1

Манфреду снится его друг Аксель, коего он, к собственному удивлению, победил с помощью CARTESIO 2, в то время как Нам снятся сны Декарта и катастрофа в Ульме. Чудик Манфред навещал чудика Акселя дома, пожалуй, раз десять. Должно быть, в последний год их учебы в школе Наше тогда восемнадцатилетнее ездовое животное позвонило в дверь одноклассника, которому только что исполнилось пятнадцать и который параллельно уже проходил курс университета. Манфред и не помнил, кем были его родители – хирургами, или пекарями, или, возможно, и тем и другим. Семья жила в невыразительном, цвета глины многоквартирном доме, в странно вытянутой в длину квартире, так что Манфреду каждый раз приходилось проходить через коридор, кухню и гостиную, где, застыв в тяжелых болотно-зеленых креслах, читали родители. Как только он и обычно открывавший ему дверь Аксель входили в комнату, родители вставали. Отец, высокий, рыжеволосый и веснушчатый, как сын, но очень массивный, кряхтя, что походило на обвал в горах, поднимался во весь свой двухметровый рост, чтобы болезненно пожать Манфреду руку, а его такого же роста мать, к этому времени уже давно выросшая, как колеблющийся черный тюльпан с белым лицом, к рукопожатию мужа приобщала свое благотворно вялое.

Манфреда терзало невысказанное, но настойчивое чувство благодарности за возможность прийти в гости к их сухопарому, почти такому же рослому сыну, который шел перед ним – как ни странно, через ванную – в свою столь же вытянутую, но высокую комнату. В этом всегда полутемном помещении слабо мерцал янтарно-золотой с участками фиолетового свет, так что оно с расположенной посередине, похожей на саркофаг кроватью напоминало гробницу фараона. Экраны двух или трех компьютеров и фиолетовое погребальное освещение нескольких террариумов служили источником загадочного полусвета, в котором оба проводили вместе много часов: пили чай, опробовали компьютерные игры или спорили, как правило сидя рядом на нароподобной кровати, откуда можно было дотянуться почти до всех важных вещей и управлять всеми приборами.

Очень живо Манфред помнит желание немедленно вырваться из гробницы и от ее длиннорукого и длинноногого, бледного, столь же юного, сколь и старчески неловкого фараона (хотя его и пугало затруднительное бегство через длинную, как палка, квартиру), но помнит и самые яркие моменты этих странных разговоров с единственным гением, коего ему когда-либо доводилось знать лично. Аксель страдал заболеванием, характер и название которого Манфред постоянно забывал. (Может, лейкемия, рассеянный склероз, врожденное гормональное нарушение?) Вероятно, этим заболеванием объяснялись мертвенная бледность, высокий рост и поразительная старообразность пятнадцатилетнего, а еще тот факт, что многие их разговоры и занятия были посвящены способам, как забыть о собственном теле или вообще покинуть его. Действие компьютерной игры, с которой часто начинались их встречи, с привлекательной неопределенностью разворачивалось как в будущем, так и в средневековом прошлом, и разработал ее сам Аксель. Ему нравилось жить в каком-нибудь другом времени, и точно так же его завораживали перспективы и возможности действий при совершенно ином устройстве тела, не только при таком, как у человеков. В его игре можно было выбрать себе в заместители волка, медведя или гигантскую рысь и тем самым устроить кровавую баню сомнительному разбойничьему отребью или злобным космическим солдатам, как снег на голову нагрянувшим в лес из далекого будущего. В трех террариумах у Акселя обитали разные реальные животные (на редкость подавленные, думал Манфред), и, казалось, их часто меняли или превращали одного в другое, так что Манфред никогда точно не понимал, кто шуршит в этих фиолетовых зонах за стеклом – хомяки, мыши, змеи, морские свинки, пауки размером с кулак или черепахи. Один из вопросов, занимавших Акселя, касался возможности поместить человеческий мозг в тело льва, дельфина или орла (то есть гордых, независимых животных), чтобы хотя бы временно испытать их экстаз. Интересно, что ты ощутишь – почувствуешь себя безумно могущественным или, наоборот, совершенно неуклюжим, когда потребуется расправить в полете огромные крылья или пробежаться на четырех лапах, сделать громадный прыжок или перегрызть горло газели?

В качестве предварительного этапа трансплантации сложного мозга в тело какого-нибудь внушительного животного, пожалуй, лучше всего для начала провести серию опытов с привлечением простых и очень схожих между собой форм жизни, размышлял зевающий Аксель в полутьме своей гробницы, словно воскресший фараон, после чего Манфред опасливо и недоверчиво поглядывал на сидевших в данный момент в террариумах морских свинок и хомячков (совместимы ли?) или на тушканчиков и лягушек (как-никак у них одинаковый способ передвижения). Уж не лежат ли в больничного вида (что наводило на мысль о клинике) плотно закрытом серебряной крышкой кремовом мусорном ведре за последним ящиком, подсвеченным фиолетовым светом, отрезанные головы живых тварей?

Тогда они предпринимали и первые попытки писать впечатляющие программы для голосового общения, слушавшие человеков через ввод данных с клавиатуры и отвечавшие простыми рядами зеленых, как хвоя, букв на темном мониторе. Уже в то время Манфред назвал одну из своих первых попыток «САБИНА 1.0», а бледный пятнадцатилетний старик Аксель окрестил свою версию «АДА», хотя они и не размышляли над ошеломительным сходством обеих женщин, очевидно, потому, что еще его не заметили. Можно ли было бы говорить о настоящем интеллекте, если бы САБИНА 1.0 или АДА (без номера версии) прошли тест Тьюринга? (Прошел бы его Манфред, если бы его спрятали за шторкой?) Как и следовало ожидать, Аксель предполагал, что программируемый интеллект, чтобы имитировать жизненные установки живого и правдоподобного субъекта, нуждается как минимум в каком-то простом теле (хомяка, крысы, лягушки).

Осмысляя все эти проблемы создания и слияния, Манфред с содроганием задавался вопросом, каким образом гигантские родители Акселя произвели своего сына. Чем обусловлены его странный облик и выдающийся интеллект – их пекарскими навыками или, скорее, хирургическими талантами? В многочисленных кошмарных сновидениях того времени Манфред лихорадочно пробирался через мебель и всякую утварь в расположенных одна за другой комнатах вытянутой квартиры, сбегая от хомяков-мутантов или летучих змей с мозгом лягушки. Он (неизбежно, если хотел попасть к выходу) оказывался в спальне родителей, которую никогда не пересекал, входя в квартиру, но при побеге она постоянно втискивалась между каморкой Акселя и ванной комнатой. Это была то ли лаборатория, то ли пекарня, заставленная мешками с мукой, пробирками, ретортами и мисками для замешивания теста, а на двуспальной кровати, похожей на стол патологоанатома, через которую он поспешно перелезал (жуткая, как у мягкого дрожжевого теста, эластичность матраса!), великаны-родители проводили хирургическую акцию или операцию, которую он, к счастью, в спешке не мог разглядеть отчетливо.

