1

Вероятно, несколько недель назад Манфред жутко испугался бы, если сразу после того, как он открыл дверь, его, еще, так сказать, не оседланного мустанга, потеснили бы два здоровяка в костюмах и галстуках, явно телохранители трусливо застывшего за их спинами Рональда Мэкинсона. Мы быстро прикинули, не обезоружить ли обоих горилл, сбив их с ног с помощью Малой Лупы Времени, или и вовсе лишить их жизни. Но затем Мы вспомнили о

Третьем цивилизационном требовании:

Абсолютный минимум насилия и авторитарности в любой стране, любой организации, на любом предприятии, в любой семье и социальной группе. Общество гарантирует каждому в его жизни и саморазвитии максимально возможную свободу – покуда и в той мере, в какой это не наносит никому очевидного вреда.

И решили сохранять ледяное самообладание (даже если перечень требований распространяется только на целые цивилизации, а не на лицензированных агентов при исполнении служебных обязанностей). Высмотрев за бритоголовыми здоровяками их хозяина, Мы пригласили его уже наконец, пожалуйста, зайти, желательно без сопровождения, если он еще доверяет доброму старому приятелю. Рональд, вообще-то взрослый мальчишка с косым пробором и усами, немного раздавшийся, но тем не менее внушительный, столь хорошо одетый и импозантный, что, в сущности, чтобы произвести впечатление, не нуждающийся в баранах-охранниках, послушно в одиночку войдя в переднюю нового жилища нашей ездовой лошади, узнал Манфреда далеко не сразу. Возможно, его отвлекало то, как растерянно расступились гориллы, поскольку он не мог взять в толк, почему от такой неуклюжей и заурядной личности, как Манфред, вдруг повеяло ледяным холодом охотника на человеков, который передумал убивать лысых болванов лишь потому, что у него слегка улучшилось настроение.

Устройство памяти Рональда выдало окончательный результат после того, как из кухни ему навстречу с бокалом вина вышла Сабина.

–Я… я уже забыл твою фамилию! – воскликнул Рональд. – Ты всегда был для меня просто Манфредом.

–А ты для меня – Рональдом, – ответил Манфред, жестом приглашая его в гостиную.

Когда Сабина и ее супруг натянуто поздоровались, стало ясно, что встретиться здесь они не то чтобы договаривались, но все же привыкли к подобным сценам, когда оба удивлены или один застал другого врасплох, так что уже вновь смотрелись почти гармонично. Воспользовавшись сильным возбуждением Манфреда, Мы открыли глазок до размеров окошка и напрямую быстро считали еще несколько воспоминаний, связанных с Рональдом. После того как в класс уже перекочевали суперумный Аксель, совершив большой прыжок снизу, и великолепная Сабина, с не слишком большой высоты упав сверху, всем объявили об очередном пополнении, американском школьнике по обмену, который должен был остаться у них на несколько месяцев. Речь шла о Рональде в его стройном семнадцатилетнем варианте. По-немецки он говорил с акцентом, но свободно, так как его мать Дейзи происходила как раз из того несносного городишки Р., в котором Мы все еще находимся, в то время как немецкие корни его американского отца были вырваны тремя поколениями раньше. По натуре Рональд был шумным, общительным и щедрым (родители разбогатели на установке туалетов вдоль скоростных автомобильных дорог США, а теперь инвестировали в европейскую чистоплотность), а следовательно, приглашал кататься на моторной лодке, на лыжах по выходным и на вечеринки у бассейна и потому быстро обзавелся друзьями и сторонниками. Однако ни Манфред, ни Сабина или и без того нелюдимый Аксель к ним не относились. Рональд появлялся в классе все реже, ни о чем не беспокоясь, поскольку родители уже купили ему место в хорошем колледже на Восточном побережье. Манфред вспомнил, что однажды на школьном празднике Рональд, отведя его в сторону, спросил, с помощью какой уловки можно подобраться к надменной Сабине, поскольку хотя бы с Манфредом она иногда перекидывается парой слов. (Поставь придурковатого воображалу на место!) Манфред так ничего и не поведал, но несколько лет спустя Рональд, должно быть, сам додумался до какой-нибудь хитрости.

–Ну а теперь вы должны мне все подробно рассказать, – потребовал нынешний Манфред от этой семейной пары, стоящей друг против друга в гостиной у картины Иеронима, словно собравшись спорить о цене чувственного сада.

