собрался тут же приступить к работе. Мы отправились с ним не сразу, и поэтому вскоре он уже в растерянности таращился на три поставленных Нами в ряд монитора и головоломные загадочные шифры на них. Если сейчас Майке-Изабель приведет еще и Зильке-Марину, он больше вообще ничего не добьется и, возможно, даже предастся пороку способом, немыслимым с жизнерадостной Майке. Поскольку блондинка Зильке, ее соседка по квартире, которая часто кажется злобной и очень замкнутой, приводила его в нехорошее возбуждение и более того – внушала смутный страх. Непостижимо, но Мы при виде Зильке ощущали себя ненамного лучше. Именно в последнее время – когда Мы видели ее за чашечкой (не бокальчиком) эспрессо или всего лишь издали в подземном гараже, где она вместе с радостной Майке садилась в Наш «ферруччи» (Мы по-прежнему с удовольствием разъезжали в олдтаймере, столь высоко оцененном Сабиной), – внушающий беспокойство блеск, исходящее от нее на редкость зловещее сияние еще усилились. Должно быть, она была благом лишь для весьма особого круга клиентов, но ни в коем случае не для такого романтического героя, как Наш Манфред.

В общем, Мы объяснили Майке-Изабель, что этим вечером у Нас действительно больше нет времени ни на один бокальчик, ни на два, поскольку нужно выполнить срочную работу. И пообещали однажды что-нибудь предпринять или сотворить с ее подругой и коллегой, и ни за что не собирались утверждать, что к ее тихим, хищным прелестям у Нас иммунитет.

Есть вещи, которые не стоит завершать слишком быстро. Это касалось и второй проблемы Акселя, оказавшейся на поверку целым рядом логических, научных, математических задач. Осмысляя странные операции, каковые давний школьный приятель Манфреда намеревался произвести с чилийскими телескопами, непременно упираешься в два критических момента. Во-первых, хитрец Аксель все еще недостаточно описал задачу, которую стремился решить. Если Мы дадим ему все, чего он хочет, как если бы Мы привинтили на его «ферруччи» четвертое колесо, он может улизнуть, не взяв Нас с собой или не сказав, куда, собственно, уезжает. Во-вторых, какими бы значительными по меркам человеков ни казались подземные вычислительные машины, поддерживающие телескопы в чилийском высокогорье, их никоим образом не хватало для обработки гигантского потока данных, которые планировал перехватить Аксель. Как он, собственно, собирался убедить руководство обсерватории одобрить столь загадочную операцию или так называемую кампанию, до предела нагружающую оборудование? В этот момент, рассудили Мы, в дело, вероятно, вступит госпожа профессор, дважды доктор Зандштрём. Она вела себя так, будто хорошо знакома с Рональдом и его проектом, и, казалось, связана с Акселем далеко не только родственными узами. В конце концов, весь комплекс телескопов в Чили, как об этом с гордостью писали повсюду, финансировался исключительно европейским ведомством по научным исследованиям, верховной главнокомандующей которого была она!

Запутанные отношения! Мы угостили перетрудившегося по многим каналам Манфреда безобидным бокальчиком красного вина, а себе разрешили вдогонку еще и слизисто-зеленого стрегацотти, а затем откинулись на подушки и закрыли его глаза. Ему, конечно, тут же опять приснилась священная Сабина, которая жаловалась на свое роскошное тело, ставшее для нее самой недоступным. Да, сейчас ему позволили недолго подержать ее за руку! Она постоянно давала ему чуть больше, в строго рассчитанной дозировке, – именно так Мы теперь поступим и с Акселем.

3

Нужно было решительно и быстро завершить или, точнее, подвести к удовлетворительному решению или разрешению кое-что другое. Так было даже в случае с великим Картезием, который опять с Нами… поскольку, что ж, возможно, все дело лишь в этом особенном взгляде, который бросает на Нас блондинистая Зильке-Марина, садясь на переднее пассажирское сиденье нашего «ферруччи», за рулем же, как ни странно, всегда только ее подруга (как будто сама Зильке-Марина вовремя не получила водительские права). В ее голубых глазах мерцает что-то, похоже, не совсем из этого мира или времени. И Мы уже вновь ощущаем, как Нам в лицо сыплет снег семнадцатого столетия, словно белые снежинки плыли вниз по воздуху четыреста лет, и Мы видим вокруг себя занесенный снегом затейливый Ульм, за столом учителя арифметики Фаульхабера раздираем руками жареную дичь, запивая большими глотками белого рейнского вина, и поднимаемся вслед за его величественной женой сквозь запутанные сферы вселенной Платона, пока не разжигаем в ней пыл Элеоноры Альбертины и при последнем сближении Нас вдруг не опаляет пламенем страсти Ысстх!

Если бы не странная аберрация Ысстх! Нам наверняка не вспомнилось бы вновь дело Декарта. Но после того, как в городе ульмцев Нас изгнали, буквально выхаркнули, она не только навела порядок, вправив Картезию мозги (так что он послушно записал: «Car, commençent dès lors à ne compter pour rien les miennes propres» / то есть раз он однажды уже начал считать собственное мнение ничтожным / «j’étais assuré de ne pouvoir mieux que de suivre celles des mieux sensés» / то почел за лучшее следовать человеческому здравому смыслу), но и непрестанно оставалась с ним, по ее словам, для надежности, однако она висела на Картезии, цеплялась за него, липла к нему, как Манфред к проклятой давней школьной подруге Сабине. После фиаско в Ульме, через туннель повторно внедрившись в него и освоившись в нем, она уже не спускала с него глаз – при этом у нее хватило ума не слишком долго засиживаться за его глазами и вскоре спрыгнуть с очень опасного седла его мозга.

В Париже она, кажется, даже дралась с ним однажды на дуэли, то есть завладела каким-то фехтующим наглецом человеческого рода, который сперва оскорбил Картезия, а затем вызвал его на дуэль. Анналы умалчивают о том, как ему удалось победить ее, хотя в ее распоряжении наверняка оставалась Малая Лупа Времени. (Он вытягивает руку вперед, словно медлительное ветряное колесо, а она жалит, как оса на лету!) Во всяком случае, она вовремя покинула проигравшего в поединке и нашла новое ездовое животное вблизи Картезия, чтобы на свой необъяснимый манер быть ему одновременно и другом, и врагом.

Отрадно, что в последующие годы она побудила его написать такие труды, как «Discours», «Meditationes», «Principia philosophiae»[45]. Возможно, именно она не давала ему останавливаться и внушила здравую мысль, меняя квартиры и города, ограничивать радиус действий Нидерландами, так что ему не случилось, как Галилею, катиться по наклонной плоскости в ад ограниченных умов, или, как астроному Кеплеру, с большим трудом, ведя судебные тяжбы, вызволять смертельно больную мать из тюрьмы инквизиции, куда ее бросили из-за бесчинств правомольного императора Фердинанда (Мы с недобрым чувством вспоминаем высокомерное выражение его лица под короной, которую ему надвинули на лоб во Франкфурте).

Когда Картезия в его скитаниях по Нидерландам, не прекращающихся целых два десятилетия, однажды вновь занесло в Амстердам, у человеков шел 1632 год (и ulmense только что заключили соглашение со шведским королем, ошибочно полагая, что в будущем его войска их пощадят), он поселился у одного книготорговца в доме со всеми удобствами, а Ысстх!– в его столь же основательной экономке, в которую втиснулась без колебаний. Внезапно оказалось, что эта служанка, и без того довольно помпезно звавшаяся Хеленой Янс ван дер Стром, читает на четырех языках и вмиг проглотила все произведения и самого их создателя, рыжеволосая, пышущая здоровьем, с мраморно-белой кожей под одеждой, а теперь и божественно пылкая. Ысстх! пребывая в ней, до того завелась, что преступила одну из немногих границ Наших миссий: в своем прямо-таки содомитском влечении к этому самцу из рода человеков позволила семени Картезия упасть на благодатную почву. Дрейфуя, так сказать, в токах страсти[46] Хелены, она с наслаждением наблюдала за тем, как развивается гибрид ее инородной похоти и страстного желания Картезия пережить себя физиологически и больше не ведать сердечного одиночества. Получилась хорошенькая, чрезвычайно умная девочка – признаться, с большим носом.