Конечно же, у них обоих были проблемы с женщинами. Если Манфред каждый раз по несколько часов трясся, обменявшись парой слов с еще юной Сабиной, а потом, смирившись, с весьма переменным успехом искал физических контактов с менее симпатичными, но более доступными девчонками (в конце концов, у человеков все к этому всегда и сводится), то Аксель придерживался более глубоких, типовых структур. На торцевой стене его склепа опускались закрепленные на кронштейне то и дело сменяемые полотна. Один раз там можно было видеть изображение семнадцатого века: механическую утку в разрезе, животное, напичканное шестеренками, заклепками, рычагами и петлями кишок из гнутого листового металла, которое часто связывали с Декартом. Вопрос тут заключался в том, можно ли пробудить животное к жизни, в точности воспроизведя все внутренние органы (Манфред упрямо утверждал, что человеки никогда не будут в состоянии воспроизвести какое-либо биологическое тело, даже одну-единственную клетку). Другой плакат на холсте демонстрировал анатомическое изображение женского тела без головы, набитого каштановыми, голубовато-зеленоватыми и розовыми мерцающими органами (Мы прекрасно видим некоторое сходство с уткой, но спрашиваем себя, нужно ли такое непонятное множество петель кишечника), которое Аксель называл БРИГИТТОЙ – видимо, в честь ученицы из параллельного класса, похожей на уточку. Может, хирурги-пекари, возившиеся в спальне-прозекторской, изготавливали модели по образцам, которые разрабатывал их долговязый бледный сын?

С тех пор как эти воспоминания, заблокированные в черепной коробке Манфреда, в ходе соревнования «CARTESIO» активировались, так что Нам удалось их извлечь и подробно изучить, невидимый Аксель еще больше привлекает Наше внимание. Никто в окружении Манфреда не кажется более подозрительным с точки зрения способности вызвать сигнал. Целью номер один его делают интеллект и странность, его одержимость идеей проникнуть в искусственные или отличные от обычных тела. Хотя это и за пределами человеческих возможностей, Нас вдобавок до того трогает его сочувствие к запертому в маленький сосуд большому интеллекту, что Мы, подобно орлу, которого вынуждают пребывать в лягушке Манфреде, почти готовы однажды излить ему душу. Вместе с тем Нам не следовало бы забывать, что к выполнению той или иной миссии Нас никто не принуждал. И не случайно в зоне Наших действий вновь объявляется Декарт, пусть даже cпародированный вычислительными аппаратами и под наблюдением и руководством Сабины, как дрессированный тюлень. Пока Манфред с ужасом и энтузиазмом еще видит во снах анатомических женщин в пекарнях и вымешивает связанные с Сабиной химеры для своих ночных наваждений, Мы не без грусти вспоминаем Наше самое сложное, но, возможно, и самое прекрасное, многострадальное, чуть было совсем не пошедшее под откос дело.

2

Когда молодой Декарт въехал верхом в заснеженный Ульм, тесным скоплением островерхих крыш походивший на замерзшее взбаламученное озеро с острыми кромками заледеневших волн, в рот ему влетела одинокая белая снежинка, и он подумал об Иоганне Кеплере и его работе про шестиугольную форму снежинок. Следом ему вспомнилось казавшееся на редкость обиженным фанатичное лицо клинобородого императора Фердинанда, каким он увидел его на коронации у Старой ратуши во Франкфурте два месяца назад, под золотым солнцем сентября. Самый могущественный человек в мире, подумалось ему тогда, похоже, ненавидит этот мир! Но возможно, обманчивым было и то первое впечатление от лица всадника за колеблющимся ограждением из мушкетных стволов и алебард несущих караульную службу солдат, выстроившихся в длинную аллею, вдоль которой подъезжали верхом будущий император и курфюрсты.

Картезий – как Мы любим его называть, поскольку он стоит в одном ряду с великими человеками, имеющими (скорее) однословные имена, как Платон, или Ньютон, или Цумпфнагель (род. в 2067 году в Вене), – был в конечном счете сомневающимся человеком, который учился все меньше доверять даже собственным скороспелым выводам. В его внушительном мозгу страстное желание знать и познавать боролось с довольно задиристым нравом, сделавшим когда-то хилого ребенка, наполовину сироту, послушного воспитанника могущественной, собирающей тысячу учеников школы иезуитов Ла-Флеш (подобные сооружения, с чередой внутренних дворов и обширными парками, подчас смутно всплывают в Нашей памяти…) сперва солдатом левомольцев, сражавшимся за Морица Нассауского, а затем правомолящимся бойцом на стороне Макса Баварского, кузена того длинноносого императора Фердинанда.

Мы отнюдь не опрометчиво, а абсолютно намеренно говорим о молящихся в разных направлениях и с разной степенью сумасбродства, поскольку относимся к религиозным убеждениям человеков со снисходительным, хотя порой и опасливым безразличием. Цивилизационный уровень планеты определяется не количеством и истовостью ее БОЖ!Жественных теорий, а практическим миролюбием, с которым встречаются друг с другом их приверженцы. А вот с этим-то в век Картезия дело обстояло не очень. Ульмские снежинки, сейчас в вихре пляски тончайшими, как пудра, кристаллами оседая на рукавах его плаща и отворотах перчаток и тая на них, были похожи на маленькие безымянные человеческие жизни в ледяной вьюге его времени, которое развязало большую войну стран, правителей и религий. Чуть ли не бесконечные битвы и сражения, разруха и опустошения будут сопровождать всю жизнь Декарта, словно зима никогда не заканчивалась.

Как бы обиженный, сверкающий взгляд императора Фердинанда, преследовавший его с той солнечной осени во Франкфурте до утонувшего в снегу Ульма, вероятно, был вызван особыми обстоятельствами. Картезию казалось, что Фердинанд чуть ли не разглядел его страстное желание видеть всё новые дворы правителей, города, страны, после коронации еще одно сражение, а после этого следующее, в других городах и странах. Взгляд Фердинанда упрекал его в пагубном скитальчестве – или, может, в недостатке благочестия, ибо император чувствовал, что изнанкой картезианского авантюризма была склонность не к молитве и штудированию религиозных писаний, а к подозрительному для него мощному абстрактному умствованию в уединении по ту сторону здравого смысла? Нам самим, агентам, уполномоченным Внешнего министерства, следовало бы считать, что невысказанные упреки императора касаются больше Нас, чем Декарта. В конце концов, это Нам, чтобы укротить опасного мыслителя или занимать его чем-нибудь, не давая приблизиться к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, не пришло в голову ничего другого, как постоянно заставлять его колебаться между двумя крайностями, которые он считал естественными полюсами своей души. Если он слишком много умствовал, Мы выталкивали его в мир. Если же там ему грозило угодить в дурное общество или даже погибнуть, Мы гнали его назад в рабочий кабинет.

Дело Рене Декарта едва не стоило жизни троим Нашим агентам и потому нуждается в регулярном изучении и осмыслении. В этом смысле Сабина оказала Нам любезность своей симпатией к говорящим машинам (и конкуренции между добивающимися ее поклонниками), поскольку, двигаясь в ганглиях или пещерных коридорах какого-нибудь трудного для понимания дела, Нам стоило бы помнить не только о наших успехах и значительных возможностях, но и о Нашем провале и его причинах. Для Внешнего министерства такие феномены, как Картезий, сложны, ибо они в любом случае ускоряют развитие цивилизации, но не обязательно в направлении высшей цивилизованности. Его склонность к радикальному мышлению, к глубоким сомнениям, к ниспровержению авторитетов, к ясности и достоверности, разумеется, увеличила шансы человеков соблюсти на одно или два цивилизационных требования больше. Он и ему подобные независимые ученые, которые повсюду в Европе проводили новые, свободные, непредвзятые исследования вне университетских стен и все больше общались посредством писем, рассылавшихся вскоре во все концы, образовали, словно ведущие переписку многомудрые грибы в париках, новый цивилизационный мицелий, сеть мыслителей, охватившую многие страны и обозначившую прогресс и уход от закоснелого деспотического мышления пращуров.

