1

Она проснулась в Наших объятиях и сразу заговорила с Нами стихами:

Неужели она хотела, чтобы Мы сами себя терзали? Или просто описывала собственное состояние? Учитывая все то наслаждение, которое она Нам (Манфреду вокруг Нас) подарила, хотелось предположить, что она говорит скорее о своем самоощущении, чем о Нас, повергавших Манфреда-Авеля во всякие странные ситуации не из Каинова недоброжелательства, а лишь во исполнение Нашего почетного долга предотвращать опасность.

–Что это тебе вздумалось именно сейчас цитировать лорда Байрона? – спросили Мы, хотя рисковали этим добавить Нашему клиенту, маленькой египетской цапле, еще одно неожиданное, загадочное измерение (понимание поэзии при полном отсутствии томиков стихов в его шикарной холостяцкой квартире).

–Но ты же сам начал – когда сказал, что то, о чем больше всего хочется забыть, сидит внутри тебя самого!

Мы так сказали? Неужели Манфред позволил себе бунтарское замечание, пока Мы ненадолго предались медитации (например, можно мысленно соединять двадцать пять тысяч мелких деталей, которые Бэббидж собирался изготовить для своего механического компьютера, и смотреть, сложится ли пазл)? Закончив сборку машины Бэббиджа (если не считать несущественных неполадок с заеданием, она работала бы безупречно), Мы вызвали в памяти воспоминания о веселой черно-белой кутерьме с величественными телами Лауры и Эльке, которые скорее ужаснули, чем обрадовали Манфреда (ему казалось, что он чуть ли не в каком-то преступлении участвует). Может, по этой причине он позволил себе бунтарское высказывание о Нас, присутствующей в нем высшей инстанции, немного дал козла[75], как это называется у профессионалов?

Раз уж так случилось, Мы оставили все как есть и с удивлением слушали, как Наша подруга детства в теплой постели, благоухающей дикорастущими травами, продолжала говорить о трагической судьбе английского поэта. У нее сложилось впечатление, что, должно быть, еще до того, как Байрон прибыл в Италию, чтобы писать и, по обыкновению, причинять зло (та веселая, грациозная девятнадцатилетняя Тереза, на сносях, замужем за человеком намного старше себя, – в общем, Байрон нашел достаточно причин, почему она встретилась ему как раз в нужное время), с ним произошло нечто, сильно его впечатлившее или, лучше сказать, испугавшее. Под этим «нечто» она имела в виду не короткую интрижку с Клэр, сводной сестрой Мэри Шелли, в результате чего почти год спустя после рождения Ады появилась вторая дочь, Аллегра, а что-то поистине нездешнее, ужасное, какую-то встречу, чрезвычайно смутившую Байрона, ужаснувшую, обратившую его в бегство, хотя избежать последствий этой встречи ему так никогда и не удалось. За все годы, проведенные в Италии, несмотря на Терезу, кочевавшую вместе с ним и даже получившую с разрешения папы развод, и прочие радости (та чувственная, мягкая, как тесто, белая булочница в Вероне с влажными красными руками, тот юноша в дальней комнате притона в Милане), он, видимо, уже не знал покоя, пока, гонимый страхом смерти, не умер (довольно бесславно) от переохлаждения в борьбе греков за свободу от турок. Похоже, это случилось в туманные франкенштейновские ночи на Женевском озере, в час, когда среди намеренно упивавшихся поэтов появлялись чудовища. Пугающая фигура с закрытым лицом, которая поднимается из-под земли, подобно богу преисподней! Она неизгладимо врезалась ему в душу, глубоко запечатлелась в памяти, превратилась в постоянно угрожающую внутреннюю силу разрушения, неустанно толкающую его к пропасти, к безумию, к самоубийству, именно к той преисподней внутри себя самого, о которой он писал и говорил снова и снова.

Как Нам было ей объяснить то, чего Мы не имели права раскрывать ни в коем случае: лорда – опьяненного, необузданного, возвышенного, отринувшего все границы – стремительно вознесло озарение, столь близкое к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, что Наша коллега Ысстх! которой поручили заниматься делом Байрона лишь походя (и с нарушением хронологической последовательности по отношению к делу Картезия), была вынуждена реагировать крайне быстро и прибегнуть к той форме ultima ratio, какую использовать разрешается лишь в экстренных ситуациях: она явилась ему!

Человеки, особенно из тех незаурядных изобретательных умов, что, как правило, и составляют Нашу клиентуру, никогда не были способны, увидев одного из Наших, оставаться в живых дольше двух-трех дней. Нам это даже казалось немного обидным: можно подумать, что в зеркалах человеческих глаз Мы отражаемся донельзя отвратительными, донельзя мерзкими, ужасающе уродливыми и душераздирающе страшными. Но дух из их тесной оболочки выпускают (и чем этот дух значительнее, тем быстрее) исключительно Наша комплексность и замысловатая, роскошная размерность. И своей способностью так надолго оттягивать собственную гибель после встречи с Ысстх! лорд удивил даже экспертов Внешнего министерства. Можно предположить, что выносить запечатленный в его душе, сжигавший дотла гигантский образ Ысстх! ему помогала неугомонная сексуальная и писательская активность, чудодейственный эликсир из спермы и чернил, изливание вместо вливания внутрь. Да и его внук Ральф, граф Лавлейс, полагал, что дед почерпнул идею предсуществования из определенных восточных легенд и считал себя существом с какой-то другой звезды, падшим и сосланным на Землю, за некое совершенное на небесах преступление осужденным губить собственную жизнь и жизни окружающих.

–Он думал, что принужден разрушать или даже убивать именно то, что любит,– пробормотала Наша возлюбленная, словно была способна ясно читать Наши мысли.– У него написано: «Но гибельны мои объятья были»[76].

Прекрасный, хотя и косолапый, обладающий глубокими умом и внутренним миром лорд, вне всяких сомнений, преобразил открывшуюся ему Ысстх! в деструктивное представление о самом себе – и, возможно, именно поэтому прожил еще несколько лет после встречи лицом к лицу с одним из Наших. Радикальный (и не только в этом деле) подход Ысстх! привел к тому, что Нам, Цорргху, поручили заниматься дочерьми лорда Байрона. В случае сумбурно-самовольной бедняжки Аллегры делать ничего не пришлось, тем более что, едва ей исполнилось пять лет, ее, как и малютку Франсину, дочь Картезия, унесла болезнь (в данном случае тиф) в одном монастыре в Баньякавалло. Зато ее сестра Ада, на которую так невероятно похожа Наша возлюбленная (пассия Манфреда), доставила Нам позже изрядные и печальные хлопоты. Только вот откуда Сабина так много знала об опасно-блистательном клане Байронов?