Здесь Мы особо подчеркнем, что со стороны Внешнего министерства не было ни оснований, ни повода, ни указания с помощью скарлатины убить на пятом году жизни плод обоюдного чтения тел, дочурку Франсину, которую Картезий любил больше всего на свете. Даже если такая ослепительная искра гениальности и перелетела бы от отца (или даже от Ысстх! возможно слишком заплутавшей в усовершенствованной ею Хелене!) на безусловно высокоодаренное дитя, так что малышка Франсина вдруг оказалась бы способна представить себе нечто неслыханное, вроде перехода через портал, и собиралась выболтать эту тайну подружкам по играм, Мы не стали бы вмешиваться, а выжидали бы, пока не возникнет опасность, что ее воспримет всерьез кто-то из современников, кого следовало воспринимать всерьез. Можно предположить, что Франсина погибла просто потому, что медицина у человеков в этом столетии еще пребывала в ужасающе отсталом состоянии. Ысстх! в этом случае тоже не приняла решительных мер то ли потому, что не всегда находилась рядом с Картезием или, точнее, в токах страсти Хелены и не заметила болезни ребенка (в этой версии биографии), то ли поскольку все же соблюдала строгий запрет на привнесение неземных методов лечения.

Чтобы утешить убитого горем Картезия, Ысстх! начала писать ему – издалека, ибо знала, что глубокие душевные раны человеков лучше всего врачевать дистанционно, на расстоянии, которое тот век преодолевал лишь со скоростью конной повозки, с большими интервалами в переписке и, едва ли не как следствие этого, с написанием длинных посланий в часы одиночества и сосредоточения. Мало-помалу, словно каждый раз заново накладывая на рану свежие целебные слои, пыталась она смягчить его боль одним исписанным листом за другим.

Таким образом, по меньшей мере половина писем, адресованных молодой шведской королевой Кристиной знаменитому ныне Картезию и свидетельствовавших о ее учености и обучаемости, вышла из-под пера (вообще-то, убийственно острого органа) Ысстх!. В безрассудстве эту сомнительную переписку (письменные источники, осевшие в архивах человеков!) превзошла разве что полая фарфоровая головка с высокотехнологичным (Нашим) оснащением, которое Ысстх! судя по всему, проводя отпуск в родных краях, по случаю раздобыла на каком-нибудь рынке принадлежностей для конструирования искусственного интеллекта и тайком переправила в земные запасники. Мы содрогаемся при мысли об этой жуткой, выражаясь цветистым языком правомольцев, транссубстанциации! В тесном сотрудничестве с одним чрезвычайно ловким амстердамским кукольником Ысстх! – видимо, чтобы компенсировать собственный провал или бездействие в то время, когда умирала дочь, о чем она глубоко сожалела, – создала весьма странную, кощунственную копию Франсины, примерно в половину роста умершей пятилетней девочки, прямо-таки жутким образом похожую на нее, как гладко-глянцевый двойник, вроде того, как высокохудожественная роспись по фарфору походит на живое хрупкое растение или на маленького зверька. Во всяком случае, Декарт, получивший этот подарок от Хелены, то есть биологической, но никак не духовной матери ребенка, скоро был уже не в состоянии расстаться с чудесной куклой. Он брал ее с собой во все путешествия в похожем на детский гробик кофре, который заказал специально для нее.

Вскоре распространились слухи, что у себя дома, в экипажах и каютах он ведет диалог со странной куклой. Когда из Швеции пришло приглашение обучать молодую королеву в непосредственном общении с ней, он, конечно же, взял кофр с собой и вызвал этим подозрительное отношение к себе на борту галеона, перевозившего его через море. Говорили, что он колдун, у которого всегда при себе чучело маленькой девочки. Нас самих, однако, беспокоило главным образом направление духовных исканий, на которые подвигало главного мыслителя прекрасно вылепленное фарфоровое лицо. Его мощный разум простирался мостом к преодолению смерти – и вот в кабинетах Внешнего министерства вновь прозвучал пронзительный сигнал тревоги. Вопреки ожиданиям, честь вновь заняться этим затруднительным делом выпала Нам, Цорргху, хотя однажды Мы потерпели неудачу. Разумеется, Мы терялись в догадках: неужели Ысстх! больше не доверяют? Или, может, она вдруг устранилась от наблюдения за Декартом, отвлекшись на какое-то другое, более привлекательное для нее дело? Памятуя о ее своенравии и запальчивости, Мы предполагали скорее последнее.

Сразу по прибытии в Стокгольм Картезий тяжело заболел, и поэтому Мы решили в качестве ездового животного ввести в дело лейб-медика королевы, некоего Иоганна ван Вуллена. Ему поручили заботиться о прославленном, но явно слабогрудом заграничном ученом, который, похоже, плохо переносил северный климат. Первым делом Мы навели его на внезапную идею убрать из поля зрения больного куклу-Франсину. То, что с ней можно свободно беседовать на французском, латыни и греческом, несомненно, было одной из опасных бредовых фантазий охваченного жаром ученого. То, что целительным будет сжечь это творение дьявола, было, в свою очередь, одной из марциальных азбучных истин того века, и потому оказалось не слишком сложно устроить так, чтобы лейб-медик отдал распоряжение предать огню одетую в фиолетовое кружевное платье куклу с подозрительно тяжелой фарфоровой головой и роскошными локонами. Только таким образом можно было избавить пациента от бредовой идеи, будто он разговаривает со своей умершей дочерью. В конце концов куклу, которую Ысстх! используя запретные высокие технологии, сделала чересчур утонченной и потому нежизнеспособной, Мы со взздох!хом облегчения забрали в запасники уничтоженных вещей.

Хотя Картезий, будучи поборником разума и здравого смысла, дал согласие на уничтожение артефакта, он все же вновь ощущал себя так, будто лишился самого ценного своего достояния. Сначала он потерял очень одаренную, чудесную дочь, существовавшую в действительности, затем свою Хелену с не существовавшими в действительности талантами, которая удивительным образом (после того как Ысстх! покинула ее, можно сказать, через обе ноздри!) полностью утратила знание древних языков и способности к наукам и стремилась лишь к тому, чтобы производить на свет новых детей с грубым краснощеким соседом-трактирщиком. Картезий оставил ее совершенствовать производственный процесс. Он давно уже выступал против любых ссор и насилия в человеческих отношениях. Ощущая все большую враждебность со стороны как лево-, так и правомольцев, которые, все по-своему, обвиняли его в неправильном выборе направления, в каком нужно молиться и за какое сражаться, или в отсутствии этого выбора, а также испытывая по разным причинам финансовые затруднения, он наконец принял настойчивое предложение обучать молодую шведскую королеву у нее на родине.

Тем не менее в связи с этим приглашением Мы задавались вопросом, нет ли тут какой-нибудь особой уловки Ысстх!. По какой такой причине она, водя пером Кристины, заманила философа в Стокгольм – но там, похоже, ни на что уже не влияла? Если не существовало никакого иного соблазна, никакого другого гениального человеческого существа мужского рода, на которого ей спонтанно захотелось бы перепрыгнуть, возможно, следовало все же предположить вмешательство Внешнего министерства. Неужели Ысстх! впала в немилость? Или пустилась во все тяжкие, уж и не знаем до какой степени?

Исследовав окружение врача и нынешнего ездового животного ван Вуллена, Мы составили себе более точную картину печальных жизненных обстоятельств Декарта в Стокгольме. В конце жизни он оказался в этом варварски холодном, рассеянном по островам городе, напоминавшем замороженный, расколотый мощными ударами топора мозг гигантского тупого медведя, погруженного в вечную зимнюю спячку. Декарта, с давних пор любившего светлые, теплые комнаты и с младых ногтей привыкшего вволю спать на пуховых подушках, будто созданных для вынашивания идей, безжалостный посыльный вытаскивал из постели в половине пятого утра, запихивал в карету и экспедировал сквозь тьму среди мрачных деревянных домов, скал и ледовых равнин на занятия с королевой, которая якобы только в это время была свободна от предписанных протоколом обязанностей. Подъезжая в полусне, королевский замок Tre Kronor, огромное сооружение, он видел лишь темной глыбой, будто наполовину утонувшей в черной ледяной воде. Только когда его ранним утром медленно везли назад, он различал на фоне бледного зимнего неба башни, нелепо сужающиеся кверху, точно из них узловатыми веревками вытягивали душу и здравый смысл.