По приглашению Манфреда оба в поразительной гармонии опустились на диван, обтянутый выбеленной кожей из шкур рогатого скота. Поскольку они, не заставляя просить себя дважды, начали рассказывать свою историю, Мы все больше расслаблялись в глубинах скудно меблированного Манфредова мозга. Совершенно непроизвольно Мы приближались к источнику сигнала тревоги. Один раз Мы уже допустили ошибку, недооценив Сабину или, точнее сказать, не предполагая никаких особых тайн за фасадом внешнего сходства с Адой Лавлейс. Теперь Мы внимательно прислушивались к ней. Сейчас Манфред вспоминал о ее загадочных успехах в учебе, потому что она, оказавшись в его классе как второгодница, почти никогда не работая на уроках и сидя за партой невозмутимо, как сфинкс, контрольные по всем предметам писала на хорошие оценки. Возможно, как это объяснял себе Аксель, и так знавший все лучше других в классе, она пребывала в постоянном стрессе из-за нарциссического ослепления, вызываемого ее красотой, и легче всего забывала о нем, склоняясь над незрячим листом бумаги.

–Когда мы в тот раз недолго прожили вместе, очень скоро после того, как я съехала, – сказала в эту минуту Сабина, – мы встретились здесь.

Похоже, под «мы»-1 понимались она и Манфред (его память по-прежнему блокирует Нам доступ к тем неделям его студенческой жизни, когда Сабина жила в его берлоге, словно речь идет о какой-то драгоценности или, что вероятнее, о ряде непристойных и неловких сцен). «Мы»-2, видимо, были Рональд и ее собственная гордая, распрямившая спину фигура и личность в двадцать с небольшим.

В общем, «мы»-2 вновь встретились на приеме, устроенном здешним городским театром в честь щедрого пожертвования от семьи Рональда (его матери Дейзи, ревностной поборницы культуры). С театром была связана и Сабина, будучи студенткой факультета кино- и театроведения и актрисой-любительницей (не имея ни капли таланта, как кокетливо заверяла Сабина, но Мы ей верим), а также помощницей директора. Рональда потрясло, что она, несмотря на красоту и впечатляющую харизму, больше посвящала себя деловым и организационным потребностям театра, чем искала возможности получать более выигрышные роли. Директор, который на все лады расхваливал ему менеджерский талант Сабины, позднее горько об этом сожалел – разумеется, в шутку, поскольку пожертвования от семьи Рональда вскоре после того, как он уступил сыну миллионера свою «правую руку» еще в вечер приема, сделались более крупными и регулярными.

–А потом сошлись вместе трагедия и счастье, – почти сентиментально пояснил Рональд, поднятой рукой салютуя супруге, сидящей рядом в черно-белом платье, поставив строго параллельно обтянутые шелковыми чулками ноги, не то раздраженной, не то растроганной.

Мы заставили Манфреда попросить более подробного объяснения. Чтобы приблизиться к кнопке сигнала тревоги, Нам, очевидно, следовало пробиться сквозь окружавшее эту странную пару дикое нагромождение чувства и зависимости, раздраженной усталости друг от друга и слащавого единения. Трагедия заключалась в том, что те, кто произвел Рональда на свет, погибли в результате несчастного случая, когда их сын и юная Сабина были вместе ровно месяц (обмениваясь телесными жидкостями через различные ганглии). Жизнь четы Дейзи и Закарии Мэкинсон, сделавшей состояние на чистом бизнесе – вначале на придорожных туалетах, а затем на производстве специального мыла и высокоэффективных моющих средств для промышленности и торговли,– закончилась грязно, пресса тогда не стеснялась никаких метафор. По так и не выясненным причинам двухмоторный спортивный самолет Мэкинсонов рухнул прямо в аэротенк одной канализационной очистной станции под Филадельфией. Сабина и Рональд поженились через три месяца после похорон, и врожденный организаторский талант Сабины уже проявлялся вовсю, в то время как Рональд еще долго представлял собой скорее лишь большого грустного ребенка-сироту. Однако через полтора года она полностью поставила его на ноги. Компания «Cleansmile»[20] росла и благодаря энергичному напору Сабины расширяла ассортимент продукцией для чистых гостиниц, чистых туристических автобусов, чистых ресторанов и далее, в упоении от метафор, программным обеспечением и сертификатами для чистого производства, чистых банковских операций и чистого Интернета.