–Меня натолкнула на это Лаура, – тут же ответила она на вопрос, заданный Нами как бы между прочим. – Подруга госпожи профессора Зандштрём. Она банкирша и поэтесса и хорошо разбирается в самых деликатных подробностях.

Тут Мы могли бы согласиться с Сабиной в самых разных отношениях (опять постыдные воспоминания для маленькой египетской цапли). Однако Мы лишь вызвали улыбку на простодушной физиономии Манфреда, в растерянном удовлетворении блуждая Нашим/его восхищенным взглядом по его собственной спальне, начав от настенной вешалки и белого стула под ней, где сейчас вместо вещей Майке-Изабель расположилась одежда Сабины. С тем же восторгом, с каким глубокие знатоки искусства любовались бы красующейся в золотой раме справа от шкафа единственной обнаженной натурой живописца Вермеера, позирующей на синем с золотом шелковом покрывале, так же воодушевленно разглядывал Манфред давнюю школьную подругу, лежащую под ней равным образом неприкрытой на его весьма пригодной для этих целей (купленной Нами намеренно очень широкой, поразительно напоминающей зандштрёмовскую) кровати. В то время как, на Наш, видимо все еще вдохновляемый Красшгатхором, вкус, приз без труда завоевала бы огромная, молочно-белая, восхитительно фарфороподобная, с голубыми прожилками горничная Вермеера, Манфред таял, глядя на длинные ноги, изгибы бедер и спадающие на яблоки грудей волосы цвета эбенового дерева, так что стоило опасаться, что скоро от него ничего не останется. Он не мог постичь, как ему удалось переместить сюда эту великолепную Сабину в том виде, в каком ее создала природа, – и не зря, поскольку без Нашего содействия это не удалось бы ему ни за что и никогда.

Смешно вспомнить: вчера вечером, через два дня после успешной операции у госпожи проф., д-ра, д-ра Зандштрём и миссис Ванденхук, операции, обременившей и обогатившей Наш маленький мобильный телефон весьма интересными данными из сейфа, а Манфреда – в его понимании ужасающими помпезно-византийскими картинами оргии, Нашего клиента у двери в его квартиру вновь застала врасплох заметно вымотанная давняя школьная подруга, почти как в повторение сцены из студенческих времен, когда Сабина, чтобы ускользнуть от своего агрессивного драматурга, искала прибежища в Манфредовой старой берлоге. В нынешней ситуации она казалась не менее взбудораженной. Она наняла человека вести слежку за Рональдом, который тоже следил за ней (только не так умело). Мало того, что из-за чудовищных атак на концерн «Cleansmile» он был совершенно вне себя и теперь, несмотря на весь ее опыт и организаторскую сноровку, просто игнорировал ее, если вообще не пикировался с ней и не действовал ей наперекор, так он еще и завел интрижку именно с той таинственной блондинкой, что сопровождала Манфреда на презентации для экспертов. Правда, он это скрывал и врал напропалую, но ночами где-то пропадал, а в ответ на расспросы спасался тем, что яростно хулил анонимных посягателей на их концерн, которые якобы еще и сводят его с ума и вынуждают отправляться в непредвиденные командировки.

Разумеется, прежде всего Манфред стремился заверить ее, что разделяет ее чувства, сострадает ей и понятия не имел о последствиях того званого вечера. Утверждал, что едва знает эту Зильке-Марину, с блеском сопровождавшую его тогда. Он вышел на нее только через Майке-Изабель, которая сама в тот день пойти с ним не смогла. Просто он не хотел сознаваться – вот первое к месту ввернутое признание – в том, что он одинокий холостой джентльмен, чья горячо любимая женщина принадлежит другому.

Вчера вечером, когда было пролито много слез, Сабина в его хорошо отапливаемой living room утратила кое-что из одежды, поскольку вскипела от возбужденегодования. В конце концов она, босая, с распущенными волосами, оголенными руками и сползшей с левого плеча костюмной бретелькой, сидела на коленях у Нашего героя, который, с одной стороны, едва не падал в обморок, находясь под впечатлением, будто на него всей тяжестью свалился готовый согрешить могущественный ангел, а с другой, ощущал, как в нем просыпается и не дает покоя та совершенно чуждая ему гордая сила Пана, каковая еще совсем недавно возносила на вершины блаженства банкиршу Лауру. В последний миг – у Сабины уже проявлялись симптомы, показывающие, что она сбита с толку и неприятно удивлена, – Мы осознали самый важный элемент игры в этих отношениях, а именно, что Сабина должна оставаться в ней милостивой господствующей стихией, снисходящей к совершенно обезоруженному, восхищенному Манфреду. И тогда Мы поступили очень мудро, сделав самое необходимое: Мы отключились. Подобно тому, как тогда вывели из игры с двумя мощными ферзями Манфреда, дрожащего коня, который только мешал, теперь Мы на время устранились сами. Просто влюбленным человеческим детям нужно иногда оставаться наедине.

2

—Ты, наверное, знаешь, как Байрон описывал это ужасное расположение духа: не умираешь, не спишь и не испытываешь никаких желаний, никакого любовного влечения ни к чему на свете.– Сабина перевернулась на живот, обняв подушку, как плавательный круг, и глядя в загадочную даль, словно голышом уплывала в открытое море.

–Состояние машины, – сказал Наш храбрый клиент, отсутствующим взглядом неуверенно спускаясь вниз по ее позвоночнику. (Чем они тут вообще занимались, пока Мы медитировали?)

–Много лет я провела в таком состоянии – деловая женщина, закоченевшая насквозь, до самого сердца.

–А потом?

–Вновь встретила Акселя и начала осмысленный проект, а еще встретила тебя. И я с тобой именно в тот момент, когда все опять становится проблематичным.

–Как тогда с твоим театральным другом.

–Да, нет – ведь сейчас все еще хуже. Мы с Рональдом женаты много лет, мы создали предприятие, мы активно занимались благотворительными проектами, хотя отношения между нами сильно охладились, ничего уже не складывалось. Два трудоголика. Но тут появился проект «Deep View», вместе с Акселем и профессором Зандштрём и с тобой, и я опять стала мыслить позитивнее. Привнести в мир нечто совершенно новое, взгляд во Вселенную, которого никогда прежде не бывало. – Казалось, что Сабина обнаружила вдалеке интересные объекты в своем море – может, айсберги или выдуваемые китами фонтаны. – Запертый в ящике, в клетке или, точнее, в изолированном боксе с черными стенами, который едва освещается сквозь узкую смотровую щель. Жить так годами. Что будет с таким человеком?