С конца осени Картезий выходил из кареты в громадный каменный двор замка больным, дрожа в ознобе. Ни разу ему не удалось поговорить с молодой королевой с глазу на глаз. Окруженная напыщенными и раздраженными придворными, не одобрявшими его вредное мировоззрение и подозревавшими, что он хочет, сбив Кристину с толку, сделать из нее католичку (правомолку), она казалась ему одновременно скованной и опасной. Одевалась она так, словно собиралась сразу же после занятий отправиться на охоту, причем она сама представлялась ему пойманным хищником, аффектированной, алчной и сильной, а еще в ней с ее громадными карими глазами и крупным носом он удивительным образом, точно в зеркале, видел собственный портрет из прошлого, когда был задиристым юнцом. Скрещивал ли он когда-нибудь с ней шпаги в интеллектуальной полемике? Он видел это во снах, что считал непозволительным. Она была похожа на оцелота или снежного барса в двойной клетке – ее на удивление сильного тела и ее двора. Он с радостью обсудил бы с ней свои соображения о страстях души, к которым она проявила горячий интерес в переписке. Он размышлял о том, как бы найти возможность для разговора тет-а-тет.

Но уже скоро он так тяжело заболел, что видел только свою комнату и лейб-медика ван Вуллена, этого добродушного усача, которого Нам, вообще-то, почти не требовалось поправлять или подстрекать к каким-либо особым действиям. Погибшая в огне кукла, похоже, ознаменовала начало ужасного конца знаменитого Декарта. Общая слабость и уныние надежно удерживали его от приближения к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, для чего необходимы интеллектуальная смелость и уверенность в себе. На него обрушилась ночь, и, как и в случае с дражайшей леди Лавлейс, Мы не без некоторой печали могли бы покинуть место трудов Наших.

Однако внезапно появился повод надеяться, который даже для Картезия находился за гранью вообразимого. Ибо Внешнее министерство по одному ему понятным причинам предписало ЗХА!БРАНИЕ! и доверило эту миссию именно Нам! Честь ЗХА!БРАНИЯ! выпадает в лучшем случае одному из ста высокоодаренных (опасных, обнаруживающих портал) человеков. Тут Нам приходилось признать, что автор «Discours» и «Meditationes» был не прав, полагая, будто душа способна совершенно свободно парить в воздухе и путешествовать среди звезд, подобно птице. Его разум нельзя было спасти без мерзнущих в морозном феврале и в то же время горящих в лихорадке остатков его тела. Мы тоже были вынуждены физически (хотя воспоминание о теле у Нас было вновь отобрано ослеплением) отправиться ненадолго в безотрадную террестрическую Солнечную систему на допотопной колымаге, предстающей в телескопах человеков в виде стремительно промелькивающих светлых полос, каковые они чаще всего сводят к сигарообразному объекту межгалактического происхождения, способному совершать пугающие, противоречащие законам скромной земной физики движения, перед тем как снова исчезнуть, словно его поглотил космос. На борту у Нас находился погруженный в глубокий криогенный сон Картезий, в то время как в шведской столице процесс умирания вместо него проходили неотличимая от оригинала копия его тела и определенные базовые ментальные функции.

Правда, множество мелких несоответствий копии (которая говорила, горела в лихорадке, корчилась, покрытая потом, на деревянной койке в продуваемой сквозняком комнате в том мрачном Стокгольме 1650 года) оригиналу, спасенному в Нашем транспортном средстве, складывались в не вполне согласованную картину болезни, что могло смутить специалиста. Так, вновь оставленный Нами наедине с самим собой внимательный лейб-медик ван Вуллен, после того как Мы отключили копию Картезия, составил логично абсурдное медицинское заключение, позволявшее наряду с воспалением легких предположить и отравление больного.

Следует также упомянуть и осудить малодушие и низость человеков, которые, хотя и перевезли мнимые останки Декарта в Париж, тайно закопали их там в землю без всяких речей, опасаясь, что какой-нибудь оратор воздействует на публику, взяв за основу его опасные учения. ЗХА!БРАНИЕ! должно быть, совершенно потрясло Ысстх! (если она вообще его заметила). Она ведь уже сделала самое умное, что можно было сделать на ее месте, а именно полностью устранилась с линии огня! Такое ощущение, что позднее, после того как Кристина отреклась от престола (тоже ушла в отставку!) и покинула родину, Ысстх! вновь приблизилась к ней и кочевала с ней по Европе (это объясняет некоторые криминальные странности). Затем она опять-таки пропала из поля зрения, и Мы можем сказать: если она собиралась без лишнего шума закончить жизнь как человеческое существо, это было бы допустимо, но если она хотела сжигать, опалять и убивать, то ее ожидает неминуемая СМХЕЕЕ!РТЬ! (Внешнее министерство всегда допускает бесследную ассимиляцию, однако безжалостно карает злоупотребление властью). Картезий же получил возможность – даже c зыбкой опорой на свое немощное тело (так называемую на наших просторах МХУ!МУ)– жить дальше, наслаждаясь этой новой, чудесной, весьма удивительной и утешительной жизнью, которая могла длиться по человеческим меркам лет двести. Когда-то он написал: «Bene vixit, bene qui latuit»[47]. В таком укромном месте, как у Нас, никто из землян больше не помешает ему в его славной жизни.

4

Сейчас за плечами у Манфреда три крайне напряженные деловые недели. Надо сказать, что он ощущал себя сорванным листком на ветру, в бурю или в ураган, поскольку, пересаживаясь с самолетов на поезда и машины, посещал короткие и мучительные или длинные, но не менее мучительные конференции почти всегда с мигающим и мерцающим переносным компьютером на коленях, в котором за открытыми в данный момент таблицами уже обрабатывал статистические данные для следующей встречи. Он вел переговоры, клялся, покупал и продавал, он с головокружительной для человеков скоростью оперировал все более внушительными денежными средствами, он заглядывал в лица банкиров и менеджеров, обескураженных и в кураже, за ним толпились ликующие инвесторы, воодушевленные управляющие хедж-фондами ставили на его акции, гиперактивные алчные алгоритмы наводняли регистры его мозга почти немыслимыми суммами. Когда человеки зажгли на своих зеленых венках четвертую красную свечу[48] (или синюю – на серебряном веночке, как великолепная Сабина), Манфред позволил себе свободный влажный вечер с уже слегка обиженной из-за его частого отсутствия Майке-Изабель, которую он сумел в достаточной мере утешить отличнейшим X-mas-кексом, бутылкой «Шато Жак Петроль» урожая 1983 года, бриллиантовым колье и маленькой порцией стрегацотти после тройного достижения (с ее стороны).

А не знает ли он при его обширных деловых связях и дальних путешествиях что-то более конкретное о необычной заразе, поразившей в далеком Китае продавцов на каком-то жутко забитом рынке, полном диких зверей и разгуливающих на воле генетиков? Майке-Изабель спросила об этом совершенно в своей манере – доверчиво и слегка иронично, когда он обнимал ее нагое тело с кудрявыми, как у пуделя, волосами. Гламурный путешественник Манфред проинформировал ее о том, что в глобальном мире (под которым человеки понимают свой расписанный под сине-белый мрамор небесный шарик) ни один недуг не остается сидеть на своем месте или в своей клетке, а тотчас отправляется в путь, чтобы обойти весь шар.

–Так, значит, мы подхватим этот китайский насморк? – спросила голая, беззащитная Майке-Изабель, боязливо прильнув к телу Манфреда.