Однако Картезий столь мощно опережал свое время, что уже в отрочестве и юности в иезуитском коллеже Ла-Флеш грозил приблизиться к порталу и тем привлек внимание Внешнего министерства. Когда он, окончив юридический факультет, где учился без особого интереса, молодым девятнадцатилетним мужчиной снял дом в Париже, уединился там, пуская к себе лишь немногих друзей-математиков, а остальным, чтобы не мешали ему спокойно заниматься исследованиями, объявив, что надолго уезжает к отцу в Бретань, министерство забросило в мозг одного молодого косоглазого алгебраиста своего агента! МхОррг!ха. Тот убедил Картезия, что в двадцать первый день рождения он должен проявить себя мужчиной и отправиться на военную службу.

Поскольку в его родной стране после ужасающих массовых убийств левомольцев только что взяли верх правомольцы, но вполне возможным представлялось возобновление братоубийственной войны, которую Картезий считал отвратительной,!МхОррг!х соблазнил его отправиться в Нидерланды, чтобы там, как и многие другие молодые европейские дворяне, пройти военную подготовку у знаменитого полководца, старого рубаки и наместника Морица Оранского. Учитывая особую силу картезианского интеллекта, было разрешено применить довольно рискованную технику подручной лошади, при которой агент может пользоваться в качестве ездовой лошади кем-то еще, кроме того, кто является основной целью (мимо каковой при первоначальном наведении, конечно, тоже можно промахнуться и приземлиться в натуральном Манфреде).!МхОррг!х начал с упомянутого косоглазого алгебраиста, но, едва оба молодых француза прибыли в нидерландскую Бреду, самонадеянно пересел на Декарта… Спустя один день по календарю человеков его дух без сознания и почти без признаков жизни парил в туннеле! Такое ощущение, будто! МхОррг!х, чтобы помешать Картезию прийти к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, задумал, можно сказать, самоубийственную попытку погубить его на военных маневрах (прыжок на (обычной, реальной) лошади через пушку или что-то в этом роде). Однако Декарт прыгать не стал, а вместо этого погубил самого! МхОрргх!а.

На замену в Бреду послали Ысстх! опытную агентку с большим стажем, разрешив и ей использовать технику подручной лошади. Вначале она взяла в качестве ездовой лошади соседа, ожидая удобного случая перескочить на основного клиента. Она быстро поняла, что опасность приблизиться к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ у Декарта вероятнее всего, когда он слишком уж предается своим излюбленным размышлениям в одиночестве. Следовательно, ее интересовали разные развлечения, она одобрительно наблюдала за ним, когда он совершенствовался в искусстве фехтования и рассчитывал траекторию полета пушечного ядра, и обнаружила, что он, будучи совсем еще юным удалым южанином, на променаде вдоль каналов привлекал внимание то одной, то другой бледной бюргерской дочери и удостаивался невинно-беззастенчивого взгляда голубых глаз. Поскольку последствия раннего брака или даже запретной любовной связи просчитать было трудно, Ысстх! подумывала завлечь Декарта в какой-нибудь профессиональный дом греха под красным фонарем. Она была способна на такое в силу образа мыслей и отчасти из-за общей технобиоматематической склонности к многомерной сексуальности. Увы, это вряд ли можно выразить в понятиях человеков, хотя даже там устанавливается, похоже, (внизу) некое простое многообразие с валентностями, к которому примерно со времен Манфреда относятся более-менее терпимо. Естественно, сравнивать яркую, опасную, хитрую повадку Ысстх! с базовыми качествами земных женщин и говорить об «агентке» так же нелепо, как называть Нас, Цорргха, просто «мужчиной», забывая, что такое Мужж! Чины. Точнее было бы отнести ее к виду женских особей, имея в виду как солидные, так и эксцентричные свойства многочисленных земных существ женского рода, от львицы до самки паука-птицееда, от оленихи до гадюки, чем приписывать ей человеческую женственность, тем более что ее настоящее многомерное тело Нам неведомо. Даже если Мы назовем ее жэн!шщщ!иной, это будет лишь примитивным приближением к трудноопределимому виду ее половой принадлежности, грубыми очертаниями чего-то необычайно многообразного – как простая тень от чудесных часов со множеством хитростей или всего лишь вырезанный из черной бумаги силуэт особого человеческого существа уровня Декарта, который сейчас вызывал подозрения и необходимость им заняться.

Вместо того чтобы сделать его постоянным клиентом в доме с красным фонарем и так, грубой чувственностью, удержать его дух от опасного взлета, Ысстх! нашла более изящный способ, столкнув его на прогулке вдоль канала с неким Исааком Бекманом, в котором прочно угнездилась заранее. После того как Картезий извинился по-французски и по-латыни и забавно объяснил, мол, он, как недавний солдат, столь рассеян, потому что его занимает одна математическая проблема, Исаак, известный лекарь и естествоиспытатель на несколько лет старше его, развеселившись, завязал с дерзким наемником разговор на языке древних римлян (или на том, который они считали таковым, – тут Мы качаем головами старика Цицерона и Нашего особого друга Сенеки, коего Ысстх! столь элегантно действовавшая в Бреде, наделила поистине ужасной кончиной!). Вскоре Исаак и Декарт вступили в диспут по физике и арифметике, продолжавшийся все два года, что Наш французский клиент провел на службе и в обучении у воинственного Морица.

Между напряженными военными учениями и страстным обсуждением основ физики и математики лишь очень редко приходилось опасаться, что Картезий предается неподобающим мыслям, от которых его следовало бы отвлекать в борделях. Только в один из зимних месяцев, когда в хорошо натопленной комнате и проявилась однажды опасность досужих картезианских умозрительных рассуждений, он в своих абсурдных фантазиях быстро приблизился к критической области портала. Как бы отвратительно Ысстх! ни поступила в деле Сенеки (как можно позволить себе еще и задушить и так уже отравившегося клиента!), ей вновь удался замечательно ловкий прием: она внушила Картезию идею вместе с Исааком посетить концерт в бело-золотом великолепии церкви Гроте-Керк. Исполненная шестью музыкантами на духовых инструментах соната Джованни Габриели до того взволновала его, что он принялся писать обширный трактат о соотношении чисел в музыке. Как Ысстх! теперь вновь могла спокойно шагать по Бреде в мозгу Исаака, пока Декарт размышлял над соотношением музыкальных интервалов, так и Мы в затхлом черепе Манфреда можем подумать о Наших днях в Бреде, о том времени, которое Мы провели с Нашим именитым другом Иеронимом. Более чем на столетие раньше (по монотонному летоисчислению человеков) Мы приехали сюда с живописцем из расположенного неподалеку Хертогенбоса, чтобы доставить предку Морица тот вариант «Сада земных наслаждений», каковой представитель Оранской династии заказал, а затем уничтожил во хмелю (почему Мы и смогли теперь взять картину из запасников и временно вывесить в гостиной Манфреда).

Однако, едва закончив трактат о музыке, Картезий опять впал в пресловутое состояние глубокой задумчивости и неотвратимо приближался к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ. Ысстх! поняла, что его нужно отвлечь еще сильнее, и удержала контролируемого ею Исаака на несколько дней дома якобы по болезни, так что Наш мыслитель вновь обратился к занятиям военным (как доброволец он мог присоединяться к учениям или настоящему военному походу либо уклоняться от них по собственному усмотрению). К сожалению, конфликт между нидерландскими верующими, которых, кажется, подразделяли на левых левомольцев (арминиан) и правых левомольцев (контрремонстрантов или гомаристов), в те дни обострился настолько, что никоим образом не соблюдалось

Четвертое цивилизационное требование:

Отказ от любых военных действий между большими группами, организациями или государственными структурами. Непременно мирное разрешение всех коллективных конфликтов, которые используются примитивными цивилизациями как предлог для всплесков насилия.