–Ты не живешь и не умираешь, ты не испытываешь никаких желаний, – предположил Манфред (вовсе не так уж глупо).

–Вот именно.– Сабина по-прежнему лежала в той же позе, словно на надувном матрасе. Ее можно было бы замечательно вписать в одну из висящих в гостиной картин живописца из Босха.– Когда вы устроили соревнование «CARTESIO», ты и Аксель, речь все время шла лишь о том, чтобы имитировать человеческий разум, the imitation game[77]. Вы задавались вопросом, как запрограммировать машину таким образом, чтобы ее ответы или участие в беседе уже нельзя было отличить от таковых какого-нибудь человека. А еще вам больше всего хотелось бы создать человекоподобного робота, как в научно-фантастическом фильме. Или что-то вроде этой куклы…

–Куклы, вот как…

Мы попали в затруднительное положение, когда Сабина неожиданно заглянула в рабочий кабинет Манфреда. Там еще сидела Франсина, искусное подобие дочери Декарта, с раскрытым черепом, из которого Мы изъяли несколько основных деталей, чтобы поместить их в Наш маленький подарок для госпожи Зандштрём, похожий на паука кубик, очень успешно поработавший в ее темном сейфе. По Нашему наущению Манфред поспешно объяснил, что из этого должен получиться игровой робот с эффектом под старину для детей Донателлы, говорящая кукла, будто из семнадцатого века.

–С помощью машины собезьянничать человеческий разум – «обезьянничать» хорошо сказано – это одно, это то, что все пытаются сделать, то, чего вы хотели добиться своими программами «CARTESIO». Вы хотели опровергнуть возражение дочери Байрона, леди Лавлейс, будто подобная программа не может быть ни оригинальной, ни изобретательной. – Леди Сабина, лежа на животе, подняла голову и, вытянув руки, посмотрела на свои ладони с неприятным удивлением, словно они принадлежали киборгу, которому придали вид Ады. – Но наоборот, даже если все так, как ты однажды прекрасно выразился: что разум без тела, как птица в космосе, которой негде приземлиться, или как птица в небе без земли… Что, если у кого-то есть полностью функционирующий разум, возможно даже выдающийся, и ему нужно дать новый дом в каком-нибудь ящике, я хочу сказать – в машине? Поймать птицу, спасти ее, посадить в клетку…

–Клетка может оказаться для нее слишком тесной, – почти непроизвольно сказали Мы; в конце концов, Мы ведь торчали в курином умишке этого Манфреда, чьи окуляры то и дело скользили вниз по мягкой белой спине Сабины до красиво изогнутого расширения, чтобы сфокусироваться там на маленькой родинке.

–Слишком тесная клетка. Не теплое собственное тело, вообще не тело, а всего лишь холодная система машины, за которую вынуждена цепляться… птица Разум. Как думаешь, птица или животное знают, что это такое? У них есть самоосознание?

Манфред вспомнил двух собак, с которыми вырос, – шуструю черную дворнягу с шерстью, как у пантеры, и меланхолично пускающего слюни и вздыхающего боксера.

–Да, в каком-то смысле есть. Но вероятно, неясное или расплывчатое.

–Однако человек осознает себя ясно и четко. И не только в моменте, но и через много дней и лет… так сказать, в совокупности, как результат своего бытия.

Манфред согласился с такой точкой зрения. Он сказал, что, по его мнению, именно этим повышенным самоосознанием люди и отличаются.

–И все же это обоюдоострый меч. Ведь можно сделаться и адом самому себе, на что жаловался Байрон. – Похоже, в это зимнее утро, после этой довольно-таки (судя по всему, Мы сильно углубились в медитацию) отрадной ночи любви что-то по-прежнему наводило Сабину на мрачные мысли.

–Пожалуй, можно сказать, что способность убить самого себя является наивысшим выражением или абсолютным доказательством самоосознания. Так не поступает ни одна машина и ни одно животное, – провокационно заявили Мы, чтобы вернуть Сабину к веселым темам.

Между тем эта мысль только впечатлила ее, и она всерьез над ней задумалась.

–Возможно, суицид – это последняя свобода, которой люди ни за что не хотели бы лишиться.

–Ultima ratio.

–Если такое сознание… такую переливающуюся разными цветами райскую птицу засунуть… запихать в машину… в компьютерную коробку без рук без ног… У него уже не было бы тела, но, может, оно смогло бы жить там вечно или очень-очень долго.

–Тогда, в случае если речь шла бы о моем разуме, я выговорил бы для себя возможность самому установить срок, когда меня отключить, – например, дав определенное указание, сообщив заранее установленное ключевое слово.

Сабина вновь притянула руки к себе и повернулась в кровати на бок, лицом к тоже лежавшему на боку Манфреду.

–Если ты разум в инородной машине, как джинн в бутылке, то не можешь знать, как все обернется.

–В долгосрочной перспективе – ненормально, – предположил Манфред по собственному почину, но тут Мы были полностью с ним согласны.

Внезапно, словно речь шла о близко связанных между собой темах, Сабина вновь начала жаловаться на своего неверного мужа Рональда. По ее словам, она с ним уже распрощалась! Раз она здесь! Если бы ему не давали покоя только терпящий крах бизнес, рейдерские захваты, загадочные обвинения в налоговом мошенничестве. Так ведь он вовсю и весьма странным, скотским образом крутит с этой Зильке-Мариной, которую притащил с собой Манфред. Якобы есть ужасающие снимки, сделанные с помощью телеобъективов через окно гостиничного номера!

Выражать ей Наше полное сочувствие, Наше раскаяние, Наше изумление и негодование по поводу язвительной блондинистой коллеги Майке-Изабель Мы предоставили Манфреду, которому эта хостесса-стюардесса казалась еще более зловещей, чем Нам. (Или все же наоборот?)

–Одну любезность я ему еще окажу, ведь у нас же длинная общая история. Проект CDV – Рональд увлечен им, как и все мы. Он непременно хочет представить его и осуществить. Госпожа Зандштрём сообщила ему, что рассчитывать на дальнейшую поддержку он сможет, если предъявит большую убедительную презентацию. Аксель согласен, он считает, что с твоими алгоритмами это возможно, и поэтому я принесла код. – Сабина указала в сторону «Лежащей» Вермеера, но имела в виду, похоже, один из предметов своей одежды, разложенных рядом с картиной.