Весьма основательно взглянув сверху вниз сквозь мутные хрусталики Манфреда на это симпатично-жалкое, хитроумно-бесхитростное, невинно-испорченное, в наивных кудряшках создание, Мы, Цорргх, желаем ей благодати соблюденного

Шестого цивилизационного требования:

Идеал воспитания и образования: все члены общества имеют гарантированное и реализуемое через суд право на все образовательные возможности в науке, искусстве и культуре. Приятным и ненавязчивым образом их постоянно поощряют использовать эти возможности и испытывать все больше радости от степени сложности, красоты и гармонии вселенных любого устройства и устройства любой вселенной.

–Насморк, – услышал свой голос Манфред (внезапно вновь удивившись присущей ему мудрости), – это, пожалуй, вообще самое непатриотичное существо. Никто не способен его остановить, ему не посвящено ни одного гимна, и каждый свободно вычихивает его, всякий во всякого, словно его щекотное присутствие и бешено мчащаяся по носам вездесущность представляют собой одну из универсальных постоянных, которые так завораживали уже маленького ульмца Эйнштейна.

–Эйнштейн? С насморком? – Майке-Изабель, хихикая, ткнула кулачком с острыми красными когтями Манфреду в ребра (пока что Мы больше не позволяли ему наращивать жировую прослойку).

Затем она сделала ему комплимент, мол, он знает все на свете, и еще плотнее, прямо-таки непрофессионально прильнула к нему, закинув мягкую белую ногу ему на колени. Ах да, из-за временного запрета на ее тесно связанную с телом профессию она скоро попадет в затруднительное финансовое положение… И тогда, прощаясь с ней, облаченный в элегантное кимоно Манфред вручил ей в качестве маленького рождественского подарка знатный так называемый пакет акций, old-fashioned[49], достойный классической возлюбленной, напечатанный в елово-зеленом цвете на высококачественной бумаге. Это были доли в уставном капитале компаний, которым вскоре суждено было взлететь на головокружительную высоту, словно бы высморкнутым великим насморком. Такая форма материальной поддержки все же показалась его чувственной Майке немного чересчур абстрактной, и поэтому он вдобавок пригласил ее с подругой вкусить оголенного жареного зверогуся, коего он приготовит для них собственноручно. Большое воодушевление! Пожалуй, Нам придется вспомнить рецепт 1882 года, когда под стеклянным куполом ресторана «Бофинжер» недалеко от площади Вогезов Мы в компании месье Альфана[50], все-таки вызывающего некоторые подозрения, запивали игристым белым вином такое мясо, уложенное в горы квашеной капусты.

5

В первую неделю нового года человеков (так называемого 2020 года) Мы получили от госпожи профессора, дважды доктора Зандштрём приглашение на бизнес-ланч в маленький местный филиал ее большого европейского Министерства научных исследований. Мы, конечно же, решили, что этим дружеским жестом обязаны достигнутому Нами прогрессу в решении вычислительных задач ее племянника Акселя, который Мы ранее передали Сабине в форме нескольких примечательных файлов. Это и подтвердила Нам мощных статей мадам Зандштрём (что-то или даже многое в ней действительно напоминает фигуры жэн!щщщин Нашей родины), когда Мы отправили Манфреда встретиться с ней, засунув его, как модель для дефиле, в выигрышно сидящий на нем деловой наряд.

Госпожа министр забронировала столик у окна их ошеломительно неэротичной столовой, где в серых, как лава, больших горшках влачили существование блеклые комнатные растения (какие-то X-mas-розы?). Очевидно, каждый вид, мнящий себя выше других, любит держать остальных в казармах и за едой благосклонно взирает на них сверху вниз, если только они тут же не оказываются проглочены.

Даже Мы не были свободны от иерархической спеси, каковой, однако, поубавилось, когда напротив Нас села роскошная Зандштрём в слегка потрескивающем (так, словно в космической дали рушатся какие-то миры) огненно-красном костюме. В то время как Мы, весьма впечатленные, глядели на ее шелковистый двойной подбородок и в переливчатые глаза ящерицы за очками в синей оправе, Манфред, казалось, всерьез боялся, видимо, потому, что по весовой категории уступал госпоже министру вдвое как физически, так и ментально.

Поэтому Мы в значительной мере взяли беседу на себя, после того как мадам Зандштрём, пригладив очаровательно похожей на совковую лопатку рукой короткие, как спички, светлые волосы, удивила Нас вопросом, знаем ли Мы, как поразительно плохи дела у Рональда и кое-каких его компаний. По ее словам, ему нанесли ущерб критические сдвиги на фондовом рынке, произошли рейдерские захваты некоторых его предприятий, дополнительно против него направлены согласованные или, скорее, конспиративные спекуляции акциями. Манфред, само собой, понятия не имел о подобных вещах. Он был гениальным, а с недавних пор еще и состоятельным, но далеким от реальной жизни и равнодушным к материальным благам программистом, которого обычно не волнуют дела бизнеса.

Мадам Зандштрём, похоже, охотно ему верила, и ей нравилась его полная неосведомленность или коммерческая безалаберность. Даже если сейчас Рональд испытывает сильное давление в бизнесе, для него чрезвычайно значим этот дорогостоящий, тщательно подготовленный заранее совместный проект с Акселем, европейским Министерством научных исследований (подчеркивая, кто имеется в виду, дважды доктор Зандштрём положила руку на свой огненно-красный костюм-панцирь) и фантастической обсерваторией на плато Серро-Параналь на севере Чили. Ведь успешная реализация и предъявление смелого научного замысла, в который теперь и он, Манфред, внес вклад своими хитрыми алгоритмами, Рональду как филантропу и визионеру, каковым он себя видит, значительно важнее, чем несколько вмятин, возможно полученных концерном «Cleansmile» на большом автодроме мирового рынка. Разве не следует снова и снова учиться признавать, что человек и его деятельность подобны крошечному насекомому перед огромным собором (sic!) постижения космоса, и утешаться этим, и распрямляться, как полевые цветы под лучами утреннего солнца?

Манфред высказал, как впечатлен метафорикой, глубокой проницательностью, безграничным смирением госпожи министра, в столь восхитительно банальных выражениях, вызвавших у него самого румянец на щеках, что мадам Зандштрём (проф., д-р, д-р) на несколько секунд, казалось, смутилась, как девочка. Однако вскоре она вновь перешла к делу. Как Манфред, вероятно, может представить, ее влияния хватит, чтобы и операторов чилийской обсерватории впечатлить такими исследовательскими проектами, которые предельно загрузят их установки и цель которых очень неочевидна, чтобы не сказать загадочна или странна. Похоже, речь здесь шла не о скрытых экзопланетах, не о слабых биомаркерах, оставленных в атмосфере дьявольски горячими космическими обломками, и не о дальнейшем глубоком изучении черных дыр или блуждающих в них белых карликов, а о совершенно нового типа революционном видении, которое прольет свет на аспекты Вселенной, абсолютно ошеломительные даже для профессиональных астрономов. Соизмеримыми достижениями в области инноваций были, наверное, прорывные рентгеновские снимки или передовая микроскопия в сравнении с наивным взглядом невооруженного глаза.

–Однако теперь нам следовало бы сделать еще несколько важных шагов по управлению и координации вычислительных сетей, – заявила проф. Зандштрём, на удивление строго и в то же время доверчиво глядя сквозь очки в синей оправе на безропотно внимающего ей Манфреда. – Здесь в игру вступаете вы, мой дорогой! Мой племянник Аксель сообщил тут, что ваши алгоритмы решат проблемы, которые создавали бы ему препятствия годами. Кажется, теперь осталось сделать не так уж много, чтобы вывести наш совместный проект из критической фазы и придать ему вид, пригодный для представления общественности.

Тем не менее, по ее словам, потребуется привлечь к сотрудничеству еще трех очень важных людей, точнее, трех экспертов: каждый из них управляет исследовательскими учреждениями, возможности которых Аксель расценивает как неотъемлемые элементы первого большого эксперимента и первой значимой презентации. Поэтому в конце месяца для подготовки состоится небольшая демонстрация проекта и обсуждение в узком кругу в формате званого ужина у инвестора и филантропа Рональда, куда непременно будут приглашены три важных эксперта с женами, но также и он, Манфред, если пожелает, пожалуйста, с сопровождением (на последнем приеме он ведь появился с весьма экспансивной юной дамой!).