На белом кожаном диване бывшая одноклассница и кратковременная возлюбленная студенческих лет невольно казалась Манфреду почти противоестественно чистой и сияющей, Рональд же неизменно виделся ему темным чурбаном. Сабина, будто угадав его ощущения, засверкала чуть больше. Уже много лет назад, объяснила она, ее супруг устранился от решения оперативных задач концерна «Cleansmile», чтобы выступать в роли филантропа и технологического первопроходца. Сегодня он, по ее словам, поддерживает чистоту генной инженерии и исследований в области искусственного интеллекта, впечатляющего своими способностями, то есть уже в своих теоретических основах он якобы импрегнирован, чтобы ни в коем случае не навредить человеку. Тут Нам, конечно же, следовало встрять и – чисто или нечисто – продвинуться дальше. Однако Рональд внезапно потерял интерес к беседе, а вместе с ним и терпение. Сославшись на неотложные совместные деловые встречи (Сабина выглядела удивленной), он стал торопить ее с уходом.

Поспешно прощаясь, Мы выразили надежду в скором времени больше узнать о проектах филантропа и техновизионера. У Рональда хватило наглости высказать сожаление, мол, он не считает это слишком вероятным. Тогда Мы понадеялись, что хотя бы с Сабиной скоро встретимся вновь на Cours de conversation[21]. Но, по мнению Рональда, даже этому совершенно не касающемуся его событию вряд ли суждено было состояться. Однако тут Сабина вздернула левую бровь так же выразительно, как это делала Ада Лавлейс.

2

Манфреду снились беспокойные сны о его школьных днях. Мы открыли глазок настолько широко, что поток его воспоминаний унес Нас самих назад, в Наши самые счастливые времена, о которых Мы только знаем, не видя их, и воспринимаем оттуда только те образы, что не укладываются в убогий растр человеческих языков. Ослепление не позволяет вновь появиться перед Нашим внутренним взором ни одному школьному товарищу так, как, например, Манфред может вспоминать юного Акселя, их классного вундеркинда и находящегося под угрозой вымирания гения: тщедушным, но высоким, длинноногим и длинноруким, бледным, рыжим, усеянным веснушками, с выступающим шнобелем и почти белыми глазами, в свои четырнадцать маневрирующим в мире неуверенно и осмотрительно, будто ему уже семьдесят. Мы понаблюдаем за игрой, в которую Манфред играет с ним якобы каждый год. В безрадостной плазме гимназических дней Нашей ездовой лошади Мы часто видим Акселя рядом с ним, двух аутсайдеров, которые ценят друг друга, но настоящей дружбы не заводят, тут на перемене делят на двоих шоколадку или бутерброд, там играют партию в шахматы (как правило, Манфред проигрывает, но не огорчается). Оба солнца, зеленое небо, белые лагеря на берегах мандаринового цвета реки… Фильтры, жалюзи, сбивающие с толку зеркала ослепления сделали ДХООО!ЛЫ Наших школьных лет настолько чужими для Нас, как если бы Манфреду внушили, что он видит не земной день, а картины кипучей коры Венеры под ее кислотными облаками в этой проклятой Солнечной системе. В то время как он созерцает Акселя, Сабину, ненадолго возникающего юного Рональда и кое-кого из мучителей-учителей, в Нашей памяти друзья, учителя, первые возлюбленные, менторы и тренеры присутствуют, так сказать, лишь в форме внутреннего воздействия на Наш организм, а их внешний облик полностью скрыт от Нас. Так, Аксель был бы для Манфреда зудящими вопросами в черепной коробке, а Сабина беспрестанно металась бы в Нас, не имея никаких определенных форм, в виде возбуждения, ступора и шока. Возможно, Мы заблуждаемся, предполагая все же, что Наши школьные товарищи и сокурсники намного разнообразнее по видам и обликам, чем обычные шаблонные человеки, которые отличаются друг от друга только тем, что у них внизу – болт или гайка, цветом покровного эпителия и их незамысловатыми языками или до боли варварской манерой выражаться. Зато порой Нам мнится, что Мы вновь очень отчетливо слышим щебет, посвист, шепелявый шепот, скуление-сопение, жужжание-брюзжание, воркование-бормотание, писки-визги, мурлыканье-шушуканье, утробное гудение, квохтанье-шипение – веселый гомон радостных ученических голосов в чудесном выводке Нашего первого класса, которые рассказывают истории о сотне и более планет в СЕК!ХС (ныне загадочная для Нас единица измерения). Мы знаем (полагаем, что вправе допустить), что время Нашего обучения в школе, перетекающее в Большую Учебу, по земным временным меркам охватывало примерно сто лет, прежде чем начинались Наши разные жизни на выбранных планетах.