–Тогда нам стоило бы довести дело до успешного завершения!

Манфред, удивленный своим энергично-уверенным и в данной конкретной ситуации, похоже, двусмысленным заявлением, вздрогнул, когда высокая черноволосая женщина с длинными конечностями и благородными изгибами, сияя глазами, придвинулась к нему еще ближе и медленно приподняла правое колено. Сейчас, пока он, задыхаясь от усердия, полностью не лишился сил или не сморщился, Нам показалось разумным вселиться во все его члены и бодро продемонстрировать то же мастерство, которое Мы две ночи назад явили восхищенной Эльке и деятельной Лауре. Однако что-то в этой умелой решимости, в этой свободе действий, уверенности в себе и откровенности, казалось, беспокоило, если не отталкивало Сабину. Мы притормаживали, замедлялись, немного смягчались, но и это вроде не очень помогало, и Мы уже всерьез опасались, что никоим образом не сможем ей угодить. Поэтому Нам ничего не оставалось, как вновь послать в бой Нашего жалкого заместителя, всецело предоставив действовать Манфреду со всей его бестолковостью, неуклюжестью и крайне загадочным талантом все же превосходить Нас не пойми в чем.

3

В крайнем удивлении Мы задаемся вопросом, как Рональду удалось направить машину в пропасть столь неожиданно, что сидевшая рядом спутница, даже будь у нее в распоряжении Малая Лупа Времени, оказалась бы не в состоянии предотвратить аварию, например решительно вцепившись в рулевое колесо. Они неслись к мосту по и без того очень крутой дороге, возможно, еще и по взаимному согласию, поскольку машин было мало, и Рональд притворился, что хочет показать высший пилотаж. Если кто-то решается лишь в последний момент, так что и опытный наблюдатель едва ли отметил бы малейшее колебание, трепетный миг принятия решения, чрезвычайно быструю и краткую мысленную подготовку финалиста (как Мы обычно называем оказавших Нам услугу суицидентов)… Если задумка появилась лишь при виде низкого ограждения, временного отбойника вдоль встречной полосы, который, возможно, остановил бы едущую там машину, но не «ферруччи», мчащийся на него из-за крутого поворота с противоположной стороны дороги…

Над Волчьим ущельем вблизи Фекса-на-Ваксе тянется мост длиной двести метров. Красная машина, совершившая побег в никуда сразу за его южным устоем, отклонившись от курса, поначалу, казалось, парила горизонтально на уровне проезжей части, словно обнаружила альтернативную дорогу в воздухе. Стоял солнечный мартовский день, так что еще за несколько минут до отлета Зильке-Марина подумывала откинуть люк в крыше. Но к сожалению, этого не сделала. Наверняка она прокляла ту минуту, когда уговорила Рональда провести ночь после катастрофы в пятизвездочном отеле «Скачущий олень». И то, что уступила Рональду руль Нашего «ферруччи» на время непродолжительной прогулочной поездки, теперь ей наверняка тоже казалось более чем неприятным – но обратимся к самому водителю, который все еще крепко держит руль в руках, будто тем самым управляет рулями направления и высоты и мог бы элегантно плыть по воздуху.

Решающим – последним и заключительным толчком – стал, должно быть, вечер накануне этого солнечного мартовского дня, вечер большой презентации. В этот раз на вилле «Матильда» собралось больше ста гостей. На покрытом уже не снегом, а первыми цветами газоне стояли сразу два вертолета титулованного повара ДУРШЛАГА. В дополнение к экспертам Трику, Траку и Рите пришли еще тридцать специалистов, к одному политику (мадам Зандштрём) – еще целых десять, помимо того телохранители, журналисты, команда телевидения и радиовещания, влиятельные промышленники, их еще более влиятельные супруги (и самые влиятельные из всех – блестящие хостессы-метрессы c загадочно-мрачными улыбками), а также непонятные, благородного вида личности, производящие друг на друга глубокое впечатление импозантными гардеробами и неясными функциями. На полчаса Рональду показалось, что он действительно все забыл, отринул все невзгоды – как на самом деле только теперь, в полете высоко над Волчьим ущельем, когда колеса «ферруччи», словно испытывая огромное облегчение, крутились еще быстрее. Атаки на концерн «Cleansmile», стоившие ему десятки миллионов! Его отчаявшиеся управляющие, руководители дочерних предприятий, чьи тревожные сообщения наводняли его телефоны и компьютеры! Лысоголовые, похожие на арестантов помощники прокурора в дешевых серых костюмах, заталкивавшие в его офисах папки с документами в белые картонные коробки с отверстиями для переноски! Все это можно было вытеснить, умалить, отодвинуть подальше, заслоненное блеском того часа, когда будет представлен проект CDV как техническое чудо, которое он анонсировал в эксклюзивной брошюре-приглашении: орлиный глаз человечества!

Взгляд во Вселенную с такого необычного ракурса, как сейчас, из летящей машины, капот которой медленно опускался в зубчатые зеленые глубины Волчьего ущелья, с сидящей рядом Сабиной – нет, но, возможно, он, Рональд, потому и увлек с собой в пропасть потерявшую дар речи (беззвучно визжащую?) Зильке-Марину, что благодаря ее спасительно-разрушительному влиянию окончательно расстался с Сабиной. Казалось, он опять (словно клонящаяся к нему пропасть – просто расписанный занавес, который он легко может раздвинуть, чтобы вторгнуться во тьму собственного прошлого) семнадцатилетним входит в класс немецкой гимназии, где, непредсказуемым образом и, как видится спустя время, гротескно обособленные, уже собрались главные люди в его жизни. Ему, представленному, как экземпляр какого-то экзотического растения, полуамериканцу, которому предстояло провести в классе несколько месяцев, сразу бросилась в глаза только Сабина. Как в Old Germany[78] могла быть такая девушка? Разумеется, у нее уже не раз случались романы с соперничавшими между собой студентами близлежащего университета, щеголявшими собственными автомобилями. Но Рональд знал, что он непременно наверстает упущенное. Если оставить в стороне, в безупречном (матовом) сиянии тьмы то обстоятельство, что источником растущего у него как снежный ком богатства были придорожные туалеты, химчистки и клининговые компании его родителей, то на первый план незаметно выйдет зеленый доллар, и он, Рональд, как мужчина of the American Dream[79], с каждым годом будет все более интересным и заметным, будто у него вырастет подбородок какого-нибудь палящего из кольта героя вестерна или он изобретет совершенно новую операционную систему для вычислительных коробок в Кремниевой долине. Именно таким он и вернулся к Сабине несколько лет спустя, когда снова увиделся с ней у театра в родном городе своей матери Дейзи. Зато он никогда не думал, что вновь встретится с долговязым безумно-гениальным Акселем с предпоследней парты, да еще и в качестве создателя проекта, с которым однажды будут связаны все его амбиции. Этот бледный фрик положит начало их самому мирному и вдохновенному сотрудничеству с женой, самой затратной и многообещающей кампании Рональда по поддержке науки, его чистосердечному вкладу в расширение человеческих горизонтов. По поводу роли Манфреда, этой блеклой, почти невидимой фигуры, чье место где-нибудь на задворках, оставалось лишь молча качать головой.