–А мой давний школьный друг Аксель тоже там будет? Я уже много лет общаюсь с ним всегда только интеллектуально и виртуально, – по Нашему наущению абсолютно искренне сказал Манфред, а Мы через него, на все согласного, обаятельно прибавили: – Вы ведь знаете, что это в конечном счете не приносит никакого удовлетворения.

Проф., д-р, д-р Зандштрём, уже поднявшаяся, потому что ее торопил внушительный список дел, теперь, атмосферно зардевшись, и впрямь слегка пошатнулась всем столь же внушительным телом. К сожалению, посетовала она, так сложилось, что ее племянник живет крайне замкнуто. Она сама в последний раз встречалась с ним лично, а также видела и слышала его три года назад, так как он избегает любых форм прямого, интерактивного общения, даже если оно происходит с помощью разных средств связи (видео, телефон). По сути, он превратился в автора электронных писем.

Манфред с сожалением покачал головой и бок о бок с превосходящей его (как трусливое, тщедушное человеческое существо мужского рода) ростом, весом и мощью мадам Зандштрём вышел в обширные коридоры ее владений. Буквально перед заключительным рукопожатием – его слабый инструмент в мягкой полноте ее наманикюренной лопаты – оба они бросили взгляд на экран, наводненный так называемыми News, который, казалось, вдруг замер. В кобальтовом пространстве, напоминающем рассеченную ущельями лунную поверхность, виднелось нечто вроде бело-серого цеппелина – возбудитель пневмонии, как значилось в пояснении,– под ярко-красной полосой, на которой можно было прочитать текст (если делать это достаточно быстро, то есть как мадам Зандштрём и Мы): «A new virus related to SARS is the culprit in China’s mysterious pneumonia outbreak, scientists say»[51].

Госпожа министр научных исследований нахмурила мощный лоб над синими очками:

–Этот китайский кашель… уже вижу, как его мокрота забрасывается сюда, ну вы понимаете – глобализация.

–Да ну, не всякий недуг распространяется сразу повсюду, – несколько ошеломив Нас обоих, бездумно сболтнул настоящий Манфред. Похоже, радовался, что его сейчас отпустят и он выйдет на свежий воздух.

6

Намечался не просто званый ужин, а настоящее празднество. Ведь одобрение трех важных экспертов казалось почти несомненным еще до того, как они подкатили на черных лимузинах (двое сидели за рулем сами) к белой вилле Сабины и Рональда, в конце гнусного месяца января по человеческому календарю. Чего не смог спроворить занимающийся выездным обслуживанием прославленный кулинар, который, спустившись во второй половине дня с неба цвета шампанского на чем-то вроде снабженной роторами гусиной ножки, приземлился на Рональдовой лужайке, покрытой волокнистым, как квашеная капуста, снегом, довершат свежеиспеченные алгоритмы Манфреда – непогрешимый математический десерт (QED[52]-сюрприз)! Аксель, восхищенный вычислениями старого школьного друга, c помощью новых волшебных трюков сделал презентацию проекта гораздо более эффектной, пояснила Сабина, еще не догадываясь о судьбоносности этой формулировки. По ее словам, теперь и впрямь очень реально было получить одобрение экспертов, даже если Рональд выглядел пока в равной степени на редкость радостным и опечаленным.

Внимательнее приглядевшись (Нашим третьим глазом) к рослому, усатому, причесанному на левый пробор хозяину дома, Мы не могли отделаться от ощущения, что печаль, вероятно, уже преобладала. Он казался крайне взвинченным, суетливым, столь же измученным, сколь и надменным, в его напыщенном возбуждении так и виделась потребность в любви – так ведь именно c этой целью Мы и прихватили с собой Зильке-Марину, для представительности в порядке исключения опять на отданном в долгосрочную аренду красном «ферруччи». Ее холодный блонд, серебристое, подобно змеиной коже, мерцание, устрашающие складки и выпуклости, само собой, тут же обрекли Рональда на то, чтобы безотчетно заглядываться на нее (весь вечер ему приходилось, таращась на нее, одновременно держать в поле зрения супругу, дабы не пялиться, когда та смотрит в его сторону). Кроме того, Сабину она повергала в страх и трепет, поскольку если над забавной распущенностью и радостно-курчавым сексуальным обаянием Майке-Изабель та могла возвыситься в своем аристократическом великолепии, то сила воздействия немногословной, холодной Зильке не позволяла ей проявить себя. Веселая стюардесса-клоунесса, казалось, всегда, не выражая это словами, обещала: «Почеши мне ласково шерстку, и тогда я дам тебе все, что пожелаешь», тогда как ее подруга и коллега, которую Мы этим вечером чипессой поставили на игровое поле, сулила тихое назревание настоящей драмы: «Удовлетворишь меня, и я выну из тебя душу!»

Вследствие этого и так уже крайне взволнованный, втиснутый в костюм странного цвета скорлупы миндаля Рональд перешел в состояние постоянной вибрации, в то время как Сабина в костюме, основные тона которого преимущественно соответствовали белым и розовым цветкам того же растения, при всяком удобном случае приставала к Манфреду, что противоречило ее задаче играть роль все улаживающей и уверенной в себе хозяйки дома. Все эксперты прибыли раньше мадам проф., д-ра, д-ра Зандштрём, в черных, как их лимузины, костюмах, очках и галстуках, будто на похороны. К тому же они так походили друг на друга отсутствием волос на голове, стройностью, физической незначительностью, шестидесятилетним возрастом и пунктуальностью, что Сабина, пока ее поспешивший выбежать к въезду на участок супруг принимал парад следующих вплотную друг за другом автомобилей и с энтузиазмом приветствовал каждую выходящую пару, невольно пробормотала себе под нос: «Как Трик, Трак и Трук!» – очевидно (Наши базы данных по заурядным делам не всегда надежны), сравнивая трио экспертов с тремя юными ходящими вперевалку животными, которые встречаются лишь в детских журнальчиках или фильмах[53].

–И под стать им будут Рени, Рита и Рози, – проворчала серебристая блондинка Зильке-Марина рядом с Манфредом.

Между тремя женами экспертов, казалось, и правда существовало некое родство. Хотя волосы у прибывших на прием дам различались по цвету (не зеленые, красные и синие[54], но все же седые, светло-русые и рыжие), однако прическами и фигурами все три были так поразительно схожи, будто сошли с одного конвейера (МАА!ТХЕРИ человеков) и их просто по-разному одели и раскрасили. Сухопарые, резвые, крайне самоуверенные дамы, чьи кончики волос едва касались натренированных йогой худых плеч. Мадам Зандштрём, соответственно статусу прибывшая последней, что примечательно – на обычном такси (с биогазовым двигателем), напротив, производила впечатление роскошной наседки, которая сквозь очки в синей оправе умным взглядом сочувственно взирала сверху вниз на три эти мумии. Когда гости заходили на территорию шикарной белой виллы, им волей-неволей бросался в глаза преданно ожидающий в заснеженном саду вертолет первоклассного повара ДУРШЛАГА, чья белая монограмма красовалась на борту цвета жаркого. Возникает вопрос, что было бы с Нашей работой, если бы агенты Внешнего министерства повсеместно приземлялись в ДХООО!ЛАХ человеков, привлекая к себе такое внимание.

