Весьма энергично и все же учтиво, крайне обеспокоенно и с галантными извинениями Манфред выскочил из своего блестящего красного (и из-за Нас преступного) «ферруччи», чтобы позаботиться об обеих дамах, у елово-зеленого спортивного автомобиля которых на переднем правом крыле виднелась глубокая вмятина от совершенно не пострадавшего бетонного столба подземного гаража. Мы быстро помогли выйти из машины пудельку с черными кудряшками, в смятении державшейся за лоб рукой, украшенной множеством колец, а затем больших объемов и свирепого вида серебристой блондинке. Манфред заверил, что виной всему только он, в этом нет никаких сомнений. Как дамы себя чувствуют? Позволено ли ему будет уведомить врача, может ли он быть еще как-нибудь полезен или сделать что-то, что их успокоит? Само собой, он возьмет на себя все расходы, связанные с аварией, об этом и волноваться не стоит.
После того как Манфред еще несколько раз, мягко касаясь разных периферийных частей тел пострадавших, удостоверился в том, что те физически в добром здравии, он предложил уладить вопросы возмещения ущерба без привлечения докучливой полиции: спортивный автомобиль, который, похоже, еще вполне пригоден к эксплуатации, он лично доставит в мастерскую и отремонтирует там за свой счет. На это время он однозначно и немедленно предоставляет в распоряжение дам свой сверкающий «ферруччи», а как им управлять, с удовольствием подробно объяснит во время небольшого практического занятия по вождению, как только они в его квартире, возможно за чашечкой чая, вместе успокоятся и еще раз все обсудят.
Лишь когда они (как и ожидалось, дамам, казалось, свойственно забавное легкомыслие) и правда сидели в living room Манфреда, все с чашечками чая Earl Grey, смеси китайского черного листового и белого «Пай Му Тана», к которому для полного совершенства Манфред находчиво предложил каплю свежевыжатого лимонного сока, пострадавшие в аварии, но уже очень весело настроенные соседки догадались представиться. Они назвались Майке и Зильке – в многозначительной, многослойной манере!
Майке. Меня зовут Майке.
Зильке. А также Изабель.
Майке. А она – Зильке.
Зильке. А также Марина.
Манфред (в тишине своего черепа находясь в диалоге с Нами). Пуделек с кудряшками равно Майке-Изабель, Серебристый Блонд равно Зильке-Марина.
Майке. Мы…
Зильке. Медицинские сестры!
Майке. Преподавательницы йоги?
Зильке. А еще поварихи.
Майке. И парикмахерши.
Зильке. Стюардессы.
Майке. Или хостессы.
Зильке. Метрессы!
Майке. Лакомые плюшки!
Зильке. Финтифлюшки!
Майке. Это еще что за профессия?
Зильке. Под пару к плюшкам, как официант к повару!
Все это, заявил Манфред, ему крайне необходимо. Как же теперь было – для поднятия градуса веселья – не предложить немного стрегацотти (Зильке: но только каплю! Майке: и еще одну, пожалуйста, во вторую емкость!), а Нам при всех этих двусмысленностях Майке-Зильке-Изабель-Марины как же было не вспомнить Элеонору Альбертину Шевиньяр де Шавиньи, в то время как дамы все более расслабленно оседали с бокальчиками в дизайнерских креслицах и, бросая многозначительные или по меньшей мере неоднозначные взгляды на изображенные Иеронимом забавы, радовались предстоящим урокам вождения «ферруччи»?
Веселое повреждение кузова елово-зеленого английского спортивного автомобиля (экипажа, который вполне подошел бы Аде, доведись ей прожить на сто двадцать лет дольше – возраст детства и юности для таких, как Мы) порядком взбудоражило Манфреда. Кажется, он не слишком осознавал, каким элегантным образом пришел к полюбовной сделке с обеими бойкими дамами. Долго согревая ключ от их машины в горсти так, словно закрепленную на ключе серебряную хищную кошку в ее вечном прыжке нужно было заключить в утешительные объятия, он, сидя за столом на кухне, погрузился в самые приятные и сокровенные воспоминания. Именно здесь и сейчас Мы открыли глазок под самым большим углом, расширили его до размеров окна и наконец заглянули – рискуя, что Манфред обернется и с ущербом для своего душевного здоровья уловит очертания Нашего истинного облика, – в столь тщательно запертый до сих пор архив его памяти, а именно в сейф под названием «Сабина».
Интересовали Нас, безусловно, не столько мелочи и детали, сколько общее впечатление от тех семи недель, которые Манфред до сих пор берег как зеницу ока души, не давая Нам доступа к ним. На третий год его учебы в прискорбно тщеславном университетишке родного города действительно случилось так, что Сабина, безнадежно обожествляемая в школьные годы и в студенчестве маячившая разве что далеко на горизонте, позвонила в дверь его старой берлоги и буквально упала в его объятия. Она пребывала в сильном смятении. Мягким осенним днем она куталась в теплое зимнее пальто. Под ним на ней было что-то вроде ночной рубашки, на босых ногах белые кроссовки с незавязанными шнурками. Ее роскошные, черные, как у пантеры, волосы казались свалявшимися и спутанными, как щетина хотя и почти новой, но долгое время придавленной чем-то тяжелым метлы. Когда она подняла мокрое от слез лицо, он испугался, увидев размазанную губную помаду и фиолетовый синяк под правым глазом.
Она сбежала, просила убежища, хотела покоя и защищенности, она нуждалась в ком-то, кому могла слепо доверять. И в голову ей пришел только Манфред, добрый старый школьный друг, единственный в классе, с кем тогда уже можно было вести интересные разговоры (это какие? Он не припоминал ни одного).
Последующие дни, похоже, представлялись Манфреду на редкость нереальными, ведь его мозг и сейчас не в состоянии определить, к чему их отнести – к сказке, мечте, абсурдной реальности или буйным фантазиям. Белоснежка ест бутерброд с джемом и плачет за шатким столом у него на кухне. Героиня грез его втиснутой за парту ученической души трясет строптивые плексигласовые стенки душевой кабины в его узкой ванной комнате и открывает их, окутанная паром, когда он уже почти готов подскочить ей на помощь, – сияющее создание с эбонитовыми волосами, усеянное крупными блестящими каплями, черное, белое и малиново-красное, черное, как пудель (маленькая собачка), поднимающее длинную ногу, словно Манфреду следует (и он хотел) поцеловать протянутую ему узкую стопу. Пузырь со льдом на синяк, чай (у него нет, а, стоп, на дне жестянки залежались два мумифицированных пакетика) для согрева души, пылающие уши Манфреда терпеливо принимают все, что студентка-театровед, театрально драматизирующая собственную персону и обстоятельства, рассказывает ему о двух своих любовниках и еще об одном, третьем, настоящем драматурге, восхитительно неистовом, но немного склонном к насилию, как можно заметить по ее глазу.