Если поначалу Картезий еще восхищался рыжебородым полководцем за его тактические новшества, вклад в науку ведения войны, склонность к практической математике и инженерным наукам, то теперь Мориц ужасал его беспощадностью, с которой выгонял арминиан с занимаемых ими постов, преследовал, приказывал бросать в темницы, пытать и казнить. Картезий видел, как левые левомольцы томятся в застенках и болтаются на виселицах и как их головы катятся с плах, и поклялся себе в великом театре жизни с этого момента оставаться только зрителем: «Nulle part comme acteur, part tout comme spectateur!»

Если бы Ысстх! действовала в том же духе, она бы осталась в удобном мозгу Исаака Бекмана или подыскала себе какое-то другое ездовое животное, чтобы безопасно сопровождать Декарта в Германию. Ввиду жестокой религиозной борьбы левомольцев тот решил покинуть Нидерланды и посмотреть, как самый весомый из всех правомольцев будет избран во Франкфурте-на-Майне императором Священной Римской империи немецкой нации. Ысстх! доверяла своему опыту и собиралась быть действующим лицом (acteur) в голове Картезия. В этом мозгу, отвлеченном и занятом путешествием, ей удалось беспрепятственно добраться почти до стен Франкфурта, но там, в одном трактире под Хомбургом, в окружении яблонь, с ней, судя по всему, каким-то непонятным образом повторилась неудача! МхОрр!гха. Ее тоже нашли дрейфующей вверх по туннелю без сознания, выловили и теперь уже ввели в игру Нас, Цорргха.

3

Предаваясь размышлениям о Картезии, Мы, конечно, запросто рискуем упустить из виду Манфредия, точнее, его жалкие проблемы, к которым тем не менее нельзя относиться равнодушно, коль скоро Мы хотим держать Нашего клиента в состоянии, пригодном к эксплуатации. Когда через два дня после обильного, прежде всего что касается возлияний, застолья в семействе Донателлы в дверь Манфреда позвонили, Наше ездовое животное по-прежнему пребывало в состоянии подавленной страстности или эротической депрессии. И вот синьора Донателла, похоже, вознамерилась рассеять ее теперь, средь бела дня, когда ей полагалось терпеть пиликанье учеников. Ее легкое пальто уже распахнулось, подобно лопающемуся стручку, в области шеи и груди, чтобы обнажить блестящие выпуклости одной из ее шелковых блуз телесного цвета, а в руках она держала, как жертвоприношение, деревенского вида плетеную корзину, вероятно из ее родных мест. В самом низу в корзине лежали коричневые полуботинки, оставленные Манфредом у дивана в гостиной при побеге ранним утром. На них, аккуратно сложенные, покоились его зимнее пальто и цвета морской волны пиджак, в котором образовалась прекрасной формы впадина, негатив мерцающей красным и соломенно-золотым бутылки БОЖ!ЖЕССТВЕННОГО стрегацотти.

Тут Мы вынуждены признать, что дали слабину, поскольку этот ведьминский ликер в семейном кругу Донателлы улучшил Наше настроение в масштабах, вряд ли достижимых даже тремя ведерками мятного ликера. Таким образом преподавательница скрипки, тяжело дыша, запросто добралась до living room, где перед работами Иеронима сбросила одежду (пальто) и поставила корзину, затем до кухни, где вновь полюбовалась смолками Ван Гога, гармонирующими с основными цветами ее божественного подношения – яркой маково-алой надписью на этикетке и великолепно нуминозным нежно-желтым цветом напитка, и, наконец, до dormitoire[26], где Манфред собирался ей что-то показать, прежде всего хотя бы скрытую до сих пор от всего мира, почивающую нагой служанку Вермеера.

Поскольку синьора Донателла, по-прежнему тяжело дыша, теперь с вызовом повернулась к Манфреду, очевидно вдохновленная или еще сильнее подогретая беломраморными изгибами фигуры на картине, Нам пришлось обратиться к Малой Лупе Времени, чтобы быстро осмыслить ситуацию или, точнее говоря, последствия ситуации (Мы ведь по-прежнему зависим от инертной аппаратной части мозга Манфреда). Животным удовлетворением Манфреда, с одной стороны, не следует пренебрегать, так как его депрессия на почве проблем в половой жизни все больше грозила стать помехой, если вообще не разрушительной силой. С другой стороны – неясные последствия, каковые могут возникнуть вследствие соития с матерью четверых детей, чьи имена уже начинаются на «Ф», или даже ее оплодотворения (откуда же брать пятое пристойное имя на ту же букву?). Чего доброго, скоро они вместе с ругающимся и причитающим горняком Эрнстом будут носиться по living room, будто каким-то демоническим образом сошли с картин Босха! Риск представлялся Нам все же слишком большим! То, что он собирался показать Донателле, должно было мгновенно ее отрезвить, обезоружить, обезвредить, налитые буфера нужно было превратить в растроганные сиськи, мокрое возбуждение – во влагу от избытка чувств. И тогда – по неведению в приподнятом настроении, словно лезет рукой в волшебную суму, полную эротических инструментов, – Манфред запустил ее в пасть запасников, которую Мы мигом отверзли в шкафу в его спальне, и вытащил оттуда нечто, за считаные секунды преобразившее вибрирующий от возбуждения корпус виолы в рыдающую скрипку материнского тела.

–Этот инструмент, – сказал Манфред (казалось бы, благоговейно, а по большому счету растерянно, поскольку никогда не заподозрил бы у себя в шкафу ничего подобного), – находится во владении моей семьи уже триста лет. У меня рука не поднималась продать его, и уступать его кому-то мне не хотелось. Но, услышав, как играет твоя дочь Франческа, я вдруг понял, кому с радостью ее одолжил бы в надежные, потрясающе талантливые руки на ближайшие пять лет.

Он бережно вытащил из абсолютно неизвестных ему глубин платяного шкафа старинный скрипичный футляр, обтянутый табачного цвета тосканской кожей, и раскрыл его. Безупречность покрытой темно-красным лаком скрипки испугала и восхитила Донателлу до такой степени, что она и сама не заметила, как быстро ее почти преступная страсть сублимировалась в мелодичное облако профессионального благоговения и материнской радости. Манфреду потребовалось еще четверть часа (теперь уже опять в living room, с бокалом воды и возвращающим к реальности эспрессо), чтобы убедить Донателлу принять драгоценный экспонат во временное пользование. Ему пришлось трижды подробно объяснять, что у него есть все необходимые страховки и что преступно обрекать такой инструмент на немоту как чисто коллекционную вещь. В конце концов он сумел подвигнуть Донателлу убедиться, что скрипка самым поразительным образом идеально настроена, и взять несколько нот, а затем осторожно и выразительно сыграть первые такты ноктюрна Шопена до-диез минор и внезапно еще начало партиты Баха (№ 3 ми мажор), прозвучавшей с такой лучезарной энергией, что она едва не отбросила инструмент от испуга.

–Чудесно! – воскликнул Манфред, как бы подхватывая возбужденную скрипку, чтобы вновь упокоить ее в футляре.

По его заверениям, хотя она и звучит столь идеально, будто вышла прямиком из чердачной мастерской кремонского мастера и еще не была в употреблении, но сделал ее всего лишь один из учеников его старшего сына Франческо. Франческа (какая изящная коинциденция!) с ее выдающимся талантом не посрамит репутацию инструмента, раскрывая его возможности и достигая с его помощью творческой зрелости. И он, Манфред, нисколько не сомневается, что скоро наверняка получит приглашение на первый концерт, и безмерно этому рад. Мы тоже, признаться, с нетерпением ждали возможности услышать, как Франческа играет на этом переданном ей во временное пользование инструменте из Наших запасников. Не будь у человеков таких неконтролируемых крайностей в виде всевозможных талантов, Внешнее министерство не тратило бы на них столько сил!