Сабина по-прежнему оставалась рядом – в его последнем полете. С грустью думал Рональд и о том, что инвестировал сотни тысяч в разработку летающих автомобилей, но, возможно, лишь потому, что его жена обычно энергично отклоняла такого рода проекты. Только представить себе, что достаточно было бы просто нажать на приборной панели рядом с навигационным экраном на кнопку с профилем парящей чайки, чтобы пролом дорожного ограждения не сделался столь решительно неотвратимым, чтобы вновь выправить «ферруччи», взмыть, как альбатрос, и развернуться над Волчьим ущельем, а затем, следуя вдоль по течению Вакса, рулить над равниной, изящно снижаясь. Меньше чем через полчаса он добрался бы до нашпигованного церковными башнями города Р., чтобы мягко приземлиться там в саду виллы «Матильда», на излюбленной посадочной площадке вертолетов ДУРШЛАГА.

Признаться, нелепо было рисовать в воображении, как Сабина выйдет ему навстречу, растроганная и восхищенная, потому что он все-таки не убил себя, а втайне продвигал разработку летающего автомобиля. Однажды она спасла его, сразу после свадьбы, когда Дейзи и Закария Мэкинсон погибли под Филадельфией в своем малогабаритном самолете. Рональд далеко не сразу осознал, что энергия и страсть, с которыми Сабина вытаскивала его из иловых осадков депрессии и создавала концерн «Cleansmile», были связаны с его фирмой и с ним как предпринимателем, но не (в удовлетворительной степени) с его природными качествами рослого, привлекательного мужчины (из вестернов). Его высокая, статная немецкая жена, вызывающая всеобщее восхищение благородной красотой и манерой держаться, хотя и выказывала ему расположение, но именно что лишь выказывала. Чаще всего она оставалась холодна, иногда дружелюбно вздыхала и всегда устало отмахивалась, если он просил выдать секрет ее (не очень-то разжигаемой) страсти или какой-то особой женской механики. Она принимала его при своем дворе Снежной королевы, удостаивая редких аудиенций, позволяла ему по-рыцарски вскакивать на коня, вонзать свое копье, бряцать своими кимвалами – и отправлять свою надобность, подобно маленькой собачке!

В эти секунды стремительного падения над зияющим ущельем Рональд в душе еще раз чуть не взбунтовался и – как будто Сабина, съежившись, сидела на крайне узком прокрустовом заднем сиденье «ферруччи» – обвинительно-торжествующе указал на соблазнительную блондинку справа от себя (которая почему-то, отчаянно жестикулируя, готова была вот-вот впасть в панику). Женщины вроде этой помогали ему выносить фазы наибольшей неприступности, малые и средние ледниковые периоды его супруги, при сильном возбуждении – еженедельно, обычно же – с незатейливой периодичностью раз в месяц. Параллельное сосуществование с женой вскоре вошло у него в привычку, установился своеобразный баланс, порой вполне гармоничный (ибо он всегда благоговел перед ней и восхищался ее самообладанием и дисциплинированностью). Сабина выполняла основную работу, ежедневную, тяжелую, изобилующую конфликтами, Рональд мог сосредоточиться на самых важных управленческих задачах и своих филантропических наклонностях, которые часто приводили его на белые пляжи в изумрудно-зеленом море в тропической местности с едва знакомыми ему секретаршами. Метод сосуществования в неведении о делах друг друга при напускном благополучии (Glamour & Charity)[80] долгие годы служил им опорой, позволял жить довольно безмятежно и все же по нисходящей, вроде бы без особых препятствий и конфликтов, и все же продвигаясь к некрасивому финалу, точно как на этом участке параболической траектории полета над выступами скал и зазубренными углублениями Волчьего ущелья, которое теперь, похоже, неуклонно приближалось.

Аксель тогда совершил чудо. Дружеские отношения в семье Сабины и Рональда восстановились, и время от времени между ними даже вновь вспыхивали искры былой любви. Незабываема их первая встреча в старом немецком городишке (родине всей семьи Сабины и матери Рональда), куда они отправились, чтобы еще раз обдумать строительство виллы «Матильда». Решающую роль сыграл слишком высокий, худой, белый как бумага мягкий человек, наведавшийся к ним в конференц-зал гостиницы, их старый школьный приятель, чьи достижения в математике стали такой же легендой, как и его уединенность. Отмеченный печатью близкой смерти, исключительно сдержанный и дружелюбный, словно осиянный высшим разумом, он изложил им за долгим ужином свой план подарить человечеству новейший, более глубокий взгляд на Вселенную – в качестве своего завещания и уникальной возможности для Рональда и Сабины воссоединиться как блестящая и связанная общей целью пара меценатов.

Во многом надежды оправдались. В то время как Сабина очень энергично занималась научно-технической стороной проекта и поддерживала зачастую сложную связь и сотрудничество с вновь залегшим на дно Акселем, Рональд вкладывал капиталы, привлекал других инвесторов, завязал контакт с проф., д-ром, д-ром Зандштрём, как только узнал, что она приходится Акселю тетей, и в кратчайшие сроки побудил ее присоединиться к проекту со всеми ее политическими возможностями. Только раз в два месяца Рональд искал еще помощь и облегчение в укромных эксклюзивных домах. Вилла «Матильда» (великодушно названная в честь матери Сабины, а не Рональда!) росла и процветала, пока не созрела для блестящих приемов. Правда, Аксель полностью пропал из поля зрения (по слухам, над ним хлопотала команда из пяти хирургов), но контакт с ним не прерывался. С помощью электронных средств связи он общался с Сабиной настолько часто, настолько по-свойски и с таким мощным эффектом, что впору было бы ревновать, если бы в его случае телесность еще имела какое-то значение. Но по сути, он был только головой.