То, что у Нас были возлюбб!ленные или Сабб!иночки, как у Манфреда, кажется, не подлежит сомнению. Что Мы с ними делали, какие подвиги с ними совершали, что в них предпринимали, скрыто завесами ослепления, за которые никогда не прорывался ни один агент. Даже если Мы поставим Манфреда перед грандиозной версией «Сада земных наслаждений» в его living room и заставим битый час теряться в догадках, Нам останется лишь констатировать, что эта картина – очередная завеса, которая с большой вероятностью гротескно искажает удовольствия Красшгатхора до животной грубости. Мы не помним, равно как и не размышляем об этом. В робких ганглиях Манфреда Мы можем лишь весьма отдаленно догадываться, что там могло быть с Нашими возлюбб!ленными; если воспроизвести все, что Нас когда-то восхищало, пользуясь примитивной, тяжеловесной азбукой человеков (кореолиза, лохмушка и буфера), это будет ослаблением, поразительным упрощением, ухудшением в попытке улучшить, чтобы не сказать коверкающим усечением стиля игры Наших многомембранных любовных органелл и вторичных фииц!целей!. И все же Мы находим весьма забавными первобытную свежесть, пробивную пылкость, ретивость, как у собак во время течки, их чувственных порывов. Когда Манфред в возбуждении и в то же время словно в трансе садится очень близко к Сабине за старую парту на курсах французского языка, как никогда не осмелился бы в их общем школьном классе, Мы думаем о том, что наши азбуки, пожалуй, в чем-то схожи.

Себя нужно остужать! Никто не понимал этого лучше, чем Аннабелла Ноэль Байрон, одиннадцатая баронесса Уэнворт, мать Ады, которая, само собой, тоже отправилась в путешествие, предпринятое Бэббиджем и историческим зеркальным двойником Сабины по большим современным текстильным мануфактурам Англии (все эти кашляющие кровью тощие девочки в хаосе снующих туда-сюда челноков), потому что хотела проверить, каким способом ее дочь играет роль доброй феи для знаменитого математика. Она думала… нет, она была уверена, что в жилах дочери циркулирует что-то от отца, ее бывшего мужа, похотливого Байрона, который под ее, Аннабеллы, крышей запрыгнул даже на собственную сестру. Предотвратить вспышку могли только разумный контроль и энергичное управление молодой женщиной. Шаблоны отверстий, большие перфокарты из плотного картона, которые вызывали главный интерес Бэббиджа и у них на глазах вставлялись в жаккардовые ткацкие станки, чтобы те, словно по волшебству, создавали на ткани сложнейшие узоры, для гарантии успеха нужно было проверять опытной рукой человеческого существа. Подыскивая зятя, Аннабелла сделала выбор не в пользу Бэббиджа, поскольку тот был слишком стар и не особо обходителен, да к тому же не из дворян. Она быстро добыла для Ады Уильяма самых что ни на есть голубых кровей, лорда Кинга, молодого, очень богатого, очень безыскусного аристократа из благородной семьи. Большая Аналитическая машина любви, заправленная простыми перфокартами желания и отказа, серыми серповидными пустошами и маленькими кружочками согласия, незатейливый шаблон перфорирующего устройства из «нет», «нет», «да», «нет», «да» быстро сделает Аду беременной и матерью и притупит ее чувства бесчисленными обязанностями. За четыре года она родила троих детей, а Бэббидж приходил в гости рассказывать им сказки.

3

—Декарту, – ответила сидящая рядом с Манфредом Сабина на вопрос пожилой преподавательницы со скрипучим голосом, каким французским философам слушатели курсов хотели бы уделить внимание.