У празднично накрытого стола, окруженного заботой местной прислуги, которая выносила – частично на тарелках с клошами – творения ДУРШЛАГА и его незримо орудующей на кухне команды, Нас вдруг охватила некая неземная меланхолия – видимо, в виду стольких пар, к коим Мы относили и Манфреда с Зильке. Хотя защищающее Нас ослепление никогда и ни за что не допускает четких воспоминаний о Нашей родине, в определенные моменты Мы все же получаем издалека радостные и печальные импульсы. Должно быть, там, откуда Мы родом, СПХА!РИВАЛИСЬ с большой проникновенностью и подлинной МХО!ЩЬЮ! И в темном накале возбуждения Нам кажется, будто там в грандиозном хороводе кружилось несколько партнеров, и не важно, одновременно или сменяя друг друга. В конечном счете есть у Нас, пожалуй, с человеками что-то общее, и потому Наш взгляд с некоторым умилением блуждал по трем парам экспертов, проф. Трику с Рени, проф. Траку с Рози и Труку с проф. Ритой, той рыжей, которую Нам представили как выдающуюся специалистку по большим вычислительным сетям. Если прибавить к ним еще и явно находящийся в кризисе брак крепкого, но надтреснутого орешка Рональда и Сабины в тонах цветущего миндаля, то Мы прямо и не знали, с кем предаться одиночеству, но все же остановили свой выбор на монументальной мадам Зандштрём и подсунули уже закаленному в борьбе Манфреду на редкость жутковатую Зильке, чья мрачная притягательная сила и ледяная красота в достаточной степени ощущались и в этом сочетании.

Однако – после амисбушей, вдохновенного привета из кухни, после антре с изящной имитацией небесных тел – к делу! Рональд, самоуверенно взглянув на мадам Зандштрём и нервно переводя взгляд с Зильке на Сабину и обратно, пригладил свои усы филантропа и поднял бокал за великий проект, который он, мол, пока неофициально называет «(Cleansmile) Deep View Projeсt»[55] – (C)DVP. Он вновь превознес ведущую роль мадам Зандштрём в сотрудничестве с обсерваторией в чилийском высокогорье, оборудование которой стоит представить несколько подробнее, правда, ни в коем случае не компетентному эксперту проф. Трику, но, возможно, специалисту ЦЕРН по исследованию элементарных частиц проф. Траку, сильной в вычислениях госпоже проф. Рите и, конечно же, прочим глубокоуважаемым гостям. С этой целью была подготовлена небольшая видеопрезентация, представляющая весь проект (C)DVP или, может, все же лучше DVP. – («Без „С“ определенно лучше, – шепнула Нам на ухо Зильке-Марина, – а то можно подумать, что они Вселенную очищать собираются!») – Не удивляйтесь, если приятный голос за кадром покажется кому-то знакомым.

На самом деле комментировать отснятый материал, который на экране, установленном достаточно далеко от стола с едой, переносил теперь всех в чилийское высокогорье, взялась супруга Рональда собственной персоной. Благодаря спокойному, мелодичному, проникновенному голосу Сабины (прямо-таки гложущему чувствительные зоны Манфреда) еще можно было переносить патетический текст, от дословной передачи коего Мы лучше воздержимся. Вначале хозяйка дома воспевала грандиозный горный ландшафт, прозрачный воздух и особые атмосферные условия. Затем были в деталях представлены большие телескопы, их стандартные задачи и потенциал их орлиных глаз, который сейчас следовало использовать для особо глубоко проникающего зоркого взгляда DVP. Камера развернулась с поверхности Земли в космос, где теперь подлинные виды, похоже, сливались с изображениями, изготовленными при помощи технических трюков. Камера брала на прицел многие созвездия Южного полушария и наезжала на них, словно на космических кораблях, о которых человеческие технологии могли только мечтать. Наконец симуляция зафиксировала определенный сектор парящего во тьме моря солнц и увеличила его.

—Taurus, Телец! Canis Major, Большой Пес!

Голос Сабины благозвучно произнес еще несколько принятых у человеков обозначений для определенных фигур или конфигураций звезд, понятий из какого-то нелепого перечня животных, будь то паук, четыре обезьяны, свинья или крокодил, их все равно тут же опять забываешь, и можно лишь покачать головой по поводу того педантичного усердия, с каким здешняя наука рисовала в ночи Вселенной известных ей ползающих по земле тварей. Но так, наверное, заключенные пожизненно в одной-единственной камере узнают утешительные образы в каждой паутине или каждом пятне грязи на стене своей темницы или – вторя жизнерадостно-безжалостной Элеоноре Альбертине, с которой Нам однажды довелось беседовать несколько столетий назад, – в переливающемся узоре кончиков гвоздей, пронзающих крышку их гроба.

Словно прочитав Наши непочтительные мысли, голос Сабины за кадром вдруг объявил эти изображения созвездий на большом мониторе поверхностными и несерьезными. Якобы потому, что новый, проницательный взгляд, обостренный благодаря алгоритмам, которые следует назвать гениальными, открывает (медленно, но верно) нечто невообразимое и фундаментальное, нечто вроде более глубоко расположенной структуры, скрытой сети или своего рода эластичной и плотно переплетенной скелетной мускулатуры Вселенной, вероятно ужасающе сложной, бесконечно запутанной и мощной, неслыханных масштабов и с абсолютно неизвестным многообразием функций.

–Здесь вы видите не простую имитацию, – пояснил из динамика аппарата, кажется, и сам весьма увлеченный голос Сабины, – а точно рассчитанные иллюстрации или компьютерную анимацию строгих фактов, полученных экспериментальным путем.

Под, за, между созвездиями выбранного небесного сектора показались бледные, похожие на соты структуры, намеченные тонкими синими и зелеными линиями, словно натянули их робкие и в то же время до мании величия амбициозные вычислительные устройства. В то время как голос Сабины по-прежнему благоговейно молчал, сетевидные структуры, казалось, медленно трепетали или осциллировали, а может, и пульсировали подобно очень спокойному и рассредоточенному решетчатому сердцу или сердечной решетке, которую (по-прежнему без комментариев) быстро приближали, прокручивая в движении, и разглядывали сверху и снизу или, лучше сказать, которой любовались не столько Мы, сколько профессора высшей квалификации, но, впрочем, и они, когда так и не последовало никаких поясняющих комментариев, порядком забеспокоились. По-видимому, им было сложно принять простую иллюстрацию якобы имеющихся фактов, хотя сама пара хозяев дома у стола с яствами не сводила глаз с анимированной графики на мониторе с явным восторгом и чуть ли не подталкивая друг друга локтями от восхищения.

Еще до того, как беспокойство корифеев успело перерасти в негодование (одна мадам Зандштрём в своих очках с синей оправой выглядела как всегда, а ее взгляд ящерицы с сожалением скользил по совершенно опустевшей тарелке с золотой каемкой), дверь на кухню распахнулась, и раздался радостный возглас:

–Сюрприз!

7

Повар ДУРШЛАГ и его команда либо что-то неправильно поняли, либо незаметно получили от хозяина дома сигнал спасать ситуацию изысканным выходом, достойным самого Лукулла. Во всяком случае, Рональд, щелкнув пультом дистанционного управления, выключил монитор без всякого раздражения или удивления. Словно проповедник, он в приветственном жесте раскрыл объятия навстречу быстро выходящим один за другим слугам (сотрудникам сервиса, как это теперь называется у человеков), которые вначале согласованно и споро обслужили дам. За первым выходом быстро последовал второй, когда большие тарелки, накрытые куполообразными крышками, поставили и перед господами, после чего крышки были синхронно подняты, как в хорошо отрепетированном балете. Очевидно, ДУРШЛАГ вдохновлялся комплексом для исследования космоса в чилийском высокогорье. На синем с золотом фарфоре перед каждым из приглашенных предстал своего рода пейзаж из крошки цвета шоколада, изображающий каменистую пустыню, в которой покоились четыре белесых, два сферических и два кубических объекта, видимо изделия из теста – сюрприз! – с какой-то по земным представлениям благоухающей начинкой.

Гости своими инструментами радостно набросились на шарики из теста, отдаленно напоминавшие уши-локаторы и гигантские глаза чилийской обсерватории, будто и не собирались только что задавать весьма скептические вопросы по проекту Рональда и Сабины. У человеков желудок все еще превосходит мозг, даже у тех, кто вроде бы довольно хорошо оснащен церебрально. При виде возлежащих в окружении цвета лавы, лопающихся, источая ароматы, или взрезаемых штучек из теста Нам смутно припоминалось вкушение яств в дальних областях Красшгатхора (может, это были иайц!ха какого-то редкого вида межпланетных птх!ицх?).