Все изменилось к худшему, лишь когда эта одаренная голова столкнулась с определенными препятствиями, заключавшимися, похоже, в замысловатой природе проекта, когда дело застопорилось, когда мадам Зандштрём начала терять терпение и им вдруг пришлось полагаться на помощь этого сомнительного программиста Манфреда. Роковой полет сверкающего на солнце красного «ферруччи» с притихшим мужчиной за рулем и яростно жестикулирующей спутницей по правую руку от него, вообще-то, начался с первого посещения пижонской, в духе Казановы, квартиры давнего школьного приятеля. Рональд вновь увидел, как в сопровождении телохранителей стучится в дверь, а затем сидит, будто бедный студент художественной академии, рядом со своей женой под дорогими копиями средневековых картин сплошь с изображением странных увеселений. Он и представить себе не мог, что в чем-то не сумеет обойтись без Манфреда, трешевого лузера, неприметного, нескладного, робкого. В это все еще не верилось, даже когда стало очевидно, что навыки программирования бывшего одноклассника, обретшего к этому времени деньги, «ферруччи» и умопомрачительных женщин, имеют решающее значение для успешного возобновления и дальнейшего развития проекта CDV. What the fuck[81] вселилось в это жалкое существо и сделало его теперь столь привлекательным для Сабины и столь незаменимым для всей команды проекта?

Когда Рональд уже не мог не заметить, – вероятно, это случилось секунду назад, – как отчаянно или панически яростно жестикулирует сидящая рядом блондинка, в то время как на них опрокидывается глубокое Волчье ущелье, а видимый участок неба непрерывно сокращается, ему все же пришлось отчитаться и об этой последней интрижке. Прежде всего: это было больше чем интрижка! После того как на той презентации с тремя экспертами на вилле «Матильда» Зильке-Марина так откровенно и бесстыдно атаковала Рональда, шансов у него уже не оставалось. Красивая женщина хочет его и не скрывает этого! В этой схватке полов или любовной интриге направляющее ограждение было пробито в мгновенье ока, и падение в ущелье началось раньше, чем гости успели уничтожить десерт в форме телескопа на шоколадной крошке, с большой фантазией приготовленный кулинаром ДУРШЛАГОМ. А с каким почти медицинским профессионализмом она под скатертью водила зубьями своей дочиста облизанной вилки по его причинным местам! Хорошо, хорошо, хорошо (три зубца) – он мог сказать в свое оправдание, что, если бы не беспрецедентный стресс из-за атак на «Cleansmile», не направленные против него безумные спекуляции на фондовом рынке, не рейдерские захваты и не вторжение помощников прокурора с белыми упаковочными коробками, подцепить его на вилку было бы не так просто. А еще – если бы его жена не погружалась с головой во все более продолжительные и душевные диалоги с гением Акселем, пусть даже диалоги эти разыгрывались только в ноутбуке и накаляли только клавиатуру. И наконец, если бы не Манфред, с которым Сабина, по отчетам солидного частного детективного агентства, регулярно встречалась во все более интимной обстановке.

Зильке-Марина (хотя прямо сейчас она билась в истерике, уже крича и колотя по встроенным приборам управления, будто там и правда была кнопка с символом «чайка») заступила Рональду дорогу с неизвестным ему доселе холодным, обдуманно хватким сладострастием, которое вырвало его из всех забот, страданий, размышлений, как великолепный салат из раскаленной черной земли. Как никакое другое женское внимание прежде, Рональда делало счастливым то, что его и только его, в его соблазнительно-хрустящей (еще не опаленной) свежести, она хотела мыть и разделять на части, срывать верхние листья и перемешивать, ворошить голыми руками, сбрызгивать пряными соками, умащать густыми маслами, приправлять солью своего пота и перцем своих шлепков и укусов и с хрустом разгрызать, бережно вобрав в себя между языком и зубами. В ее руках, под их прикосновениями он вновь превращался в ликующего мальчишку, восторженного подростка, всегда готового юношу и, наконец, в ревущего марала, какового все-таки и хотел представлять собой в середине жизни. Это была не то чтобы любовь, но страсть, возможно даже зависимость. В этих, казалось бы, чисто физических отношениях с самого начала заключалось что-то разрушительно потустороннее, поскольку Зильке производила впечатление чрезвычайно умной, но и закрытой, как сейф. Возможно, к тому времени, когда он наконец объявил и устроил большую презентацию, он уже и был лишь сорванным, выдранным, выкорчеванным – отрезанным от матери-земли кривым ножом порока – салатом, которому сохранял жизнь и свежесть только ледяной холод этой возлюбленной. Ключевые алгоритмы предоставил именно причудливый Манфред. Не важно. Зильке-Марина, которая могла разделить с Рональдом момент славы разве что в качестве спутницы этого фрика-программиста, в этой роли и появилась. Удивительно, как ей удавались такие вещи – как вот, например, сейчас, крича и трепыхаясь в летящем «ферруччи», она умудрилась (но вот только зачем?) опустить боковое стекло, словно хотела беспрепятственно вглядеться в синее мартовское небо, в одно маленькое темное пятно.

4

Пришли все. Несмотря на тысячи зараженных в Италии, на первого умершего от коронавируса в Германии, на заявление Всемирной организации здравоохранения о том, что сейчас действительно разразилось что-то вроде пандемии. Некоторые уже не здоровались за руку, другие в разговоре отклонялись назад, принимая совершенно неестественные для позвоночника позы, но масок никто пока не носил. Рональд еще раз с наслаждением проплыл в толпе гостей. Он приветствовал экспертов, полуэкспертов, принимавших себя за экспертов или принимаемых за таковых – каждого с одинаковой сердечностью и признаками предпремьерной лихорадки, которая поверхностному наблюдателю могла показаться похожей на волнение подростка перед конфирмацией, опытному же – преувеличенной или даже внушающей опасения. Группа политиков вокруг госпожи проф., д-ра, д-ра Зандштрём именно такого экзальтированного расшаркивания от сверхбогача и ожидала. Однако более близкие знакомые из бизнесменов и филантропов, в кругах которых Рональд обычно вращался, недоуменно хмурились или, видя его возбужденность, советовали определенные напитки (стрегацотти расслабляет – исключительно окрыляет!).

От жены Сабины, разумеется, не ускользнуло крайнее внутреннее напряжение супруга. У нее могло сложиться впечатление, что виной его перевозбуждению не только большая презентация проекта CDV, но и некие неясные личные обстоятельства. Однако, если она что-то и знала об интрижке Рональда с Зильке-Мариной, о его маниакальной зависимости от властной новой возлюбленной или даже о его намерении (высказанном за несколько дней до этого в баре двум близким деловым партнерам, непьянеющим, но необязательно способным держать язык за зубами) сразу после презентации предложить ей в их браке взять своего рода паузу на размышления, она никак этого не показывала. Она подводила Рональда ко всем тем, кому он чуть не забыл уделить особое внимание, напоминала ему их имена, а также имена их детей, собак, мужей и жен (лысого Трука госпожи профессора Риты зовут Хубертом). Между делом она мягко давала указания команде ДУРШЛАГА и интригующе, как сфинкс, отвечала на преждевременные вопросы по большой презентации.