Манфред делал уборку, ходил за покупками, готовил немногие блюда из своего репертуара, прибавив к ним два новых, хотя и сомнительных. В зеркальном салоне его мозга можно найти несколько обрамленных благожелательным отношением автопортретов, которые показывают Нашего героя (еще не в улучшенном Нами состоянии, что касается внешнего вида, зубов и привычек, но по крайней мере юного и стройного) совершающим исключительно джентльменские поступки, например неустанно протягивающим Сабине бумажные носовые платки, чтобы она могла утирать потоки слез, покупающим, страдая от неловкости, необходимый минимум женского нижнего белья и одежды в так называемом Pinky-Market или ежевечерне читающим вслух театральные пьесы из набора произведений классиков в коробке-футляре, подаренного ему крестной на двадцатилетие для повышения крайне низкого на тот момент уровня культуры. А еще они с давней школьной подругой, большой любительницей зрелищ, часто смотрели по вечерам американские фильмы и играли в шахматы, заканчивая со счетом 6:6, поскольку Сабина имела обыкновение двигать фигуры то очень невнимательно и по-детски, то с прямо-таки дьявольским мастерством.
В конце многонедельного пребывания в убежище, очень личные девчачье-розовые лубочные картинки которого Манфред до сих пор успешно скрывал от Нас в памяти, как маленькую сокровищницу (или табернакль гениталий – Мы смутно припоминаем обычай перед военным столкновением ампутировать свои органы размножения и прятать их под замок, но не знаем, что это – вызванная грезами аберрация или устрашающая традиция на ХЫТЕМ!НЕРИИ… щели… бледный свет, проникающий сквозь обычно непроницаемые шторы ослепления), как бы то ни было, в конце пребывания в убежище Манфред получил неплохие базовые знания в области драматургии человеков (сам прочел вслух десять театральных пьес), а еще, к сожалению, множество мучительных своеобразных подробностей семейной и любовной жизни Сабины. Он старался, подобно хытем!нерианскому воину, запереть свои гениталии в дальнем хранилище, поскольку Сабина постоянно у него на глазах выходила из душевой кабинки или направлялась туда, а то и надевала или снимала в любом месте его тесного жилища стыдливо приобретенную им девчачью одежку. Будто желая подвергнуть его еще более суровому испытанию, Сабина настояла на том, чтобы спать в кровати рядом с его утешительным, еще совершенно плоским и худым телом (если бы только он мог засунуть в хранилище и свой умоляющий мозг).
В конце концов как-то ночью в дверь затрезвонили, поднялся жуткий тарарам, по хлипкой, видавшей виды входной двери молотили что есть мочи и кричали сквозь нее. Несомненно, это был нетрезвый сочинитель пьес и агрессивный любовник номер три, пронюхавший, где скрывается Сабина. Драматично заснятые на черно-белую пленку и сумбурно смонтированные эпизоды в памяти Манфреда показывают, как он сбрасывает с себя одеяло рядом с перепуганной Сабиной. Вот он в сомнительном виде уже стоит босиком в коридоре, в то время как сочинитель пьес продолжает вопить и барабанить кулаками в дверь. Наконец цепочка замка падает, и многострадальная дверь распахивается. Манфред и облаченный в черную кожу, словно замаскированный черной разбойничьей бородой, в надвинутой на глаза черной кепке пьяный драматург, чье пузо под расстегнутой курткой из свиной кожи обтягивает черная футболка, стоят прямо друг против друга и спустя миг оцепенения осознают с почти одинаковым изумлением, что у Манфреда в правой руке внушительный разделочный нож, который он вытащил из деревянного блока, проходя через кухню.
У господина в черном есть выбор: продолжать шуметь, и тогда он, Манфред, намеревается вызвать полицию, либо попытаться зайти в квартиру, рискуя быть разделанным на филе («напороться на это лезвие!»), объяснил Наш герой, судя по записи в его памяти, поразительно спокойным голосом, почти как если бы Мы уже тогда без труда могли его защитить, передав ему во владение Малую Лупу Времени.
Теперь черный драматург, внезапно, казалось, протрезвев, выбрал третий, не предложенный ему вариант: безмолвно удалиться. Однако через несколько дней исчезла и Сабина. Неделю спустя недалеко от городского театра Манфред – испытав ощущение, будто его ударили под дых, – заметил ту, которой он в течение семи недель давал приют, рука об руку с ночным дебоширом. Тот, увидев Манфреда, остался, похоже, абсолютно невозмутимым, а Сабина на ходу дружелюбно махнула рукой с другой стороны улицы.
Нашему клиенту не облегчило ситуацию то, что одной особенной ночью Сабина, опустошив в убежище бутылку белого вина, затянула Манфреда в свою хмельную плавильню. Другой ночью, незадолго до исчезновения, у нее, вероятно, появилась в некотором роде парадоксальная гигиеническая потребность, потому что, едва выскочив из душа, она слегка приподняла одеяло Манфреда и принялась языком вычищать его пупок, в то же время проникновенно целуя самого Манфреда своей седалищной частью. Это событие, пережившее тысячи показов во внутреннем кинотеатре Манфреда, пока изображение не сделалось полностью неправдоподобным, не перекрылось шумами, не стало расцарапанным и зернистым, как на старой целлулоидной пленке (порой Мы с удовольствием вспоминаем ту или иную забытую технику обработки негатива, применявшуюся человеками), видимо, тоже способствовало тому, что Манфред сбился с прямого пути своих учебных планов и бесконтрольно произрастал, как сорняк, сам по себе, тихо и бесполезно, пока в нем не приземлились Мы, не имея в виду именно его.
Декарт въехал в заснеженный Ульм тоже довольно-таки окольными путями. Он уже больше месяца жил в городе, когда, увидев плывущую по воздуху снежинку, подумал об астрономе Кеплере. За это время он еще раз наведался в стоящую у ворот лагерем армию баварца, чтобы узнать, что они простоят там еще долго, стойко перенося все трудности и накапливая силы, прежде чем двинутся в Прагу против пфальцского наглеца. Таким образом, молодой Картезий мог и дальше наслаждаться жизнью праздного аристократа в городе, где он – благодаря Нашему выбору жилья на постой – был защищен от одного из неудобств, которые ненавидел больше всего, а именно от зимнего холода. Вместо того чтобы замерзать, как оставленный про запас кусок дичи, в армейской палатке в чистом поле, он имел возможность с комфортом предаваться своим любимым занятиям, то есть долго и основательно размышлять и обмениваться мнениями с близкими по духу людьми, с коими он надеялся легко завязать отношения с помощью рекомендательного письма оранца. Впервые въехав в город, Мы сразу же ненавязчиво направили его и его лошадь (настоящую, животного происхождения) к одному постоялому двору вблизи богадельни и городской стены.