4

Задаваясь вопросом, как обычный клиент, стандартное ездовое животное, которое Мы чаще всего оседлываем лишь из-за неточности определения позиции (за исключением тех случаев, когда рекомендована техника использования подручной лошади, как в деле Декарта), оправдывает для себя появление таких чудесных даров, как Ван Гог на кухне или Страдивари в платяном шкафу, Мы можем лишь сослаться на поразительную способность человеков практически безоговорочно принимать абсурд со знаком плюс. Попасть в рай они готовы всегда. Любое злоключение заставляет их сомневаться в логике Вселенной, любой парадоксальный удачный случай они воспринимают как нормальность, которую наверняка можно как-то объяснить.

После того как Манфред столь элегантно распрощался с Донателлой, воззвав к ее глубинному материнскому инстинкту и вручив в надежные руки чудо-инструмент, в нем опять пробудилась неотвязная половая грусть. Так, внутри у него что-то оборвалось, когда в подземном гараже своего элитно-элегантного дома он увидел, как две абсолютно заурядные дамы, одетые явно в расчете на дешевый эффект, садятся в старомодный английский спортивный автомобиль с откидным верхом. Та, что втискивалась за руль, щеголяла блестящими черными-пречерными волосами в завитушках, как у пуделя, спадавшими почти до пупка, то есть до четвертой пуговицы ее такого же черного кожаного пальто, а дама, собиравшаяся занять пассажирское место рядом, ввиду большей полноты была вынуждена ужиматься еще сильнее, пытаясь ослеплять нереально идеальной, похожей на парик прической в цвете серебристый блонд. На ней было пальто из шерсти животных, и выглядела она в нем сейчас на редкость злобно.

Мы принудили Манфреда сделать легкое, независимое, похожее на кивок движение головой, а сверкающий «ферруччи» нажатием кнопки – мигнуть и дать гудок, точь-в-точь радостно приветствующий взмахом хвоста пес.

Хотя леди в спортивной машине теперь улыбались ему в неуемном восторге, а та, с кудряшками пуделя, даже подняла руку от руля, чтобы ему помахать, на душе у Манфреда светлее не стало. Похоже, он не верил, что когда-нибудь сможет урвать у этих сомнительных дам нечто большее, чем улыбку. И все же в его мужской печали проблескивала надежда, а именно предстоящее этим вечером занятие на курсах разговорного французского. Разве не мог он после как-никак сенсационной победы в соревновании «CARTESIO» рассчитывать на появление Сабины, что бы там ни возражал против этого Рональд? Мы уже позволили «ферруччи» бодро взреветь.

Однако до следующей встречи прошло более четверти земного года. Похоже, Внешнее министерство внезапно не нашло оснований для спешки, как и давняя школьная подруга. Когда Мы вернулись после отрадного, но совершенно не запомнившегося отпуска на родных просторах (так, будто Мы старательно фотографировали, но при просмотре снимков, которого ожидали с радостным предвкушением, не увидели ничего, кроме серии процессов стирания памяти, стремительной и полной обкладки или заклейки памяти ослепительно-белыми прямоугольниками ослепления), в городе Р., как всегда, мало что изменилось. Во всяком случае, неизменной казалась половая грусть Манфреда. Он ни на шаг не сблизился ни с Донателлой, ни с леди из подземного гаража. И, несмотря на обретенное богатство и постоянно растущие акции, манипулировал своим крохоткой по-прежнему в полном одиночестве. Вернулись некоторые вредные привычки; к примеру, он стал перекидываться в картишки и вливать в себя сваренную из хмеля бурду в компании старых знакомых, неумеренно потреблять телевидение и читать до неприличия глупые развлекательные романы. И все же физически он не опустился и продолжал каждую неделю ходить на курсы французского, надеясь, что вдруг свободное место рядом вновь займет та, кто идеально для него подходит.

Когда Сабина действительно вновь появилась на вечерних курсах, она вела себя как ни в чем не бывало. И вмешательства супруга она, похоже, ничуть не боялась. Даже проявила готовность – собственно, сама напомнила Манфреду о его предложении выпить с ним по коктейлю. И вот они очутились в кафе, уже вовсю украшенном к Christmas[27], и чокались дымящейся чайной бурдой (хотя при мысли о лакомом гостинце Донателлы Мы ощущали сильное желание побудить Манфреда заказать стрегацотти), поскольку оба приехали на машинах. По сравнению с леди из подземного гаража, взявшими за обыкновение радостно махать ему, ни разу не обменявшись с ним ни словом, сдержанно-гордая Адина манера Сабины очаровывала, и Мы не могли пенять Манфреду на то, что он, страдая, уставился в свой Peppermint[28], в то время как его давняя школьная подруга, казалось, была к нему крайне благосклонна. Она ругала преподавательницу французского, cette vieille rombière![29] По случаю возвращения Сабины на занятии еще раз вспомнили философа Декарта. Его представили как высокозначимого, но бесчувственного, механистического мыслителя-атеиста, для которого, например, животное – пожилая мадам Ритмюллер наверняка думала при этом о своей собачке чихуахуа – не более чем (производящая много шума, прямо-таки бесконечно испражняющаяся, по сути лишняя) машина (ну то есть то, чем Нашим кажется большинство человеков). Манфред же, как отметила Сабина, убедительно, на своем уже блестящем французском детально объяснил, что Декарт никоим образом не ставил под сомнение существование БХОГ!ГА и доказывал его несколькими способами. Сильным аргументом Манфреда, по мнению Сабины, было и то, что, пожалуй, нельзя говорить о бесчувственности философа, который столь основательно высказывался о страстях души, а еще ее восхитило, что вдобавок (тут даже хозяйка собачки порадовалась) в ответ на упрек, будто мыслитель видел в четвероногих только bêtes-machines[30], Манфред процитировал письмо Картезия маркизу Ньюкаслу, где философ выразил убеждение, что животные очень даже могут испытывать страх, надежду и боль.

–Это меня по-настоящему растрогало, – призналась Сабина, рассеянно перебирая пряди своих волос. – Как и то, что летом во время вашего соревнования твой CARTESIO-два говорил о теле и душе. Я не забыла: птица в небе без почвы… Или «Я» как мост между телом и мыслями…

Манфред не то чтобы очень хорошо помнил возвышенные высказывания спрограммированного им несколько месяцев назад персонажа, а потому лишь многозначительно и польщенно улыбнулся.

–Никогда бы не подумала, что ты способен так философствовать. И Аксель не рассчитывал, что ты вдруг победишь его как программист.

Манфред старался выглядеть скромным и лишь мельком заглядывать в райские просветы, которые открывались перед ним, приводя в замешательство. Ситуация с ним казалась безнадежной, и вскоре, похоже, Мы будем вынуждены тем или иным способом либо вывести его из игры, либо удовлетворить.

–По-твоему, Декарт допускал, что разум может существовать без тела? То есть что можно сбросить свое тело и после этого все-таки остаться самим собой?

–Ну… – раздалось кряхтенье из Манфредова нутра, которое было занято прежде всего тем, чтобы не потеряться в сидящих напротив волнах (водопад черных волос) и округлостях (вздымание и опускание теплого жакета из болотно-зеленой шерсти поверх белоснежной блузки, своего рода солнечный снежный день на Крайнем Севере). – Ну, должно быть, он предполагал, – заставили Мы его произнести, – что тело и разум независимы, иначе было бы не сохранить бессмертие души.

–В общем, оба вы – Аксель и ты – попытались создать разум из металлической коробки, машины, компьютерной программы. Это говорит о том, что вы, по сути, того же мнения.

–Ты хочешь сказать, мы считали, что сознанию не требуется человеческого тела или хотя бы тела животного происхождения.

–Да, я хочу сказать, вы все же пытаетесь это сделать. Но я плохо себе это представляю.