Такой Рональд, должно быть, и хранил ее в памяти еще недолго, пока пролетал над Волчьим ущельем,– великолепной и четкой, словно она, подобно президентам США, была вырублена в отвесной скале[82] или парила в исчезающем голубом небе видением богини. Goddamn![83] Силы небесные! Он ее все-таки когда-то любил! Ошеломленно, беспомощно, будто тень его стремительно падающей души в тихом отчаянии еще раз скользила в толпе гостей на вилле «Матильда» в тот мартовский вечер накануне его смерти, Рональд наблюдал за весело болтающими, жестикулирующими и пьющими гостями, среди которых были многолетние деловые партнеры и живущие одним днем позиционные трейдеры, благовоспитанные ученые и бесцеремонные журналисты (et vice versa)[84], карьеристки с репутацией и надменные девицы, которые, надев костюм в обтяжку, встали бы на фоне любого штурмуемого здания парламента, любых дымящихся обломков самолета или любого горящего поля боя, если бы только им дали съемочную группу и похожий на соцветие тростника микрофон. Спасающейся бегством душе Рональда нужно было попрощаться не только с его супругой, которая в эту секунду чокалась бокалом шампанского с экспертами Триком и Траком, но и с поваром ДУРШЛАГОМ, ненадолго выглянувшим в кухонную дверь (он, истинный sportsman[85], уже давно приятельствовал с Рональдом; они обычно встречались для всяких мальчишеских забав, даже планировали на апрель совместное сафари, чтобы настрелять, так сказать, вручную совершенно особенных деликатесов). Непросто было и окончательно расстаться с проф., д-ром, д-ром Зандштрём, ведь он остался ребенком без матери, после того как его родителей поглотила иловая площадка под Филадельфией. Эльке всегда ободряла его и придавала уверенности, порой так интимно, будто, образно говоря, плевала на пальцы, чтобы пригладить ему волосы.

Ему будет не хватать и миссис Вандерхук, сведущей в поэзии и расчетах Лауры, чья бухгалтерская легкая тяжелая рука с вишневым маникюром контролировала и ускоряла все финансирование проекта CDV и к тому же всегда тайком умело протаскивала в баланс строки Шекспира, Гёте или Сапфо. Только вот стремительно уходящему в пике Рональду причиняло непонятную боль то, что в минуты окончательного расставания она, как и мадам Зандштрём, в толпе гостей оказывалась очень близко к этому долговязому, отвратительному, неуклюжему Манфреду. Обе корпулентные дамы в переливчатых костюмах окружали тщедушного программиста буквально со всех сторон, брали его, радостно потягивая шампанское, справа и слева, сзади и спереди в большие, мягкие клещи, словно собирались поднять или нежно придушить без помощи рук.

Собственное краткое приветствие толпе гостей Рональд пропустил. Он слишком нервничал, ощущая мучительную неловкость. Когда его тень как бы отвернулась от него, чтобы вместе со всеми приглашенными посмотреть на большой экран, ярко вспыхнувший после следующего очень короткого и удачно интригующего объявления Сабины, взгляд его еще скользнул по грубовато-гламурной паре Майке-Изабель и Зильке-Марины. В довершение ко всему теперь они приехали с Манфредом обе; втроем в красном «ферруччи» им было, пожалуй, тесновато. Возможно, и правда лучше было бы отвернуться, чтобы, опустив правое боковое стекло, упорно смотреть, как быстро приближается темная точка в небе, а не на экран в гостиной для приемов на вилле «Матильда».

А там можно было еще раз полюбоваться на виды чилийского высокогорья, напоминающие марсианскую поверхность, в то время как на звуковой дорожке голос Сабины восхвалял исключительные атмосферные условия для больших белых телескопов, показанных сперва с высоты птичьего полета, а затем снизу вверх, будто бы глаз наблюдателя находится у самой земли. В отличие от презентации для экспертов, этот рекламный видеоролик также представлял создателей и спонсоров проекта CDV, в частности скрывшегося от всех Акселя (трогательными детскими снимками и смазанными документальными кадрами его ранних и редких выступлений перед специалистами), математического гения, чья причудливая тайная карьера представлялась похожей на карьеру овеянного легендами основателя какой-нибудь религии. На экране появилась мадам Зандштрём, яркая и пышная, а следом – таблицы, обзоры и графики, иллюстрирующие сеть организаторов и спонсоров. За этим последовало интервью с Рональдом и Сабиной Мэкинсон, которое ввиду отлета, стремительного падения, несомненности скорого столкновения с землей представлялось немного неловким и все же печально уместным, чем-то вроде китчевого изображения на могильной плите.

Наконец продемонстрировали достижение: изобретательную, изощренную с точки зрения математики и алгоритмов стыковку восьми внушительных телескопов с одним-единственным супертелескопом (от идеи назвать его САБИНА или ЭЛЬКЕ они все же воздержались). ГЛУБОКИЙ ВЗГЛЯД устремился вверх, в космос, натолкнулся на него, проник внутрь и, раздавшись, стал обшаривать координаты тьмы. Мимо проносились завораживающие тени и силуэты в черно-серебристую полоску, из утомленных динамиков раздавался мощный, прямо-таки инфернальный шум – на грани того, что могут вынести глаза и уши. И наконец…