Разумеется, Сабина вновь появилась в обшарпанной, до абсурда плохо освещенной аудитории курсов хотя бы для того, чтобы дать понять, что ни богатство, ни супруг не в состоянии впечатывать в ее крайне своенравную серую матрицу программы ее планов и действий. Преподавательница, никотинщица со стажем, с увядшим лицом и заплетенным в косу лоснящимся конским хвостом (своего рода прической в духе Иеронима, будто в ее черепе сидит какое-то гораздо более юное волосатое существо), удивилась предложению Сабины обсудить хотя и важного, но давно уже усопшего мыслителя. Манфред же, кажется, сообразил, что его давняя школьная подруга и безрассудная кратковременная студенческая любовь (он по-прежнему словно железным сфинктером преграждает Нам путь к закрытому со всех сторон пространству тех совместно прожитых в одной квартире семи недель) хочет разъяснить ему что-то каверзное и весомое о разнице между вещами, протяженными в пространстве, и простыми мыслительными процессами. Но во время короткого тет-а-тета на улице сразу после занятия Сабина говорила только о том, как мило они встретились и поговорили втроем в прекрасной новой квартире Манфреда, – будто неприятного Рональда пригласили с самого начала. Кстати, она уже ждет не дождется соревнования, которое собираются провести Манфред с Акселем.

Очевидно, речь шла о своего рода состязании по обучению вычислительных машин, соревновании по программированию, как они называли это в своей переписке. Мы дали Манфреду время попытаться достойно начать подготовку своих материалов к соревнованию, с которыми он, правда, еще не вполне определился, и пока что абсолютно спокойно наблюдали через плечо за его экзерсисами. Электронная переписка с прежним школьным приятелем Акселем состоит из нескольких десятков сообщений, всегда накапливающихся с середины года до осени. А в остальном между этими двумя чудиками, кажется, нет оживленного общения, и посему это взаимодействие до сих пор от Нас ускользало. (Что ж, Аксель, однако, скоро удивится!)

Но сначала Мы планировали как следует приглядеться к Эрнсту хотя бы для того, чтобы окончательно исключить его, горного инженера, из круга подозреваемых в том, что могли вызвать сигнал тревоги. Следовательно, Манфред откликнулся на приглашение преподавательницы скрипки Донателлы и поехал к ней в воскресенье на огненно-красной машине того типа, о каком страстно мечтал еще мальчишкой. За несколько дней до этого Мы констатировали, что он, несмотря на недавно приобретенное богатство и комфортное жилище, пребывает в состоянии сильного угнетения, в загадочной апатии, которая может поставить под угрозу как программу его ежедневного оздоровления, так и использование его в качестве ищейки. В одном из журналов он увидел фотографию огненно-красного колесного или самодвижущегося транспортного средства, и у него поразительно участилось сердцебиение, что дало Нам подсказку. Мы воспользовались ею как примитивным рычагом, чтобы вернуть организм Манфреда в радостно возбужденное, активное состояние. Одного взгляда на его счет в депозитарии оказалось достаточно, чтобы внушить ему дикую мысль, необходимую человекам (но и Нашему брату тоже) перед каким-нибудь грандиозным начинанием: один раз живем! Зачастую такая идея подводит человеков к их биологическим пределам или сразу к верной гибели, и, как правило, они творят вещи, которые парадоксальным образом значительно сокращают длительность их пребывания на земле.

Так, Манфред перевел на свой текущий счет кругленькую сумму, каковой прежде у него никогда и в помине не было, и сорвался в ближайший крупный город. Он снял номер в гостинице, поскольку на переговоры с тамошним оптовым торговцем феноменальными железными фаэтонами, на пробные поездки на различных моделях и мелочную торговлю по поводу каких-то уму непостижимых деталей ему потребовалось два хлопотных и мучительных для Нас дня. Мы позволили ему носиться, как мустангу, который получил возможность подлечить израненную седлом спину. В конце концов он выбрал экземпляр, похожий на сверзившуюся плашмя на дорогу гигантскую летучую мышь из железа цвета паприки. Чтобы досадить ему и вознаградить себя за впустую потраченное время, при оформлении заказа Мы заставляли его язык заплетаться, так что, вместо того чтобы правильно назвать модель, он все время говорил о каком-то «Ферруччи 707». И все же торговец продал ему вожделенное транспортное средство. Чувство, подобное тому, какое испытывал исполненный радости Манфред, когда, потея, на ватных ногах втиснулся в кожаный ковш водительского сиденья «ферруччи» и выехал со двора продавца, Мы в состоянии переживать, пожалуй, разве что оседлав необычайно сильное, умное и волевое ездовое животное человеческого вида (вроде Ады Лавлейс или того французского философа с длинными волосами и крупным шнобелем).