–Машина не может создать разум… возможно, так и есть. Это возражение Лавлейс, аргумент Ады, – констатировал Манфред, не удивив Сабину упоминанием ее исторического прообраза.

–По сути, оба вы, значит, своего рода мошенники.

–Попрошу выбирать выражения – фокусники-иллюзионисты, – с поразительным чувством собственного достоинства высказался в свою защиту Манфред. – Кроме того, мы создаем хотя и не человеческий разум, но вполне в некотором роде интеллект, и одно другому не противоречит.

Пока он не продолжил философствовать, Мы переключили его внимание на основную задачу, на вопрос, мучающий Нас и в высшей степени касающийся Нашей миссии. Каким же образом Сабина поддерживает сейчас контакт с Акселем? Встречается с ним лично и знает, где он находится? Он спрашивает с таким любопытством, поскольку его давний школьный друг уже больше десяти лет объявляется только на соревнованиях по программированию, всегда летом, в один и тот же день (значение которого неясно) и всегда только в электронном виде, имматериально и без указания отправителя, будто он призрак.

Сабина словно ожидала такого любопытства. Во-первых, она сразу хотела отметить: они – она и супруг Рональд – тоже много лет поддерживают контакт с Акселем, круглый год активно и продуктивно общаются, но это не означает, что они встречаются с ним лично. Тем не менее они могут связаться с нелюдимым гением в любое время, и поэтому она знает, что Аксель чрезвычайно удивлен победой Манфреда в соревновании «CARTESIO» и, в конце концов, даже рад этому. Разумеется, ему потребовалось время, чтобы смириться с поражением. Но Сабина не сомневалась, что в ближайшем будущем он даст знать о себе Манфреду. Чтобы вновь сблизиться, она хотела бы сейчас совершенно официально и от всего сердца, и от имени Рональда тоже, пригласить Манфреда на большой праздник, предрождественскую вечеринку, которую они устраивают в начале декабря на вилле «Матильда», в своей здешней резиденции.

Разумеется, Манфред тут же услышал, как принимает приглашение, поскольку Нам хотелось наконец понять, что именно связывает парочку миллионеров, блюстителей всевозможной чистоты, с робким Акселем.

–Ада полагала, что большая машина Бэббиджа будет способна на гораздо большее, чем просто считать, – например, писать тексты или сочинять музыку, – но никогда не создаст собственный разум, – вновь принялась размышлять Сабина, когда они уже вышли из кафе и шагали к парковке у школы, куда ходили на вечерние курсы. – Пожалуй, в наше время это показалось бы консервативной идеей.

Манфред лишь с умным видом кивнул и в смущении нажал на ключ от машины, на что его «ферруччи» привычно изобразил в электронном виде виляние хвостом.

–Господи, это твоя машина? – С отсутствующим видом, словно ее софт на секунду завис, Сабина уставилась на блеснувший в свете уличного фонаря перечно-красный металл машины Манфреда. – Что же такое с тобой делается?

–Я… не знаю. Наверное, становлюсь старше – и все больше схожу с ума, – вымолвил Манфред и, поскольку Мы вынудили его удалиться единственным еще возможным стильным образом (быстро махнуть давней школьной подруге рукой, сесть в металлическую летучую мышь и с шумом умчаться после идеально произведенного на автомате маневра по выезду с парковки), успел-таки произвести на Сабину определенное впечатление. Как же Нам объяснить ему, что внимание человеческих женщин типа Сабины привлекает не раболепное рвение, а странные и непредсказуемые маневры истинно вольного духа?!

На обратном пути Мы позволили себе немного поразмышлять о проблемах физики сознания, а также ненадолго предались воспоминаниям о Картезии в беззаботные времена его путешествия из Нидерландов во Франкфурт, но вновь в испуге очнулись и были вынуждены корректировать безумные действия Манфреда за рулем. Не то чтобы на этот раз он сознательно планировал врезаться на своем болиде в каменную стену или какое-нибудь ни в чем не повинное дерево. Но глубокая меланхолия то и дело грозила выбить его из колеи, словно он в какой-то мере хотел нечаянно покончить с собой или как минимум сильно покалечиться. Следовало убрать из его жизни нереальную машину и привлечь в нее реальных женщин!

Удобный случай представился уже в этот зимний день, при въезде в подземный гараж его дома. Там прямо на Нас в своем спортивном автомобиле катили обе сомнительные красотки (курчавый пуделек и вздыбленная феном серебристо-блондинистая копна). Мы знали, что делать. Легкое нажатие на педаль газа, а затем резкий поворот руля заставили «ферруччи» совершить небольшой прыжок пантеры, из которого он вышел невредимым, в то время как курчавый пуделек, испугавшись, но проявив мгновенную реакцию и незаурядный альтруизм, грохнула свое транспортное средство о бетонный столб.

5

Пока пострадавшие в аварии еще пребывают в некотором шоке, Мы позволим себе мысленно вернуться к франкфуртскому путешествию Картезия. Трагическая неудача Ысстх! из-за которой она оказалась в соединительном туннеле, послужила Нам предупреждением. Вряд ли кто-нибудь слышал прежде о провале сразу двух опытных агентов. В стране Индия, по слухам, подобные вычихи или экскоммуникации время от времени случались вследствие примечательных, но таинственных духовных ритуалов. На европейской же земле дела складывались скорее по-манфредовски. В любом случае по соображениям безопасности разрешалась техника подручной лошади. Мы вступили в дело на хомбургском постоялом дворе, где перед этим поселился Картезий. Учитывая неизбежную физико-математическую неточность (Мы могли лишь исключить, что высадимся непосредственно в Декарте), приходилось полагаться на случай, но Нам крупно повезло, поскольку в качестве первого ездового животного попался Рожье Шевиньяр де Шавиньи, французский дипломат, остановившийся в том же этаблисмане, что и Картезий.

С молодым мыслителем, который наконец-то с наслаждением вновь парлекал на родном языке, быстро завязалась дружба. На время коронации императора городские ворота Франкфурта запрут и будут строго контролировать. Однако в результате пустякового изменения документов Рожье приглашение на участие в празднествах вдруг оказалось на шесть персон, и юного симпатичного земляка без колебаний включили в компанию, состоявшую из посла Рожье, его супруги Элеоноры Альбертины, его лейб-медика и теперь уже не двух, а трех телохранителей.

Радость от предвкушения возможности стать свидетелем важного политического события, грандиозного, привлекающего международное внимание ритуального возвеличивания одного из человеков была у юного Картезия столь велика, что у Нас возникло искушение сменить лошадь, пересесть на самого клиента, поскольку в таком возбужденном состоянии он вряд ли заметил бы, как на него набрасывают чепрак. За франкфуртской коронацией последуют празднества и увеселения. Если даже Нас яркие видения мастера Иеронима заставляли мечтать о Красшгатхоре, Мы могли надеяться, что до и после коронации будет совсем не сложно сбить Картезия с ложного пути (к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ), подталкивая к другим увеселениям его все более чувственного, все более роскошного, наливающегося силой и сиянием, изменчивого и предающегося наслаждениям, остро мыслящего и вычурно фантазирующего кичливо-великолепного века, вставлявшего свои филигранные часовые механизмы в те же волнистые оправы, какими он обрамлял все более откровенные декольте своих придворных дам, правительниц и фавориток. Во всяком случае, Нам это столетие человеков под конец нравится все больше. Мы даже подозреваем, что у Нас на родине есть, должно быть, целые планеты, которые сделали выбор в пользу барочной цивилизации. Там навещают друг друга в космических кораблях в виде золотых карет и могут оплодотворяться в разнообразных измерениях под мощно вибрирующую полифонию музыки сфер. Встреться Мы как-нибудь с Ысстх! там, в подобном барочном межпланетном мире, сады наслаждений не знали бы границ.