Если Рональду приходилось вспоминать вызывающие чувство неловкости злоключения в своей жизни, первом делом на ум приходили непристойные шуточки одноклассников, связанные с армадой управляемых его родителями придорожных туалетов вдоль хайвеев Пенсильвании, Вирджинии, Северной Каролины и Теннесси. После того как к ним прибавились Южная Каролина, Алабама, Миссисипи и Луизиана, злопыхатели постепенно притихли и стали сражаться за места у все расширявшихся бассейнов на равным образом разраставшихся виллах семьи Мэкинсон. Однажды там у него, шестнадцатилетнего подростка в мокрых плавках, на глазах у не слишком малочисленной публики эрегировал membrum virile[86], как назло, из-за дамы богатырского вида, которая могла бы трижды быть его матерью… Стыд вызывало и то, что он первое время выглядел бестолковым штатовским американцем с «техасским» акцентом, который передразнивали все в гимназическом классе захолустного городка, где родились матери его и Сабины, Дейзи и Матильда, пока и тут не возымел действие аргумент бассейна, поскольку родители арендовали один из четырех домов в городе, которые вообще могли похвастаться наличием бассейна. Мучительными были и сновидения, которые внушала ему дочь Матильды, крайне заносчивая и насмешливая ученица. Даже в лучшие минуты их будущего брака он был не в состоянии рассказать ей об этом весело и непринужденно. Жуткие циничные замечания по поводу смерти его родителей в отстойнике… Мало-помалу страдания все усугублялись, перечень страданий, вызванных необъяснимой холодностью и пассивностью, отстраненностью, безучастностью, даже словно заранее просчитанной фригидностью его жены. Жгучий стыд до, во время и после первых визитов к шумным дамам в тихих домах. Несколько серьезных промахов на фондовом рынке, немало досадных оговорок в интервью на телевидении и в экономических журналах (пока он не потребовал согласовывать с ним каждое его слово и каждую фотографию). Все неожиданные неприятности последних недель в бизнесе… Однажды на приеме в кругу топ-менеджеров и топ-моделей он встал, особенно широко расставив ноги, однако с расстегнутой молнией на брюках. («Ваши воротца…» – шепнула ему на ухо с добрыми намерениями одна молодая журналистка, на что он громко ответил: «В мои воротца прыгает много зайчиков!») Что еще? Какие провалы, значительные катастрофы, тяжелые утраты (два близких друга погибли при восхождении на гору) могли сравниться с тем вопиющим, потрясшим до глубины души циничным обстоятельством, вдребезги разбившим проект CDV, так сказать, о бетонный пол Вселенной?

Изображение на экране стало четче. Шум утих, расчистился до отдельных групп частот, наводя на мысль о том, что происходит своего рода общение,– казалось, уже можно было уловить обрывки разговора. Затем все увидели объект, белый, круглый, медленно скользящий в мерцающем звездами космосе. Что-то вроде плоской суповой миски или гигантского диска, установленного на фюзеляже самолета с двумя реактивными двигателями, высокой посадкой напоминающими крылья летучей мыши. В толпе зрителей раздались первые смешки. Объективы телескопов, мощность которых была взвинчена за счет алгоритмов стоимостью в тридцать миллионов евро, приближая, увеличивали изображение. Синхронно усиливался смех зрителей. Наконец прибор визуализации, совершенно невероятным скачком преодолев внешнюю оболочку космического корабля, показал на командном мостике двух человек в пижамах с напоминающей утюг эмблемой на уровне левой грудной мышцы. Казалось, они, в свою очередь, пристально вглядываются в интерьеры виллы «Матильда». Тот, что поменьше ростом и немного полнее, с детскими или юношескими чертами лица, обернувшись к своему мрачному соседу со своеобразно заостренными и вытянутыми кверху ушами, громко и хорошо слышно для всех присутствующих сказал: «Мистер Шпук[87], похоже, у нас проблема!»… и слова его потонули в оглушительном, пронзительном гоготе, издевательском ржании, под которым было погребено все.

Позднее, в тот короткий промежуток времени, который еще оставался в его распоряжении, Рональд уже не мог сказать, как ему удалось так быстро протиснуться сквозь плотную толпу улюлюкающих гостей и беспрепятственно выйти из дома. Слышал он лишь собственные торопливые шаги по гравию подъездной дорожки, заставленной множеством машин. Несколько раз он на что-то натыкался в темноте, на крыло какой-то машины, столб, стержни, задел строптивый куст, толкнул в плечо парня в форме шофера, добрался до ворот своего сада, до узкой, темной дороги, прошел по ней метров двадцать, пятьдесят, как сквозь черный, пронизанный красными искрами туман, пока его не высветили фары приближавшегося сзади с ревом автомобиля, который, вскоре поравнявшись с ним, резко затормозил. Сильно выгнувшись вправо, Зильке-Марина распахнула переднюю пассажирскую дверь «ферруччи», и Рональд без комментариев второпях забрался внутрь, как механик-водитель танка на пути к сражению.

Лучше представим дело так, будто ничего не видели последней ночью в отеле «Скачущий олень», которую он провел рядом с обладающей мощной потенцией – как в делах, так и в сексе – Зильке-Мариной фон Мутниц, у нее на животе и на спине. Чтобы исчерпывающе объяснить его свободный полет через строительное ограждение в глубины Волчьего ущелья, достаточно, пожалуй, заключительного эпизода. В нем утром своего последнего дня в гостинице и вообще в жизни, пока Зильке плещется по соседству, в украшенной оленями ванной комнате, Рональд находит в мобильном телефоне своей спутницы текстовое сообщение от Манфреда, который благодарит ее за «решительные действия после мощного хакерского взлома проекта CDV» и обещает «солидный гонорар за окончательную обработку Р.». RIP![88], как любят выражаться человеки.

Прощальный взгляд на «ферруччи», теперь направивший блестящую красную носовую часть круто вниз, следовало бы бросить с той мчащейся к нему темной точки, к которой столь завороженно присматривалась, опустив стекло в машине, дама фон Мутниц в секунды, когда приближалась смерть. Только сокол-сапсан, предугадав, что «ферруччи» отклонится от курса, мог успеть в бешено ускоренном пикирующем полете добраться до визжащей и размахивающей руками Зильке. Поначалу выгнув крылья серпом, а затем плотно прижав их к похожему на торпеду телу, сокол ринулся прямо к открытому пассажирскому окну. Во Внешнем министерстве всегда старались находить способы спасать Наших и в тех случаях, когда клиент, или ездовое животное, погибал слишком внезапно, так что уже вряд ли представлялось возможным подготовить прыжок в кого-нибудь поблизости. Разумеется, среди земных живых существ (не считая некоторых дельфинов) человеки – наиболее приятные пристанища, даже если в сером влажном орехе их мозга под маленькой твердой оболочкой заросших шерстью голов ужасно тесно. За неимением такового в крайне затруднительном положении как минимум на несколько часов подойдет и еще более мелкий живой орган управления. Высокий пронзительный крик, вырвавшийся из распахнутого клюва сокола, едва тот коснулся кончиком крыла высунутой из окна головы Зильке-Марины, возможно, был криком боли ее гиперразума, внезапно втиснутого в мозг птицы. Ненадолго, пока не найден следующий, более комфортный приют, могло помочь наслаждение стремительным полетом – и взгляд назад, на огненный шар на дне ущелья.