На следующий день во время короткой поездки к домику Донателлы и ее семьи в этом металлическом гробу на колесах, чей двигатель неизвестно зачем ревел, как десять диких хищников, засунутых в железную бочку, Манфред все еще купался в счастье. Прежде всего, он приходил в восторг, представляя, что скоро, в один прекрасный день, Ада, нет, Сабина собственной персоной окажется рядом с ним в «ферруччи» и, не дожидаясь приглашения, положит руку ему на ляжку (видимо, это важная буква в скудной любовной азбуке спортивных автомобилистов).

У Донателлы и ее домашних металлическое транспортное средство вызвало значительно большее восхищение, чем сам Манфред. Четверо детей, окружив блестящую красную летучую мышь на колесах, прижимались носами к стеклам и ласково похлопывали по сверкающему металлу. Так ведь они настоящие полуитальянцы как-никак, пояснил их отец, тот самый Эрнст (инженер, которого Мы собирались проверить), весьма доброжелательный коренастый сорокалетний человек с лысиной на затылке, задумчиво поглаживая большим пальцем между ног у вздыбившегося на желтом гербе единорога на радиаторе «ферруччи», словно хотел подготовить его к разведению потомства. Донателла, нарядившаяся в узкую черную юбку до колен и блестящую шелковую блузку цвета возбужденной человеческой интимной плоти, казалось, тоже пребывала в состоянии, по сути своей близкородственном тому, в котором происходит размножение. Но вместе с тем она выглядела сбитой с толку, словно не верила собственным глазам. Видимо, ей было мучительно неловко от того, в какой восторг пришли трое кривоногих сыновей, похожих на отца, словно его уменьшенные копии, а особенно от того, как радостно возбудилась худенькая четырнадцатилетняя дочь, когда Манфред предложил хозяину дома немного покатать одного из детей или всех сразу.

–Может, в следующий раз, – вежливо отозвался Эрнст.

В целом за вечер он показал себя приятным, но все же столь простым человеческим существом, что едва ли имело смысл и дальше подозревать, будто деятельность в качестве горного инженера может привести его по какому-то особому глубокому туннелю к красной, как лава, кнопке сигнала тревоги. Расслабившись, Мы позволили Манфреду обогащать апатичную кровь алкоголем. Эрнст усердно наливал в его бокал вина самых разных цветов, в то время как Донателла беспрестанно выносила новые блюда, изобретательно приготовленные деликатесы своей родины. Беседовали всё более оживленно и сумбурно, хозяйка дома тоже разговорилась, красочные описания сменялись забавными историями. Они сидели у большого окна, выходившего на заросшую плющом стену террасы и силуэт города со множеством башен, над которым слабо мерцало какое-то созвездие (что часто представляется Нам потолочным освещением в тюремной камере). Чем больше говорили о грандиозных концертах, новых механизированных проходческих щитах, замечательных скрипачах, капризных дирижерах, достижениях науки о буровых головках и технологии подземных взрывных работ, о зависти бесталанных коллег-духовиков и струнников, о бесчисленных талантах четырех собственных отпрысков (Франчески, Франко, Феликса и Фелипе), о величии музыки и о том, как мучительно на самом низком творческом уровне знакомить с ним весьма ограниченно талантливых чужих отпрысков на частных уроках, тем яснее Нам становилось, что ни хлебосольная Донателла, ни ее кривоногий Эрнст как элементы социального окружения Манфреда в регистратуре Внешнего министерства не могут вызывать никакого особого интереса.

Поэтому было бы вполне возможно и оправданно через два часа закончить вечер и улизнуть на «ферруччи». Однако произошли непредвиденные события, продлившие пребывание Манфреда в доме до глубокой ночи. Сначала на середину гостиной вышла тощая Франческа, приставила к шее скрипку, как предназначенного на убой гуся, и подняла смычок до того дрожащей рукой, будто теперь ей предстояло и перерезать уже ощипанной коричневой птице горло. Вместо того чтобы заиграть, она принялась обстоятельно настраивать инструмент, наконец к ней, занервничав, подскочила мать, и в это время Эрнст предложил Нам какой-то редкий ликер цвета свежей желчи из бутылки, облепленной переливчатыми золотыми и красными этикетками, то ли потому, что тот подходил к сладкой закуске, то ли с целью отвлечь внимание от дочери, не справляющейся с эмоциями.