Картезий воображал, что к этому скорее неприметному, но окруженному мощными стенами постоялому двору с просторной конюшней его привело нечто подобное врожденному представлению о домашнем гнезде. Однако этот дом Мы знали как весьма прочное и хорошо утепленное здание по миссии, которую выполняли на двести шестьдесят лет позже современного ему времени в человеческом летоисчислении, а еще знали: поблизости, что удобно, живет учитель арифметики Иоганн Фаульхабер, тот, кому предназначалось одно из его рекомендательных писем.
Там и сям можно было увидеть вырезанную на деревянных балках и высеченную в некоторых камнях фразу «Ulmense sunt mathematici»[31]. Возможно, поэтому ульмцы не умели проносить в ворота длинные балки[32], но в хрониках Внешнего министерства зафиксированы за три столетия пять миссий в этом городе-лабиринте с увенчанными остроконечными фронтонами фахверковыми домами, сгрудившимися вокруг круто устремленного вверх собора, будто цыплята вокруг суровой серой наседки. При этом Мы не следовали монотонной логике течения времени, принятой у человеков. Ведь о том, что времена, якобы следующие одно за другим, те мириады отрезков, которые, как сантиметры на измерительной рулетке, заполняют большую хронологическую ленту, могут отделяться друг от друга и перемешиваться в вихре, словно руками гигантского жонглера, однажды ясно написал и Декарт: «Всякое время жизни может быть поделено на бесчисленное количество частей, из которых каждая никоим образом не зависит от других». Так обстоит дело с человеческим временем для любого из Нас. А значит, нигде в хрониках человеков не упоминавшуюся гениально-безрассудную портниху Карлу Лагентрой, впавшую в безумие в год Французской революции, Мы посещали, лечили и умиротворяли в этом запутанном городе спустя долгое время после того, как пеклись о так называемом Эйнштейне, который с двадцатых годов их так называемого двадцатого века значится во всех энциклопедиях и вошел в Золотую книгу Внешнего министерства как необычайно опасное, но вместе с этим и необычайно элегантно завершенное дело.
У Декарта Мы, впрочем, ощущали ту же неукротимую умственную энергию, что была и у ульмского малыша Альбертля Эйнштейна, пришедшего в этот закрытый на засов мир в один солнечный пятничный полдень 1879 года по летоисчислению человеков с таким мощным кубовидным затылком, что врач еле успокоил молодую мать. Внешнее министерство встревожилось лишь пятнадцать лет спустя, когда мечтательный интеллект находящегося в пубертатном периоде Эйнштейна обогнал световой луч, так что портрет несносного ульмского подростка вдруг мелькнул в одной из самых спокойных медитативных зон Красшгатхора. Для человеков такое можно сравнить только с мальчишеской выходкой, когда солнечный луч, отраженный в карманном зеркальце, или юркий луч лазерной указки надоедливо шмыгает, мигая, в почтенных высших сферах какого-нибудь церковного собора или важного заседания кабинета министров, проникнув сквозь метровой толщины стены считавшегося абсолютно надежным бункера без единого окна, сквозь оболочку из Другой Материи, в которую Мы замкнули мир Декарта и его соплеменников.
Именно о таких оболочках скромного ансамбля планет, вращающихся вокруг земного Солнца, большинство из которых абсолютно непригодны к использованию и наказаны в высшей степени своеобразным, суровым климатом, вскоре часто заходила речь в разговорах Фаульхабера с Картезием. Учитель арифметики жил в узком, но высоком доме, где по низким этажам, подобно визжащим метеоритам и блуждающим малым кометам, вихрем носились дети, по меньшей мере дюжина. В полукруглой комнате, где шагу негде было ступить из-за книжных стеллажей и трех больших загроможденных рабочих столов, математик сидел, словно паук в паутине своей учености и одержимости мастерить (судя по всему, он со страстью конструировал модели осадных орудий и противостоящих им оборонительных сооружений, будто играл в шахматы с самим собой). У вошедшего юноши, который показался ему скорее солдатом, чем коллегой-ученым, он сразу же осведомился – поскольку у того были недурная шпага и рекомендательное письмо от великого военного гения княжества Оранж, – известно ли ему имя учителя фехтования Лудольфа ван Цейлена.
–Я посетил знаменитую могилу ван Цейлена, – ответил Декарт, – когда был в Лейдене у его бывшего ученика Снеллиуса.
–И на надгробном камне действительно выбиты все тридцать пять знаков после запятой, которые он вычислил? – поинтересовался учитель арифметики, а его карие глаза под необычайно выпуклым лбом смотрели на приезжего юношу испытующе.
–Лудольфово число, да, тридцать пять знаков приближения по верхней границе, тридцать пять знаков по нижней границе, внутри круга, а по окружности выбиты средние значения этих тридцати пяти знаков.
–Сколько вы можете назвать по памяти?
–3,1415926535.
–То есть десять после запятой, ага. – Теперь Фаульхабер выглядел дружелюбнее и, пощипывая бороду, казался удовлетворенным. – Возможно, вы знаете, что меня называют немецким Архимедом? У меня тут есть интересный листок – скажите, вам это знакомо?
На латыни он говорил коряво и с ошибками, но объясниться мог. Он резким движением положил перед Картезием чертеж, на котором в правую дугу окружности вонзался треугольник, острием направленный влево, как наконечник стрелы в мыльный пузырь. Кончиком пальца Фаульхабер постучал по линии, соединявшей точки пересечения сторон треугольника с окружностью.
–Одна из квинтильонов сторон, – невозмутимо сказал молодой солдат.
–И каким образом мы ее вычислим?
Но Фаульхабер, наполовину поднявшись, уже улыбался. Cпинку его стула из темного дерева завершали резные мужские головы размером с кулак, и мужчины эти были, вероятно, далеко не дубиноголовы, однако головы крайне мало походили на античных ученых, какими те в свое время являлись Нашему взору (двое из них не сказать чтобы платонические клиенты).
–Из четырех вычтем длину стороны многоугольника с половинным числом вершин, извлечем квадратный корень…
–Merci bien[33], достаточно, юный коллега, gratias ago![34] – Теперь Фаульхабер, стоя в полный рост за своим столом и сияя от радости, положил на лист с нарисованной дугой окружности маленькую книжечку. – Я хотел бы подарить вам этот небольшой труд и попросить, коли задержитесь в городе подольше, рассказать мне о вашем впечатлении.
На обложке значилось «Cubicossischer Lustgarten»[35], и с этого сборника математических задач, вышедшего из-под пера учителя и с благодарностью принятого Картезием, началась череда занимательных совместных занятий математикой, где они изъяснялись на невыразимом смешении исковерканных латыни, немецкого и французского языков, понять которое даже Нашему брату было нелегко.