Краем глаза Мы мельком и с радостью заметили, как сидящая по правую руку от Нас Зильке продемонстрировала восседающему по правую руку от нее и с энтузиазмом косящемуся в ее сторону Рональду чрезвычайно игривый, чувственно-беспощадный способ вспарывать шарики из теста.

Затем Мы активировали Нашего клиента Манфреда, едва тот распотрошил первый шарик (мясо косули с обильно перченными лисичками). Для того чтобы принять окончательные меры, Нам требовалось точнее оценить мощность и глубину резкости нового взгляда, который собирались направить отсюда на Вселенную. Стало быть, Мы ускорили процесс, позволив талантливому молодому программисту, новому, передовому сотруднику команды (C)DVP, некогда являвшему собой печальное зрелище, но теперь решительно Нами улучшенному, внести ключевой вклад в дискуссию о проекте, постепенно вновь разгоравшуюся над взрезанными комками теста. Астроному проф. Трику он подробно объяснил, по каким признакам можно определить, что очертания зеленых и синих структур, на экране словно обернутых вокруг конфигураций звезд, конечно же прекрасно известных профессору, основываются на точных расчетах. Профессору Траку (физика элементарных частиц, ЦЕРН) он подтвердил, что эти структуры вполне могут оказаться визуализацией поля распределения темной материи. Затем он ловко подвел профессора и к тому, чтобы тот сам начал выдвигать новые гипотезы, например о тонких сетевидных потоках частиц абсолютно нового вида, так что совершенно автоматически загорелся проектом DVP. Наконец, госпожу профессора Риту, сидящую рядом с Труком, на вид скорее бестолковым, он вовлек в поистине захватывающую дискуссию об увеличении потенциала так называемых грид-вычислений за счет хитроумной стыковки и подключения к единой сети с квантовыми компьютерами – область, которой Сабина настолько интересовалась (правда, чисто рецептивно), что буквально цвела навстречу Манфреду всем своим изобилием цветов миндаля, словно в ней вдруг стремительно пробудился ее исторический двойник Ада Лавлейс. Воспользовавшись тем, что внимание хозяйки дома полностью отвлечено, наша сообщница Зильке-Марина пообещала Рональду необычные удовольствия. Медленно и дочиста облизав вилку, она под столом легонько водила ею по округлым, прижатым друг к другу, некоторым образом напоминая обсерваторию, структурам внизу центральной части его туловища, словно хотела оставить стойкий грабельный след на коричневой, как скорлупа миндального ореха, ткани его брюк.

Когда прислуга убрала тарелки после первого основного блюда, на которых все оказалось подчищено лишь в двух случаях, а именно у радостно и обстоятельно действующей мадам Зандштрём и, поразительным образом, у рыжей Риты, Мы еще до конца не решили, пора ли уже привести реальное оборудование в чилийском высокогорье в то же плачевное состояние, в каком находились разорванные и расплющенные куски теста на благородной столовой посуде владельцев фирмы «Cleansmile». Чтобы принять решение, требовалось больше доказательств, поскольку Внешнее министерство не одобряет излишних ликвидаций (в конце концов, это нарушение – правда, по крайней необходимости – некоторых требований, соблюдение коих считается лучшим признаком подлинно цивилизованной цивилизации). После второго основного блюда, к которому, в сущности, никто уже не притронулся, хотя это была мертвая радужная рыба, спрятанная в прозрачной, как стекло, трясущейся массе и посыпанная разноцветными частицами растений, Манфред больше молчал, чтобы хозяева дома могли раскрыть прочие аспекты этого проекта.

Между двумя десертами Рональд (с пылающими над усами щеками – возможно, Зильке теперь воспользовалась одной или двумя чайными ложками) и правда представил на мониторе еще один короткий эпизод фильма. Это была съемка с приближением объекта, оптическое раздувание некоторых деталей зеленых и синих сетчатых структур, которые Аксель с помощью своих Акселевых алгоритмов благодаря математическим расчетам ввел в удручающую пустоту человеческой Вселенной.

–Удивительно, непредсказуемо, неожиданно, – (живой голос Рональда), – появились… СИГНАЛЫ!

Еще слишком слабые, слишком перекрытые шумами, слишком далекие, слишком загадочные и нерегулярные, чтобы при всей мыслимой математике что-то в них разобрать. Однако явно такой степени организованности или с таким многообразием предметности, что у этого не могло быть естественных (пульс пульсаров, шипение затухающих солнц, кишечные шумы огромных межзвездных газовых облаков, выжатых коричневыми карликами) причин, а только цивилизационные. Казалось, там, снаружи, в глубинах тьмы, находится, прячется, возможно, развлекается что-то, кто-то, ДРУГИЕ – и в эти бездны теперь намеревался прорваться проект (C)DVP. Для этого ему требовалась поддержка самой современной астрономии, самых передовых исследований в области элементарных частиц, самого изощренного сочетания классических вычислительных кластеров с холодными как лед гигантскими компьютерами, разогнанными квантовой теорией!

Игнорируя оживленную дискуссию, завязавшуюся сейчас между профессорами Триком, Траком и Ритой, Мы беззаботно опрокинули несколько бокалов десертного вина в Манфреда, который пользовался высоким расположением Сабины и мадам Зандштрём одновременно. Лишь краем глаза (но с удовлетворением) Мы отметили, что Рональд, словно намагниченный кобель, прилип к железной улыбке Зильке-Марины. Нам нужно было в самой глубине черепа Манфреда, призадумавшись, взвесить, возможно ли, что Акселю действительно удалось чисто с помощью технологий опасно приблизиться к порталу. В сущности, он казался Нам похожим на настойчивого посыльного, не снимающего большой палец с кнопки звонка. Хотя он не может этим добиться, чтобы его пустили внутрь, вскоре там все же почувствуют, что достаточно раздражены и вынуждены его остановить, взять за запястье и оттащить от кнопки, полностью устранить повод для недовольства, тем более что посыльный стоит не на той улице, не у того дома, с посылкой, в которой не более чем горячий алгоритмический воздух. И все же Мы будем действовать наверняка.

Размышляя, как лучше отразить (отключить? подавить?) сигнал тревоги, Мы едва не прослушали, как рыжая профессорша Рита спросила облаченную сегодня в шафраново-желтые одежды мадам Зандштрём, каким образом в высшей степени оригинальные, наверняка необыкновенно ценные и потому, безусловно, находящиеся под угрозой алгоритмы гениального Акселя (или отныне дуэта Акселя и Манфреда) будут защищены от атаки хакеров (любителей помахать топором в цифровом формате). Ну, с достоинством отозвалась Зандштрём, во-первых, резервные копии есть в трех местах, во-вторых, важнейшие программы защищены по методу трех ключей, поскольку на каждом новом этапе разработки трем супервайзерам (так она на самом деле называла свою команду) следовало бы собираться вместе и, сведя вместе все «компартменты» (математические трети единого ключа, каждая из которых сохранена на маленькой флешке), («Клиц-клац-клуц», – шепнула Нам на ухо Зильке) создавать главный, или сверхключ, каковой нужно повернуть в сверх- или гиперзамке (она со значением указала на себя, переливающуюся разными оттенками желтого пирамиду), чтобы открыть и дополнить уже имеющийся код. Следовательно, Наше внимание должно быть нацелено на нее саму, на скрывающегося Акселя и на чистую парочку «Cleansmile», каждый с флешкой, содержимое которой требовалось стереть.