Отказаться от крайне любопытного напитка Манфреду не удалось, поскольку Мы радостно протянули его правую руку в знак наивысшей готовности. Приняв рюмку с ликером, Мы быстро направили ее к его изумленным губам и точным движением лучезапястного сустава опрокинули содержимое внутрь. И действительно – это оказалось возможным! После почти ста дел за прошедшие две с половиной тысячи лет истории человеков, на закате Нашей карьеры агента, в скромной церебральной среде этого Манфреда, у которого Мы до сих пор не обнаружили даже тени какого-нибудь подозрительного в связи с сигналом тревоги таланта или зачатков способностей, внушающих беспокойство, именно здесь, в этом утыканном башнями церквей, но безыдейном городишке, в квартире преподавательницы скрипки и строителя туннелей, увешанной китчевыми календарями и фотографиями футболистов, самопальными картинами, написанными масляными красками, и снимками знаменитых фигляров-скрипачей, Нам вновь явилось чудо великого неведомого земного топлива! Мы ощутили одновременно вкус мускатного ореха, шафрана, мяты, фенхеля, аниса, тмина, ириса, можжевельника, кардамона и сушеной фиалки. Мы вдыхали аромат маквиса на холмах Амальфитанского побережья и возвышенностях Шран!ндаднор!рр!а. Мы обоняли дикорастущие травы долин, где прежде бывали счастливы без имени и облика, Нас окутало букетом цветочных ароматов из мест, не знающих границ, как если бы простой смертный брел по Асфоделевым лугам. Манфред вновь протянул руку так быстро, что Эрнст еще даже не успел вернуть бутылку на стол.

В таких обстоятельствах остаток вечера выдался богатым на эмоции. С низшими инстанциями Манфреда, всегда готовыми что-нибудь в себя засасывать, Мы сошлись на разумном способе действовать попеременно: после каждого с наслаждением отведанного им бокальчика искристого рубиново-красного кьянти Мы требовали изумительного, блистающего желчной зеленью стрегацотти (этого чудо-напитка!). Наш бинарный метод пития, эта гармоничная сделка между Нами, Цорргхом, и Манфредом, гостеприимных хозяев озадачил и в то же время привел в восторг, поскольку теперь они знали, как ублажить Нас наилучшим образом. После второй порции стрегацотти Франческа заиграла, поначалу немного дрожа, но вскоре увереннее и наконец виртуозно. Она исполняла Баха и Вивальди, даже Паганини – глубже и тоньше, еще артистичнее, чем ее опытная мать. В трогательной домашней обстановке вновь проявился великий дар человеков производить звуки, воспаряющие над их суетной, запутанной жизнью чуть ли не подобно сердобольному взгляду на них с Наших высот.

После первых исполненных произведений Мы так горячо аплодировали и по каналу Манфреда передавали похвалу с таким знанием дела, что пение струн и звон бутылок не прекращались еще очень долго. Когда отзвучала заключительная партита и была выпита третья, ни в коем случае не последняя порция стрегацотти, публика собралась вместе на красных мягких диванах семейства Донателлы. Теперь истории рассказывали не только четверо детей и Эрнст, но вдруг и Мы сами. Детская взволнованность Франчески, а к тому же и проявление у нее большого таланта вновь оживили в Нашей памяти дело Аньези, и Мы поведали о нем семейству Донателлы, окрыленные на человеческом уровне яхонтово-красным кьянти, а на Нашем – желчно-зеленым стрегацотти, этим ведьминским ликером, который в данном случае идеально сочетался с так называемой ведьминской кривой, l’avversiera di Agnesi. Рассказав о детстве Марии, дочери состоятельного, но не знатного миланского торговца тканями, Мы попросили дать Нам лист бумаги, чтобы начертить верзиеру, как кривая называется на самом деле. Мария была старшей из всех братьев и сестер в семье, где был двадцать один ребенок, в одиннадцать лет считалась oracolo settelingue[22], поскольку бегло говорила и писала, сочиняла стихи и переводила на семи языках. Девочку как вундеркинда демонстрировали на многочисленных званых вечерах отца (тут глаза Франчески сочувственно округлились), после того как ее обучали математике, философии и физике лучшие учителя, так что она была в состоянии беседовать на нескольких языках с учеными разных стран, подобно шахматному гроссмейстеру, который одновременно играет партии против нескольких противников. Она говорила о проблеме взаимоотношения души и тела, о приливах и отливах, о проведении нервных импульсов в головной мозг, об излучении, преломлении и отражении света, о движении планет и законах Ньютона, она произносила речи на латыни и декламировала стихи на французском, которые при желании могла перевести на какой-нибудь другой язык.