С тех пор как Нам довелось глубже заглянуть в сладостные муки Манфреда, сложные и запутанные, как кубические уравнения, Мы больше сочувствуем ему, когда он сталкивается с живой Сабиной в лабиринте улочек своего города, напоминающего, на Наш взгляд, как старый Ульм, так и лабиринт для лабораторных крыс. В конце концов, ночная сцена с разделочным ножом внушала уважение, и, невзирая на то, что в поисках Нам теперь, похоже, не пройти мимо давней школьной подруги, похожей на Аду, Мы склонны немного помочь Манфреду продвинуться в отношениях с ней, хотя гласисы, сторожевые башни, бастионы и редуты, воздвигнутые ею вокруг себя, чрезвычайно впечатлили (и раззадорили) бы создателя фортификационных сооружений Фаульхабера.
Только что забрав после ремонта благородный темно-зеленый старый спортивный автомобиль Майке-Изабель и Зильке-Марины, Манфред припарковался у чайной лавки, куда Мы с некоторых пор отправляли его покупать особые сорта чая, чтобы оттачивать и успокаивать его ум (буде таковой имеется), и тут вновь столкнулся с Сабиной.
Каждый раз, подумали Мы с новым для Нас чувством эмпатии, она заставляет его врезаться в себя, высокую скалу, потому что наверняка может рассчитывать на его собачью преданность и безмолвное половое возбуждение. Ее взгляд, забавляясь, остановился на коричневом, с золотой надписью пакете с изысканными teas[36], а его – скользнул по ее высокой фигуре в серо-голубом пуховике до ладоней, помогавших друг другу освободиться от алых митенок из звериной кожи, так что вскоре правая обнаженной и немного semifreddo[37] скользнула в его правую, словно лебедь, который решил недолго отдохнуть на куске возбужденного дерева.
–Поразительно: ты пьешь чай, – спокойно заявила она.
–Когда пьешь чай, изощреннее мыслишь, – заверил он, потрясенный собственным ответом.
–Когда программируешь, скажем, CARTESIO.
–Например.
Сабина кивнула, будто его слова произвели на нее впечатление. Послезавтра вечеринка у них дома, на вилле «Матильда», названной в честь ее покойной матери и только что отреставрированной ею и помешанным на архитектуре Рональдом, который будет действительно очень рад, если Манфред придет. Несколько сказанных ею далее фраз никак не отозвались в мозгу Нашего клиента, коего мало интересовала фрау Матильда. Его внимание странным образом сосредоточилось на левом уголке губ Сабины. Но стоп, ей опять что-то от него нужно: как он мог понять из приглашения, которое она отправила ему почтой, оно распространялось и на сопровождающее лицо.
–Я приду с хорошей подругой, – сказал он, останавливаясь у зеленого спортивного автомобиля, до которого они как раз добрели.
–Опять потрясная машина! Но на этот раз со вкусом, олдтаймер, очень элегантный, – сказала Сабина, переключая на зеленую железяку свое изумление от того, с какой скоростью Манфред сумел организовать себе дамское сопровождение.
–Ну, я же все-таки скорее степенный, – заверил он на прощание.
Отъезжая задним ходом и тем самым неосмотрительно быстро осаживая высокомерие Сабины, однако бдительно ведомый Нами, его автопилотом, он принял два интересных решения. Во-первых, он предоставит обеим веселым соседкам возможность подольше поездить на восхищающем их «ферруччи», поскольку этот спортивный автомобиль – приятное ретро и он прекрасно может им обойтись. Во-вторых, он предложит Майке-Изабель сопровождать его на вечеринку. Курчавая, как пудель, экзальтированная и предпочитающая носить черную кожу, она казалась Нам более эпатажной и тем самым больше подходила для того, чтобы привести в замешательство аристократку Сабину. Довольный, Манфред слегка коснулся педали газа, и деревянный руль заскользил в его пальцах. Он купит себе спортивные перчатки.
В связи с его страстным увлечением экологически вредными автомобилями посреди городка, который подвергает воздействию ядовитых транспортных выбросов даже самое младшее свое потомство, Мы вспоминаем – чисто теоретически, без всякой надежды на быстрое продвижение человеков в этом вопросе —
Пятое цивилизационное требование:
Планету оставляют в том виде, в каком нашли! Любая цивилизация, желающая оказаться достойной прыжка в сферу Высших цивилизаций, обязана перед этим привести населяемую ею до сих пор планету в первоначальное или равноценное этому состояние, надежно, по крайней мере на десять поколений каждой высшей и тем самым ответственной за порядок в общепланетарном пространстве формы жизни. (Биоэкоусловие.)
От матери Матильды на одноименной вилле явно осталось не слишком много. На юго-восточной окраине города возвышалось здание, или бывший частный домик, перестроенный и расширенный в своего рода вычурном андалузском стиле, белоснежный, с громадными окнами, круглым флигелем-эркером (отсылка к средневековой оборонительной башне), поставленный на платформу из светлого камня, которая переходила в сияющую сапфировой синевой лужу для плавания (очевидно, с подогревом, поскольку на зимнем холоде она исходила паром, словно в насмешку над пятым квалификационным требованием) и дальше в идущую под уклон лужайку, где скованно застыли в античных позах несколько освещенных прожекторами скульптур. Внутри все блистало бело-золотой роскошью. Преобладали мрамор, стекло, нержавеющая сталь и черная кожа. Обширные, преимущественно огненно-красные и цвета морской волны полотна без каких-либо различимых на них предметов служили фоном для толпы приглашенных гостей, непринужденно разбредшихся по анфиладе комнат. В небольшом количестве, но повсюду попадались украшения к Christmas – золотые шары, серебряные еловые ветки и тому подобное,– но никаких седобородых шоколадных дедов и лосей, тянущих сани с наваленными на них пакетами (то, что удивительным образом трогает Нас, возможно, потому, что человекам доставляются дары или что эти Christmas-создания, как говорят, небесного происхождения). Вообще, этот праздник X-mas представляется Нам довольно важным, ведь он основан на том, что значительная часть человеков, похоже, верит, будто непостижимый БХОГ!Г вселился в одного ближневосточного младенца и постепенно вырос в человеческое существо, полное мудрости и любви, которое сами же человеки и прикончили, едва ему исполнилось тридцать. Таким образом, понимаешь, на какую безжалостную самокритику в принципе способна эта цивилизация.
Высокий, усатый Рональд, приветствуя Нас, стоял, широко расставив ноги, как капитан на своем мостике. Хозяйка дома Сабина надела платье бронзового цвета, не сочетавшееся с его темно-синим костюмом. Оба вели себя так, будто безумно счастливы принимать у себя Манфреда, которого Мы засунули в черный костюм, сшитый на заказ, и ручной работы обувь, и весьма впечатлены его спутницей. Мы предполагали, что Майке-Изабель предстанет в обтягивающей черной коже, как фривольный X-mas-ангел спасения плоти, но она появилась в элегантном пальто из серой ткани, под которым обнаружился блестящий красно-фиолетово-багряный костюм. Тем не менее он так плотно облегал ее фигуру, что навевал мысль о пышном цветке пиона, особенно пялившемуся на нее Рональду и его собратьям по полу.