Остаток вечера Мы провели, постоянно заставляя Манфреда на виду и на слуху у госпожи министра научных исследований так ловко манипулировать экспертами Триком, Траком и Ритой, что все они согласились участвовать в следующем этапе проекта, и мадам Зандштрём не оставалось ничего другого, кроме как польстить высокоодаренному программисту, пригласив его лично посетить ее дома в приватной обстановке. Манфред учтиво поблагодарил. Сабина по-прежнему липла к нашему герою, который с недавних пор сделался необычайно силен в счете, в то время как Зильке-Марина беззастенчиво распаляла ее мужа. Вследствие усиленного потребления высокоалкогольных напитков высокодуховные разговоры перетекли в более низменные и общие, так что Мы внутри Манфреда могли предаться более длительным раздумьям о сущности триединства. Общую тревогу, пока никоим образом не соразмерную масштабам опасности, вызывал у гостей вечеринки тот факт, что патогенные микроорганизмы, на славу погулявшие в нескольких городах далекого Китая, теперь, похоже, добрались до Европы. На календаре стояло двадцать четвертое января 2020 года по летоисчислению человеков, и говорили о первых случаях заболевания во Франции. Даже так называемая Всемирная (!) организация здравоохранения уже якобы казалась обеспокоенной – однако меньше, чем Рональд, которого эта тема возбуждала чуть ли не сильнее, чем свирепо-нежная инфильтрация со стороны Зильке-Марины. (Уж не засунула ли она на несколько секунд руку в задний правый карман его брюк?) Очевидно, концерн «Cleansmile» и нового типа вирус поладили не так хорошо, как владелец концерна со смело идущей вперед хостессой-стюардессой.

Наконец Мы уехали на «ферруччи»: почти веселая и довольная собой Зильке-Марина и Мы, тоже в хорошем расположении духа. На самом деле Мы ощущали напряжение и наэлектризованность охотника в засаде, у которого в концентрические окружности оптического прицела после долгого ожидания вступает дичь. Сейчас в Нашем случае сразу три! Худой, пугливый баран Аксель. Широко шагающая по перелеску Сабина (вместе со своим оленем Рональдом, каковой вскоре обретет ветвистые рога). Гордо и внушительно выходящая на все поляны Зандштрём! Никакого недостатка в программном обеспечении для триединого выстрела Мы не испытывали. Разве только Манфреду не хватало третьей руки. Нечто в этом роде прямо-таки с ненавязчивой легкостью опустилось ему на бедро со стороны сидящей рядом на пассажирском сиденье Зильке, в то время как фары ревущего «ферруччи» ощупью пробирались в зимней ночи. Ее прохладная рука уже шмыгнула ниже. В сложившихся обстоятельствах Мы придали Манфреду такое триединство (трих-трах-трух), что он невозмутимо принял любовное внимание Зильке-Марины, несмотря на его неизлечимо романтическое влечение к Сабине и воспоминания о плотских утешениях, подаренных ему курчаво-пушистой, как пудель, Майке-Изабель, которой он какой-то частью своей неупорядоченной личности тоже хотел хранить верность. В конце концов, он был Нашим орудием, и, в конце концов, Мы подрядили на сомнительную работу Зильке, чтобы она чувственно добила Рональда, за сумму, равную стоимости какой-нибудь стильной маленькой машины, так что теперь она, будучи, по сути, сотрудницей Манфреда, блистала, добровольно трудясь как бы в сверхурочное время.

И все же Мы наконец попросили Зильке убрать her helping hand[56]. Слишком уж искусно она действовала, и Нам уже с трудом удавалось управлять Манфредом, балансируя между его нечистой совестью и неким чисто петушиным желанием запрыгнуть. И тогда Мы отключили Манфреда, кроме его посредственных навыков вождения, чтобы за четверть часа поездки до дома несколько больше сосредоточиться на душевном состоянии жуткой искристо-блондинистой медицинской-сестры-стюардессы-хостессы. Мы говорили с ней об амбициозных целях (очень явно подразумевая замысел проекта «(Cleansmile) Deep View» ощупью подобраться к порталу), каковых можно достичь лишь с применением определенного технического насилия, путем больших издержек, используя дорогостоящие средства и исключительные знания (как это, похоже представлялось Акселю, Зандштрём и парочке Рональд – Сабина, раз они наставили параболические антенны в чилийском высокогорье на чувствительные места глухо-ограниченной человеческой Вселенной), предоставив при этом Зильке-Марине интерпретировать все так, будто Мы подробно обсуждаем, как мастерски брутально-эротично подобраться к Рональду. Мол, есть же и другие, более деликатные, так сказать, интеллектуальные (helping brain[57] вместо helping hand) средства для достижения целей. Они настолько просты и незатратны, что, в принципе, уже много тысячелетий доступны каждому. Тут Зильке справедливо изобразила некоторое удивление, вопросительно подняв свой феномен – правую руку с тщательно обработанными и покрытыми лаком ногтями.

Однако питательной почвой для Наших миссий за все долгое время существования человеков были разнообразные интеллектуальные средства, о которых Мы и собирались напомнить. Поскольку, если бы в крайне редких случаях и все же почти равномерно распределенные по земле с крошечной долей вероятности во всех племенах, культурах и эпохах снова и снова не появлялись человеки, способные вызвать сигнал тревоги лишь оригинальностью мышления, Мы не находили бы в этом мире работы и хоть какого-то удовольствия, да Нас, разумеется, никогда сюда и не посылали бы. Эти мыслящие – или, как Мы любим говорить, гении (по меркам человеков) – лишь в силу интеллекта осознавали, что портал повсюду, и в восторге от своего открытия стучались (если только не пытались сразу же проскользнуть в него) зачастую так громко и отчетливо, что агенты никак не могли проспать свою миссию в хитросплетении веков.

–Оптимальным в этих единичных случаях, – объясняли Мы как будто с благоговением внимающей Нам извращенной Зильке-Марине в салоне «ферруччи», на редкость торжественно или даже сакрально освещенном встроенными приборами управления, – было бы мягко устранять, вернее, обходясь по совести, деликатно настраивать на другой лад.

–Но в экстренной ситуации Мы можем поступить и по-другому? – вежливо помолчав пару секунд, предположила она.

Разумеется. Ведь теперь экстренная ситуация казалась действительно возможной. Однако Нам нужно было еще подсобрать некоторые данные, прежде чем однозначно подтвердить, что именно одному невидимому бывшему однокласснику этого, в сущности, ничтожного и пустого Манфреда удалось совершить технологический прорыв для вида человеков. Во Внешнем министерстве такое желание пролезть к Нам с помощью механических вспомогательных средств считается наихудшим из всех мыслимых случаев, фактически casus belli[58]. Ведь если какая-то еще крайне незрелая, агрессивная, разобщенная, надменная и вместе с тем изобретательная, беззастенчивая, полуварварская техноцивилизация, подгоняемая жаждой наживы, руководствуясь искаженными представлениями о собственном величии или скверными видениями так называемых высших существ, сопливо-сентиментальная и в то же время безжалостная, одержимая настоящим и исполненная презрения к прошлому и будущему своей собственной планеты, настолько неопытная и бессердечная, что позволила самым примитивным живым организмам (вирус, скоро они его увидят) унести миллионы жизней себе подобных, получает доступ к порталу, так сказать, чисто механическим, техническим способом, то даже самые миролюбивые более совершенные виды должны будут вскричать на манер неэлектрифицированных древних римлян: «Hannibal ad portas!»[59] Пользуясь понятиями человеков, измеряя в их масштабах, Нам следовало бы упомянуть внезапный наплыв орд средневековых варваров из дыры в мраморном полу собора Святого Петра, захват почтенного белого здания американского парламента брутальными молодчиками в красных бейсболках, разрушение великой стены китайцев дикими племенами кочевников из западных степей или тому подобное. И все же это были бы еще недостаточные, слишком мягкие сравнения для вторжения, которое вызовет самый решительный отпор, прежде всего шокирующим эффектом (и гораздо менее – его реальной опасностью). Техномеханическую лазейку и забить следовало бы техномеханическим путем, со страшным грохотом, даже если, по возможности, его услышат только во Внешнем министерстве.

Зильке-Марина так невозмутимо воспринимала Наши рассуждения, как если бы могла подслушать каждое мысленно произнесенное слово в Нашем затянувшемся молчании. Казалось, что она чуть ли не соглашается с Нами на свой ехидно-свирепый лад. Встреть Мы ее сверкающий взгляд, может статься, почти посочувствуем Рональду, с которым накрепко ее свяжем.