Разумеется – и Картезий вскоре тоже отметил это с легким разочарованием, – кровавое начало этого столетия не сравнить с его напыщенным окончанием, франкфуртская Старая ратуша – не Лувр, а дома бюргеров на берегу Майна определенно не походили на дворцы и роскошные здания на набережных Сены. Тем не менее на площади Рёмерберг уже собралась громадная толпа человеков; впечатляло и то, как в соответствии с церемонией верхом подъезжали курфюрсты и всякие благородные господа и наконец сам кайзер под золотым балдахином с бахромой, перед тем как спешиться и направиться к собору. До юного Картезия лишь приглушенно доносились песнопения, узкая кайма ковра из сакральных звуков, маленьким клочком выступавшего на переполненную беспокойными массами площадь из островерхой церкви цвета говяжьего мяса. Мы, Цорргх, по-прежнему использовали в качестве ездовой лошади графа Рожье Шевиньяра де Шавиньи, не получившего, к сожалению, места среди почетных гостей в соборе. Однако и Мы подумывали взойти на подлинный трон, то есть в мозг Картезия, совершенно так, как длинноносый Фердинанд теперь в церкви, свежепомазанный и в коронационном облачении, со скипетром в правой руке и державой в левой, взобрался на место Карла Великого.

Церемония в соборе со всеми песнопениями, ритуалами, торжественным произнесением клятвенных формул и заявлений длилась почти два часа (Мы же заняли бы церебральную наблюдательную вышку в два счета), а в это время на площади Рёмерберг на глазах у еле сдерживаемой стражниками толпы проводились всевозможные приготовления. Насыпали гору овса, из которой позднее курфюрст Саксонии должен будет зачерпнуть символическое ведро для лошадей императора. Проверили надстройку Фонтана Правосудия, искусственную скалу под статуей Юстиции: с утесов этой скалы две львиных головы и двуглавый орел должны будут извергать красное и белое вино. Разожгли уже и огонь под массивным вертелом, который крутили четверо мужчин, а на вертеле – целый бык, чья выпотрошенная грудь по традиции была начинена разделанным оленем, разрубленной пополам свиньей, частями теленка и разнообразной ощипанной дичью. Мы не припоминаем подобных инаугурационных празднеств власти на Наших родных планетах, наверняка из-за ослепления, устранение коего поставило бы под угрозу Нашу миссию, вызвав парализующую меланхолию и тоску по родине, но, видимо, еще и потому, что правительственными делами (Т!ХАМ!) вершит гораздо более разумная, многоголовая и более уравновешенная структура, чтобы гарантировать стабильное соблюдение десяти цивилизационных требований. Когда Мы думаем о политической обстановке на родине, на ум приходит смутная мысль о множестве С!ХОВЕТХОВ! а в ушах звучит тихое мурчание мощного БХОЛЬ!ШШОГО! УПРХАВляюХ!ЩЕГО АВТХО!МАТХА! (с большой долей вероятности это всего лишь артефакты ослепления).

Странная угрюмость свежепомазанного (священники нанесли на него сквозь прорези в одеянии благовонную мазь) и коронованного императора наблюдалась и когда он в полном облачении вышел из собора.

–Ему портит настроение мысль о пфальцском курфюрсте, – предположил дипломат Рожье. – Тот должен был теперь по традиции принести для императора в трапезную кусок жареного быка, так же как королю Богемии полагалось наполнить вином у фонтана серебряный кубок и поднести его новому правителю в Старой ратуше. Но поскольку курфюрст сейчас сам произвел себя в короли Богемии и дерзко остался в Праге, скоро, видимо, фонтанировать будет его горло, мой дорогой Декарт!

Точно ли Фердинанд пошлет войска в Прагу против левомольных сословий Богемии, осведомился юный Картезий у опытного шестидесятилетнего дипломата, сухопарой фигуре которого белая шляпа с пером и красный плащ придавали больше апломба, хотя он едва ли выдерживал сравнение со своей высокой, сильной супругой Элеонорой Альбертиной, моложе его на двадцать лет. Мужчины жадно смотрели вслед этой роскошной женщине, а женщины, мимо которых она проходила, замолкали и быстро оглядывали ее от головы под капюшоном плаща до усеянных пряжками парижских сапожков.

–После дефенестрации в мае прошлого года богемские сословия взяты на прицел, – объяснил Рожье.

По его словам, эти левомольные строптивцы бросили Габсбургам перчатку, выкинув троих самых высокопоставленных кайзеровских дипломатов из окна Пражского Града в заболоченный ров. Теперь, когда коронация наконец состоялась, все предвещает войну. Верит ли и он, молодой ученый, размышляющий о природе и звездах, в зловещее предзнаменование, коим послужило появление прошлой зимой в небе большой кометы?

–Говорят, у нее был огромный хвост, – заверила Элеонора Альбертина из-под струящейся оболочки фиолетового плаща.

При этом она бросила на молодого ученого столь многозначительный взгляд карих глаз, что Мы ожидали бурной реакции ее супруга. Однако же в его осеннем сознании Мы ощутили только нечто вроде слабого движения волн, словно поверхность пруда у замка его души тронуло легкое дуновение ветра.

Пока Картезий, держа в поле зрения все сгущавшуюся толпу знатных особ, горожан, стражи и солдат, объяснял, что не видит оснований связывать движения небесных тел с человеческими судьбами, покуда эта взаимосвязь не вскроется абсолютно ясно и определенно, Элеонора Альбертина наблюдала за ним так внимательно, что почти не заметила, как для императора зачерпнули овес, взрезали быка и наполнили серебряный кубок. Декарт сослался и на то, что прошлой зимой своими глазами следил за якобы предвещавшей несчастье кометой в телескоп – в Лейдене, у математика Снеллиуса, который благодаря многолетней учебе в Париже говорил с ним на блестящем французском.

В то время как пожилой Шевиньяр де Шавиньи, потеряв интерес к небесным телам, уделял все внимание сутолоке на площади у Старой ратуши (лейб-медик и один из охранников бесследно растворились в ней), Элеонора Альбертина по-прежнему не сводила карих глаз с Картезия. Он рассказывал, что Снеллиус дружен и с великим астрономом Кеплером.

–Иоганн Кеплер, о да, – сказала статная графиня, слегка кивнув, так что из-под капюшона выбилась прядь золотых волос и соблазнительно упала ей на круглую щеку. – Дельный математик. Квадраты периодов обращения планет вокруг Солнца соотносятся как кубы больших полуосей их эллиптических орбит. Меня всегда поражает, сколько усилий вы, мужчины, прилагаете, чтобы со всей точностью знать о вещах, которые вовсе не в состоянии изменить. По-моему, звезды можно рассматривать как прекрасные бриллианты – а еще как острия искрящихся гвоздей, запирающих крышку какого-то гигантского темного каземата.