На Сабину, которую Мы хотели лишить покоя, пионовое обаяние Майке-Изабель тоже оказало желаемое воздействие, поскольку весь вечер она то и дело подходила к Манфреду, чтобы подлить ему в бокал шампанского, обратить его внимание на особые деликатесы шведского стола, найти ниши, где можно было обмолвиться словечком без свидетелей. Давно ли он знаком со своим диким пионом, этой бывшей стюардессой, которая теперь диверсифицируется (так представлялась всем Майке)? Не слишком ли она, на его взгляд, агрессивна, не слишком ли, так сказать, телесна?
Когда около сотни гостей (девяносто три) собрались и разговорились, Рональд произнес речь, для начала сердечно поблагодарив своих друзей, в том числе многих инвесторов его дерзких проектов. Так же как его родители Дейзи и Закария Мэкинсон с мыслью о чистоте заложили основу концерна «Cleansmile», начав с хорошо продуманного придорожного туалета, он и его чудесная жена Сабина используют капитал концерна как основу для множества духовных и технологических инициатив, где речь идет как о защите, так и о дальнейшем развитии индустриальной и биологической базы человека. В органической связи с историей семьи диапазон этих инициатив простирается от не требующих воды, доступных по цене и производящих полевые удобрения туалетных кабинок для развивающихся стран до зеленых спутниковых технологий (интегрированный сбор космического мусора). Благодаря креативным инвестициям оказалось возможным связать и несовместимые, казалось бы, далекие друг от друга области. У них внезапно обнаружилось более глубокое родство и большие возможности для синергии. Они наглядно демонстрируют истинные, чистые источники человеческого существования, и «Cleansmile» значительно усиливает их действие, обеспечивая их взаимопроникновение. В пример можно было бы привести молекулярную биологию, сфокусированную на возникновении на Земле нас как живых существ, и астрономию, которая дает нам понять, что мы, в конце концов, существа космоса и звезд. Он пока не хочет и не имеет права раскрывать слишком много, но уже сейчас может оповестить о намеченной на будущую весну презентации уникального проекта, который, сочетая в себе технологию искусственного интеллекта и астрофизику, обещает не меньше чем совершенно новый взгляд в глубины Вселенной. Есть много веских причин, почему эта презентация пройдет здесь, на вилле «Матильда». Во-первых, хотелось, как и сегодня вечером, вспомнить о матери Сабины, чей маленький дом перевоплотился в это здание, которое ей наверняка понравилось бы. Поскольку по натуре она была хоть и простой, но тоже щедрой и очень гостеприимной. Правы те, кто видит в трех филиалах химчистки под ее управлением, как и в предприятиях Мэкинсонов, один из чистых источников концерна «Cleansmile», хотя он, Рональд, и его дорогая Сабина, когда встретились здесь, в этом городе, старшеклассниками, думали на самом деле о чем угодно, но не о совместном управлении чистым предприятием мирового масштаба. (Дикое ржание мужской компании на западной стороне шведского стола.)
Короче, чтобы еще раз с благодарностью вспомнить о первоистоках всех их совместных предприятий, большая презентация и пройдет весной здесь, в этом древнем и богатом традициями университетском городе Р. И поскольку уже сейчас параллельно с окончанием строительства виллы «Матильда» мы отмечаем, так сказать, праздник стропил технологического проекта в области астрофизики, о неслыханных масштабах которого он пока не может сказать здесь ни единого слова, ему, по крайней мере, позволено поднять тост за один из важнейших столпов этого начинания, за ту, кого ему, собственно, представлять гостям и не нужно, так как все ее знают благодаря ее энергии, ее дальновидности и прорывным выступлениям в средствах массовой информации: министр по научным исследованиям от Германии при Европейском Союзе, госпожа профессор, дважды доктор Зандштрём!
Все подняли бокалы и обернулись к выступившей вперед высокой и мощной, как маяк, Зандштрём в переливающихся наподобие ящеричной кожи зеленых одеждах, в очках с синей оправой и светлым пучком соломы на начальственной голове. Поскольку Рональда и Сабину Мы почти наверняка могли вычеркнуть из круга подозреваемых, похожая на валькирию министерша теперь оказывалась в центре Нашего внимания, которое по-прежнему привлекал еще разве что Аксель. Однако, вопреки Нашим ожиданиям, на вечеринке он не появился, хотя от самого Рональда Мы узнали, что он активно общается с парочкой «Cleansmile» и играет решающую роль в большом весеннем проекте.
–Он живет крайне замкнуто, прежде всего, по состоянию здоровья, – заверил Нас хозяин дома в темно-синем костюме, сразу же после своего выступления подойдя – и возбудив этим некоторое внимание – к Манфреду и флуоресцирующей всеми пионовыми красками Майке-Изабель.
Последняя, похоже, его прямо-таки заворожила. Его большие глаза буквально выкатывались через гласис усиков ей навстречу, и она, со свойственной ей напудренной и покрытой лаком невозмутимостью, казалось, была вовсе не прочь поймать их в своем декольте.
Этим вечером Сабина, похожая на мерцающую бронзовую статую с аурой античной неприступности, в одной из ниш, в кои она умело ухитрялась заводить Манфреда, говорила о человеческом теле как таковом столь отстраненно, что Мы, кажется, поняли, почему окуляры ее мужа стремились как можно глубже затеряться в лепестках пиона Майке-Изабель. Манфред, все еще не избавившийся от адекватной реальным обстоятельствам половой печали (Мы до сих пор так и не решили, на кого стоит позволить ему запрыгнуть, но время пришло, пока он не причинил себе серьезного вреда), однако в общем и целом раскрепощенный благодаря жизнерадостным беседам с Майке-Зильке-Мариной-Изабель, захотел удостовериться, что она намекает на меланхоличное пресыщение всеми плотскими радостями. Сабина коснулась двумя пальцами стеклянной вазы, стоявшей в нише на уровне ее глаз. Стебли орхидей в вазе неприятно напомнили Манфреду об объектах в террариумах их общего одноклассника Акселя.
–Восхищение заканчивается перверсией, а перверсия – пресыщением, – сказала она так, будто это напрямую связано с оптически увеличенными стеблями орхидеи за стеклом, а она, как богиня, облаченная в защитный металл, спустилась сюда лишь затем, чтобы об этом возвестить.
–Может, это просто усталость, – возразил Манфред по собственной инициативе (у него случаются креативные моменты).
Растрогавшись, Сабина собиралась подойти к нему ближе, но ее перехватили другие гости.
Немного погодя, спустя два бокала шампанского, которыми Мы, не скупясь, одарили Манфреда, чтобы поддерживать его в бодром и непринужденном состоянии для новых контактов, Сабина подошла к нему опять. Однако к нему только что вновь присоединилась и Майке-Изабель, тоже на два бокала веселее, чтобы заверить, как грандиозно было с его стороны предоставить им с Зильке-Мариной и дальше пользоваться «ферруччи». Теперь они и к клиентам ездят чаще (медицинские сестры к пациентам, стюардессы к пассажирам), а те приходят в неописуемый восторг от ревущей роскоши спортивной машины и после этого совсем по-другому раскрепощаются.
–Если речь об усталости, то возникает вопрос, это о находящемся в теле разуме или только о самом теле, – объяснила бронзовая Сабина, чье физическое великолепие в афиноподобном одеянии (в глазах человеческого существа Манфреда) затмевало хотя и пионически усиленные костюмом, однако слегка чересчур броские прелести хостессы-стюардессы Майке. – Но в программе «CARTESIO» я еще раз обратила внимание на то, как тесно связаны между собой тело и разум.
Сам Декарт предполагал наличие тесной связи и потому указывал, что разум не просто управляет телом, как кормчий кораблем, вспомнил Манфред, слегка удивившись собственным познаниям.
Взаимосвязь явно не простая, отозвалась Сабина. Возможно, однако, разум ощущает себя орлом в клетке.
–Или дикой обезьяной! – вставила замечание Майке-Изабель, тряхнув черными пуделиными кудряшками, рассыпавшимися по ее голым плечам. – Или кроликом в удаве!
Пока Манфред и Сабина пытались мысленно проникнуть в суть этих глубоких сравнений, к их компании подошел Рональд в сопровождении министерши Зандштрём. Ее мощная переливчато-зеленая фигура притягивала Нас в той же степени, в какой Манфреда – пугала. Позволительно ли Нам сквозь темную завесу ослепления предположить, что жэн!шщщ!ины у Нас на родине столь же внушительного роста?
Неожиданно Рональд представил профессора, дважды доктора Зандштрём еще и как родную тетю Акселя. А значит, Мы внимательно присмотримся к ней по двум веским причинам. Следовало бы подробнее изучить загадочный большой проект парочки «Cleansmile», в котором профессор и дважды доктор принимала существенное участие. Но по причине ее родства, генетической близости с Акселем, вызвавшим тревогу, возможно, одной своей гениальностью, подозрение внушает и сама ее валькироподобная мощь. (И все же именно погрешность террестрической посадки делает Наши миссии столь привлекательными!)
Мадам Зандштрём выразила радость, когда ей представили Манфреда как необычайно талантливого программиста, способного обучать компьютеры определенным навыкам наравне с ее племянником. Жаль только, отметила она, что все еще слишком мало женщин посвящают себя этой специальности.
Когда Сабина непринужденно сослалась на свою историческую двойняшку Аду Лавлейс, Мы, почти полностью отключив Манфреда, довольно близко придвинулись к могучей переливающейся даме и в ответ на ее вопрос (от природы она была мощным физиком с глубоким пониманием количественных показателей) очень точно описали, как Ада Лавлейс к сделанному ей переводу эссе итальянского математика Федерико Менабреа о большой Аналитической машине Бэббиджа (так никогда и не построенной) добавила приложение, текст которого был втрое длиннее самого эссе и содержал подробное руководство, как чисто механически машина может вычислять числа Бернулли, – таким образом, первую тщательно изложенную в письменной форме компьютерную программу. Министерша со сверкающими глазами ящерицы за очками в синей оправе восхитилась способностью Манфреда наглядно объяснить ей программу Ады, но (пока) не позволила уговорить себя хоть как-то намекнуть на природу таинственного исследовательского проекта, о котором так интригующе возвестил Рональд. В результате Мы сконцентрировались на том, чтобы, задав ряд скромных, тактичных вопросов, больше узнать о жизни и крайне важной многогранной деятельности министерши Зандштрём.
Вновь включившийся Манфред ужаснулся той близости, что Мы создали между ним и превосходящей его ростом и весом дамой. Однако он был очень вежлив и не отпрянул от возбужденных изумрудно-зеленых выпуклостей, даже когда мадам Зандштрём по-свойски ухватила его за плечо, словно собралась продегустировать добротный стейк.
В этот вечер, когда был анонсирован проект, незадолго до полуночи хозяева дома еще раз встретились с Манфредом и его развеселой Майке у стеклянной двери к дымящейся луже бассейна.
–Я хотел бы дать вам кое-что с собой, – сказал Рональд Нашему клиенту, протягивая ему конверт. – Это небольшой привет от нашего общего друга Акселя. Очевидно, это как-то связано с программой «CARTESIO».
–Картезио? – спросила Майке, нескромно хихикая.
–Приложение для чата о Рене Декарте, – крайне нелюбезным тоном объяснила Сабина.
Мы с удовлетворением отметили, как трудно ей отпускать Манфреда с его радостно-чувственной спутницей.
–Декарт? А, тот парень с маленькими буквами!
–Маленькими буквами? – Рональд насмешливо разглядывал курчавую, как пудель, Майке, которая в эту минуту обнаружила, что стоит уже в своем сером пальто, но по-прежнему с бокалом шампанского в руке.
–Ну да, все эти маленькие a, b и c, начальные буквы, детские игрушки,– вздохнула Майке, доверительно передавая Рональду бокал.– И только в самом конце становится по-настоящему интересно с таинственными незнакомцами x, y и z.
Зимнее настроение и белизна виллы вновь переносят Нас в тот заснеженный ноябрьский день 1619 года, когда Картезий вернулся домой после краткого посещения точно так же занесенной снегом армии у ворот города. Вечером он был приглашен на ужин к Фаульхаберу, о чем не стоило бы и упоминать, если бы не драматические последствия этого ужина. Немецкая еда (шпецле[38] и свиная лопатка, окорока и клецки, корнеплоды, пудинг и мусс) и белое рейнское вино, на которое Картезий налег совершенно вопреки обыкновению, побудили его совершить более короткую освежающую прогулку по снегу, чем он намеревался. Он ощущал в сознании сильную качку по эллиптической траектории, а мысли его плясали, как орава детей Фаульхабера вокруг мебели, книг и моделей его нового друга. Сосредотачивала и не давала им (детям и мыслям) разбегаться только хозяйка дома, мадам Фаульхабер, которая подобно шагающей крепости (крепость! Очевидно, на образ неприступных фортификационных сооружений Картезия навели модели учителя арифметики) шествовала по этому странному многоярусному дому (в сущности, вертикальному варианту той вытянутой в длину квартиры, где жила семья Акселя). Уверенностью в себе, внутренним спокойствием, аристократизмом мадам Фаульхабер столь пугающе напоминала графиню Элеонору Альбертину, что Декарт всегда испытывал большое облегчение, когда она выстраивала в ряд все свои непоседливые метеоры и уводила за собой, как шлейф кометы, вниз на кухню и в спальни, чтобы он и учитель арифметики могли еще немного пофилософствовать. В этот вечер Фаульхабер проявил себя не столько великолепным коссистом[39], сколько фанатичным каббалистом и мистиком, кем он тоже был, к огорчению всегда здравомыслящего Картезия. Он опять говорил об апокалиптических числах и избранниках, коих Господь назначил их толковать. Возвращался он и к своей роли в ульмском споре вокруг ужасной кометы, полемике, которую он сам развязал своим трактатом «Fama siderea nova»[40].