Декарт не успел выразить удивление по поводу мрачных воззрений графини и ее понимания математики, которых она никак не выказывала за прошедшие два дня или, скорее, никоим образом не позволяла предположить у себя их наличие. Не успел, потому что толпа с воплями и непредсказуемыми вспышками насилия теснилась теперь вокруг бьющего вином фонтана и деревянного сарая без крыши, где жарился фаршированный бык. Рожье захватили это зрелище и намечающаяся перспектива исконно народной драчки – ни дать ни взять гиены набрасываются на кусок падали. Он с радостью принял предложение Картезия, мол, пусть он оставит при себе второго телохранителя, а молодой ученый сопроводит графиню обратно на постоялый двор. Именно в этот момент Мы поняли, что нужно действовать немедленно, что вынуждены пойти на замену в ходе игры: с подручной лошади пересесть на истинного клиента, опасного дикого мустанга, чертова молодого жеребца-интеллектуала, который сбросил и затоптал Ысстх! так что та без сознания и полумертвая болталась вверх и вниз в туннеле перехода. Великолепно (как человеческое существо) развитая графиня вдруг стала излучать такую духовную энергию, демонстрировала столь острый и воинственный ум, что Мы практически не сомневались: это не какое-то естественное изменение, а результат технического процесса, переход, осуществленный в лучших традициях Внешнего министерства. Расставшись с мужем, в ком Мы прежде сидели в засаде из осторожности, графиня (и то, что внезапно оказалось в ней!) осталась наедине с Декартом, который должен был оберегать ее, как молодой пес – взрослую львицу. В ее карих глазах сверкали жажда деятельности и насмешка. Зря Мы позволили Рожье отправить ее на постоялый двор под опекой Нашего подопечного, которого самого сейчас, казалось, еще как стоило опекать. Если Мы не ошибались, в новом опасном взгляде Элеоноры Альбертины вспыхнул дух Ысстх! и, что бы это ни значило, выбора, похоже, не оставалось. Мы совершили переход, для человеков абсолютно невидимый, беззвучный, в профессиональном исполнении даже неощутимый, для Нас же это в буквальном смысле инфенестрация, молниеносно переносящая Нас в совершенно иную среду. (Ибо Декарт, возможно, и прав, определив, что здравый смысл – le bon sens – самая распространенная среди людей вещь, но даже если бы у всех человеков были плавники, все равно существовали бы золотые рыбки, щуки и акулы!)

Едва опустившись в высокое седло или на опасный треугольный плавник картезианского мозга, Мы ощутили, что Нас яростно дергают за руку. Элеонора Альбертина так стремилась оказаться подальше от мужа, что Наше подозрение переросло в уверенность. Она протиснулась прямо в толчею у фонтана, в дико ревущую и смеющуюся толпу, старавшуюся поймать во всевозможные сосуды бьющее из клюва орла и пастей львов вино, и вынудила Картезия попытаться, как и она сама, проделать это широко открытым ртом. (Было очень умно выбрать фонтан с белым.) Сарай, в котором жарился бык, только что развалился под натиском толпы. Графиня всерьез собиралась ринуться и в это опасное для жизни сражение, где вооруженные ножами, короткими вертелами и мясницкими топорами обжоры вырывали клочья из мертвого жареного животного. Лишь с огромным трудом Декарту (и Нам) удалось удержать ее от этого и убедить направиться к краю площади.

Им потребовалось время, чтобы в сутолоке пробиться к отелю. Из окон комнаты графини на четвертом этаже, которые выходили на праздничную площадь, можно было следить за дальнейшим ходом народных увеселений с безопасного расстояния. Благородные господа высокомерно-снисходительно бросали монеты в драчливую праздничную толпу, слипавшуюся перед копытами лошадей в дергающиеся комья. Элеонора Альбертина призвала молодого Декарта взглянуть на это вместе с ней – и теперь, когда его подвели так близко к ее кровати (у графа, очевидно, была своя комната), она сбросила плащ и повернулась к нему, прямо-таки распускаясь, расцветая и наливаясь под низвергшейся лавиной золотых волос.

Пока Картезий замер в восторге, не в состоянии найти достойный ответ на внезапно распахнувшуюся перед ним дверь (в земном понимании) рая, Мы быстро продумывали, как это истолковать и какие могут возникнуть опасности:

I. Ысстх! за это время оправилась (ожила) и проникла в Элеонору Альбертину, чтобы, исходя из своих соображений, вновь перескочить на Картезия. Сейчас ей помешали Мы, вовремя совершив прыжок из усталого разума графа в мускулистый мозг Картезия (Двойной захват клиента Внешнее министерство обычно не позволяло).

II. Возможно, Ысстх! собиралась оседлать вовсе не мозг молодого Картезия, а его тело и спариться с ним в роли соблазнительной Элеоноры Альбертины либо из низменных побуждений, либо с целью произвести потомство, которое могло бы быть ей полезно в дальнейших планах. Вероятно, она надеялась отвлечь и ослабить умственные способности Картезия скандалом, возможными дуэлями, или судебными процессами, или, в конце концов, исполнением отцовских обязанностей.

III. Ысстх! четко отследила, как Мы, Цорргх, перескочили в Декарта, и не хотела ничего иного, кроме как спариться с Нами (!), то есть предаться нелепой скотской пародии, которую представляет собой совокупление человеков в сравнении с Нашими (безусловно) прогрессивными и многомерно возвышенными (к сожалению и к счастью, полностью скрытыми в Наших внутренних ощущениях ослеплением) церемониями сближения, соединения и реализации. Может, Мы видели Ысстх! прежде или позже, в других обличьях и столетиях? Или даже на одной из Наших родных планет? Мы искали правду в жгучих карих очах Элеоноры Альбертины, намеревавшейся сейчас осчастливить Нас раскрытыми спелыми плодами. Однако Ысстх! скрывалась в той же степени, в какой пришпоривала свое ездовое животное. А значит, могло быть и так, что

IV. никто из Наших не внедрялся в мозг графини и что эта сорокалетняя женщина в чрезвычайном возбуждении превзошла саму себя и взорвала земные масштабы силы обольщения, чем грозила смутить даже одного из Наших, то есть, точнее сказать, Нас, Цорргха.

Еще один шаг, словно мягко перетекающий в колыхание могучих бедер, – и она так близка к Картезию, что их тела соприкасаются и, по меркам человеков, у него уже нет путей к отступлению. Однако молодой ученый был человеком столь высоких моральных принципов и вдобавок так неопытен в дуэлях подобного рода, что без Нас не показал бы себя молодцом. Но теперь Мы в состоянии проникать во все конечности человеков, как сильные пальцы – в перчатку, и вот Картезий (к собственному удивлению, к немыслимому наслаждению и стыду, каковой тут же расцвел буйным цветом, но на первых порах отступил) отлично владел клинком, в абсолютном соответствии с тем, что молва приписывала его навыкам обращения со шпагой, которую он, как всегда, носил на поясе и от которой графиня весьма деликатно его освободила. Он отбивал ее выпады с вдохновенным терпением и выдерживал испытания и удушения ее прямо-таки слоновьего сладострастия с изощренностью и дальновидностью профессионального фехтмейстера. В сущности, он, разумеется, просто следовал за Нами – без сопротивления, восторженно и ужасаясь морально. Уже здесь у него созрел план подробно заняться страстями души.

Должно быть, опасаясь, что супруг, оторвавшись наконец от событий всенародного значения у Старой ратуши, вдруг постучит в ее дверь, графиня через час с лишним выпустила Нашего героя из своих белых рук. Даже в ее последнем вспыхнувшем на прощание взгляде Мы не сумели разглядеть, как много в нем от Ысстх! так божественно неистово и вдохновенно смотрела она Нам вслед. Современник Гомера, ни секунды не сомневаясь, подумал бы, что она снизошла с Олимпа, дабы вкусить наслаждение со смертным.

На следующий день, чтобы облегчить Картезию муки совести, Мы надоумили его попрощаться с графом лишь вежливым письмом. Сохранявшуюся у него жажду (военно-политических) приключений и подавленное состояние духа Нам удалось умиротворить, направив его стопы к вербовщику солдат в армию Максимилиана Баварского. Армия вот-вот должна была выдвинуться, чтобы наказать пфальцского наглеца в Праге, но прежде собиралась на зимних квартирах вблизи города Ульм. Картезий записался добровольцем, так что появляться в части и уходить мог когда вздумается. Одно из трех рекомендательных писем, выданных ему принцем Оранским, было очень кстати адресовано одному ульмскому математику.