Gaudet aberrare mens tua, твой ум рад заблуждаться, necdum se patitur intra veritatis limites cohiberi, он страдает, когда ограничен пределами истины, возразил Картезий, чтобы тут же, по требованию скорее развеселившегося, чем раздраженного Фаульхабера, изложить собственные принципы: le premier était de ne recevoir jamais aucune chose pour vraie, то есть первое – никогда не принимать за истинное ничего, что я не признал бы таковым с очевидностью, que je ne la conusse évidemment être telle…
И вот он, испытывая одновременно смятение и облегчение, пришел в свою комнату в половине одиннадцатого вечером десятого ноября. В полном одиночестве он направлялся непосредственно к нулевой точке системы координат, названной позднее в его честь. Эпицентром его духовного потрясения была лишь эта простая съемная комната, которую похожая на сахарницу кафельная печь, высотой ему по грудь, нагрела сверх обычного, так что ему казалось, будто он в пекарне. Потрясающе уютная атмосфера, тепло и безопасность, утешительная мысль о том, что белые льдины дрейфуют по Дунаю и время от времени с глухим грохотом сталкиваются во мгле где-то очень далеко от него, – все это способствовало тому, что Декарт все больше успокаивался, и расслаблялся – и думал, – и видел сны. Таким образом, чтобы разжечь критическую массу в мозгу Картезия, и нужно-то было лишь двадцать два градуса по Цельсию между платяным шкафом, узкой кроватью, деревянным столом и дубовым стулом. Для Внешнего министерства, распорядившегося внедрить Нас в дело, эта простая комната была одним из самых опасных мест в мире, хотя век вокруг этой тихой каморки грозил погрязнуть в огне и войнах, в крови и пепле, алчности и убийствах. Возможно, какой-нибудь тайком вынесенный из запасников и установленный в соседней комнате аппарат с фонограммой, передавая сквозь стену великую успокоительную музыку той эпохи, сумел бы расслабить мыслительную мускулатуру Декарта, болезненно возбужденную и еще сильнее раздраженную дискуссией с учителем арифметики. Вот только в Ульме тех дней, наглухо закутанном в белое, еще не возносились в воздух плотные ковры звуков, сотканные каким-нибудь Бахом, Генделем или Вивальди (среди них нет ни одного клиента, только первый временами представлялся опасным, но, подобно Нашему Иоганну Фаульхаберу, его достаточно отвлекала огромная орава детей), и во сне Картезий видел сначала только сухие таблицы, а затем узкую серебристую дорожку или мостки, с которых его грозил смести ураганный ветер. Он укрылся в мрачном дворе какой-то церкви. Там к нему подошел некто, желая передать ему для успокоения счеты. При передаче они превратились в спелый арбуз с экзотическим ароматом. Картезий взвесил арбуз в левой руке: тот оказался тяжелым, долго не удержать. Однако его внимание привлек кто-то, в темноте едва различимый, какой-то ощутимо сильный и своевольный человек или сущность, которая немного погодя прохладной мягкой рукой (кого же она напомнила?) забрала у него груз.
Через мгновение во тьме сверкнул серебряный клинок, и в руке у Декарта вместо тяжелого плода возник большой его кусок, аккуратный поперечный срез, вспыхнувший красным, словно раскаленный уголь. Темные семена в сочной мякоти странно двигались, все удаляясь от центра, так что, вместе взятые, образовали у корки геометрическую фигуру – шестиугольник, тут же, однако, опять преобразившийся – в явный двенадцатиугольник, стороны которого в середине вновь разделились, так что фигура становилась все более многоугольной и плотнее прижималась к окружности.
–Метод Архимеда, он всего лишь хотел вычислить число пи – но ты велел его казнить!– с упреком сказал невидимка во тьме. Голос был женским,– очевидно, Мы имели дело с какой-то внушительной дамой.– Noli turbare circulos meos – подумаешь!
Разумеется, упрек был обращен не к Декарту, а напрямую к Нам, словно темная дама (постепенно глаза Картезия во сне привыкли к темноте и проступили горделивые очертания) на самом деле сказала молодому философу нечто совсем иное, через что Мы видели насквозь, как сквозь серый туман.
–Элеонора Альбертина? – ясновидчески предположил Картезий, поскольку во тьме, по-прежнему освещавшейся лишь мерцанием арбуза, вырисовывалась скорее фигура мадам Фаульхабер, а внутри у нее, казалось, шевелится, желая выбиться на поверхность, еще более сильное и, видимо, куда менее предсказуемое и морально устойчивое существо.
Пока молодой сновидец, охваченный страхом и вожделением, задавался вопросом, не собирается ли она вновь опробовать на нем свои франкфуртские трюки, Мы заглянули в нее еще глубже, чтобы за внушительными декорациями мадам Фаульхабер и опасно пульсирующим кокетством графини обнаружить нечто похожее на…
–Геометрические фигуры, платоновы тела! Любовь как прекрасная тюрьма! – прошептала мощная темная дама, и вот Картезий уже вынужден был констатировать, что, пытаясь подойти к ней, он оказался заключенным в нечто вроде архимедовых многоугольников в окружности, только объемных, в третьем измерении (представлять предметы в еще большем количестве измерений человекам вряд ли под силу), своего рода пирамиду из соединенных твердых прутьев решетки.
Едва он, следуя за отступающей, манящей, мерцающей темным светом мадам Фаульхабер-Элеонорой-Альбертиной, выпутался из треугольного обрамления одной стороны пирамиды, как его окружила еще более сложная конструкция, составленная, казалось, из более мелких, но гораздо более многочисленных, возможно двух дюжин, треугольников. Она почти полностью объяла его, будто на него набросили крупноячеистую сеть.
–Между Венерой и Землей отношения всегда самые сложные, – шепнула Элеонора-Альбертина-Фаульхабер, которая, уплывая по воздуху прочь спиной вперед, видно, каждый раз без всякого труда высвобождалась из фигуры, состоящей из множества треугольников (икосаэдра, как тем временем предположил Картезий), откуда сновидцу приходилось мучительно выворачиваться, демонстрируя акробатическую ловкость, лишь для того, чтобы обнаружить себя заключенным в очередной фигуре прямо-таки ужасающей сложности, в кубе из многоугольников (видимо, шести- нет, пятиугольников), воткнутом, в свою очередь, в пирамиду.
Эти жуткие, вклинившиеся друг в друга, переплетенные, сцепленные геометрические фигуры-решетки, куда Элеонора Альбертина заманивала его, как в ловушку какой-нибудь самки математического муравьиного льва, дали Картезию (что вполне объяснимо) мощный импульс к бегству. В силу натренированности ума он внезапно осознал, где находится, а именно в земной Солнечной системе, орбиты планет которой астроном Кеплер ранее объяснял с помощью системы вписанных друг в друга правильных платоновых тел[41] (деревянные модели на верстаке месье Фаульхабера!), из каковых каждое имеет вписанную и описанную сферы, и тем не менее вдруг испытал весьма отчетливое желание выбраться из навязанной стесненной обстановки в предоставленном человекам жизненном пространстве (той темнице, где сверкающие острия гвоздей, фиксирующих ее крышу, приукрашивая, величали звездами) и закрыл глаза, чтобы найти путь.
И почему Мы в этот момент немедленно не прибегли к крайней мере – ultima ratio?! Если уж Мы не пощадили Архимеда, потому что тот палкой чертил на песке нечто, однозначно (моя дорогая Ысстх!) выходящее за рамки иллюстрации его метода многоугольников для определения Лудольфова числа, то тут уже давно следовало бы пойти, разумеется, отвратительным и тягостным путем экстерминации. (В этом случае Внешнее министерство ловит тебя, еще сидящего в седле, в то время как ездовое животное уже скончалось.) Однако, поскольку Мы медлили и вскоре вынуждены были констатировать, что уже не способны действовать, произошло нечто небывалое в истории связанных с порталом операций. Наша последняя попытка втолкнуть Декарта обратно в лабиринт платоновых тел привела в столь сильное негодование возбудимый и необычайно мощный мыслительный аппарат Нашего клиента, что он, так сказать, катапультировал Нас из себя и выкинул в туннель, который Внешнее министерство создало как проход в Ульм тех кровавых времен. Мы абсолютно беспомощно залипли там, как если бы человеческое существо, чихнув, отхаркнуло Нас на стену, и при каждой попытке вернуться Мы запутывались, как знаменитый воробей этого города, который хотел пробраться в узкую щель с веткой в клюве, пусть даже в третьем измерении, а не в Нашем родном седьмом. Раздался ужасный грохот, словно в мозг Картезия ударила молния (это были Мы, несколько недель назад, но теперь он вдруг это ощутил и перешел к обороне). Он резко открыл глаза. Жарко натопленная комната с низким потолком, казалось, переполнилась искрами, словно в ней взорвалось множество петард, разодрав решетки платоновых тел.
От большого арбуза чувственного бытия не осталось ничего, кроме странной, противоестественной сердцевины, похожей на ядро грецкого ореха размером с яблоко. Это образование показалось Картезию заместителем его собственного мозга или, точнее сказать, обычно невидимым, неосязаемым, летающим, подобно призраку, в любом черепе разумом! Хотя решетки и арбуз разлетелись на тысячи кусков, они все еще существовали – в этом ядре мысли, которое лежало, как плод, в его руке и, казалось, абсурдным образом по-прежнему весило три килограмма. Не существовало ничего более настоящего, чем это его ядро! Можно было представлять, что видишь сон, просыпаешься, опять видишь сон, наполненную искрами комнату, разорванные платоновы решетки, образ мадам Фаульхабер, в которой сидит графиня Элеонора Альбертина Шевиньяр де Шавиньи, – все это могло быть иллюзией или гротескной картиной действительности – но этот мыслительный аппарат, этот массивный грецкий орех, регистрировавший те картины, что бы они ни хотели представить и чем бы ни являлись, было невозможно удалить, пока ты жив, даже если во сне их все вместе можно обхватить пальцами, как безумно тяжелый камень.
Мы услышали возглас Декарта «Est et non!»[42] – но продолжали торчать в туннеле, как тот воробей, прижатые к стенке силой картезианской мысли, словно энергией, сгенерированной мощной ветровой турбиной.
Мы еще раз попытались высвободиться, но тщетно. В истории земных миссий смертью (в первую очередь) для агентов закончились не более дюжины случаев. В принципе это возможно, только если вовремя не найти выход из клиента, или же ездового животного, поскольку из-за абсолютно непредусмотренного летального исхода (выстрел, вызвавший мгновенную смерть, непредвиденный взрыв или что-то подобное) туннель уже закрыли. Кроме того, разумеется, существует реальная опасность стать птицей без неба или птицей, которая, летая по Вселенной, никогда уже не доберется до своей планеты. В садоводчески одаренных Нидерландах именно тому Картезию, который сейчас грозил уничтожить Нас, однажды пришла в голову мысль, что человек подобен тюльпану, его драгоценный цветущий разум не может существовать без корней тела в земле материи. Как раз в тот момент, когда Нам самим грозило окончательно их утратить, как раз когда Мы сказали себе, что, возможно, впервые придется околеть в или на еще живехоньком теле клиента, Мы почувствовали аааух!рру! Нашей коллеги Ысстх! Это и правда она пряталась в графине, сидевшей в Фаульхаберше! Теперь она вернулась, чтобы вновь взяться за это дело. Она жаждала компенсации за изгнание в Бреде. Давление стены на Нашу воображаемую спину ослабло, и Мы уловили, угадали, пред!восхвосторрр!или! присутствие Ысстх! протискивающейся в туннеле мимо Нас прискорбно быстро, со свойственными ей порывистостью, необычайной нахрапистостью и беззастенчивым тщеславием. Нам пришлось удалиться (радуясь, что избежали уничтожения). Ысстх! же, напротив, прибыла – и запрыгнула прямо в Декарта, которому столь бесславно проиграла в Бреде.
«Ego sum, ego cogito, certum est!»[43] – услышали Мы напоследок его бормотание, но могли ведь и ослышаться, прежде чем исчезли…
…и все же вновь объявились, из глубин прошлого. Все однажды становится воспоминанием, когда миссии заканчиваются. Лежа, Мы дрейфуем наверх, к свету будущего, в котором время обходится с живыми существами значительно деликатнее и века мирно покоятся рядком в свалявшейся шерсти часов, как тесно прижавшиеся друг к другу овцы.
–Ульм, – шепчем Мы, ощущая, что Нас поднимают и сладострастно опрокидывают на спину. – Ульм!
Кто-то скачет на Нас верхом, должно быть, Ысстх! которая хотела бы проникнуть в Нас и, возможно, что-то в Нас уничтожить. Но тут Мы, к счастью, обнаруживаем, что вокруг Нас Манфред, а наверху видим распростершееся белое тело с кудряшками пуделя.
–Ульм? – шепчет в ответ Майке, Зильке, нет, Изабель. – Уже не понимаешь, где находишься? Бывает. – Она берет в руку торчащее средоточие Манфреда и двигает им так, что оно как будто кивает. – Все порой теряются, но находятся всегда между Венерой и Землей. Если хочешь, сегодня мы назовем Венеру Ульмом, чувствуешь ее? В Ульме и вокруг, и вокруг…