Окрыленный очередным бокальчиком кьянти и уже ощущая в ноздрях аромат маквиса от новой порции стрегацотти, Манфред на протянутом ему листе бумаги начал чертить верзиеру, вообще-то связанную с versoria, шкотом парусников, а не с делишками какой-то богопротивной женщины-ведьмы (avversiera). Пронизав окружность в центре системы координат радиальными линиями, легко заметить, как на горизонтальной оси образуется летящая последовательность треугольников, которые протягиваются через точки пересечения лучей, если на круг поместить своего рода горизонтальную линию-крышу, а из точки пересечения ее радиальным лучом прочертить перпендикуляр на горизонтальную ось. Эрнст, казалось, с некоторым трудом внимал Нашим объяснениям, в то время как Донателла лишь качала головой, а четверо bambini[23] на букву «Ф» таращились, ничего не понимая, – и Франческа тоже, к сожалению или, скорее, к счастью, поскольку в кругу этой семьи она оставалась Нашей единственной подозреваемой.

При таком положении дел Мы могли расслабиться и рассказать о том, как изнуренная бесконечными выступлениями Мария Аньези в двадцать с небольшим упрашивала отца позволить ей уйти в монастырь, чтобы найти там покой рядом со своим Господом. Испугавшись, он с этого момента избавил ее от мучительных публичных выступлений. Так она смогла посвятить себя воспитанию братьев и сестер вместо умершей матери и составлению знаменитого тысячестраничного учебника по математическому анализу. В тридцать она прославилась благодаря этой книге, и папа Бенедикт XIV назначил ее профессором Болонского университета. Однако она во второй раз отказалась от мирской славы и аплодисментов.

–Остаток жизни Мария провела как христианская благотворительница. Она нашла свое счастье в том, чтобы помогать бедным, и, отойдя от науки, штудировала и создавала только религиозные трактаты. В основанном ею приюте для оставшихся без средств старых женщин к концу ее жизни проживали более четырехсот постоялиц, – рассказывал Манфред в окружении четверых детей на букву «Ф» с большими глазами, в которых читалось сочувствие, и их растроганных родителей.

В завершение он, разумеется, умолчал о том, что второе отстранение Марии Аньези от внешнего мира произошло в результате вмешательства, хотя и не послужившего причиной совершенно непредвиденного трагического случая, но в нужный момент немного ускорившего события. Потому что вскоре после создания двухтомного труда Мария вызвала пронзительный сигнал тревоги тем, что своей верзиерой элегантным образом неожиданно быстро приблизилась к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ! Действовать требовалось незамедлительно, иначе единственным средством оставалась бы ultima ratio, которая не делает чести опытному агенту. Говоря без обиняков, Нам пришлось задаться вопросом, что непристойнее – позволить и так уже находящемуся при смерти старику споткнуться на крутой лестнице или забрать из жизни только что достигшую своего расцвета молодую женщину, чьи энергия и забота могут приносить пользу другим человекам еще много десятилетий. Человеки называют такие решения политикой, но для Нашего брата это все же ошибки в искусстве держать портал закрытым, не нагромождая перед ним горы трупов. Марию сильно потрясла хоть и ожидаемая, но все-таки казавшаяся преждевременной смерть отца на ведущей в сад боковой лестнице его палаццо, и это в любом случае полностью отвратило ее от областей великой медитации, в которых некоторым немногочисленным выдающимся человекам внезапно может явиться ПРАВИЛЬНАЯ МЫСЛЬ, как слепящая прорезь в полотне мироздания.

Если Мы и хотели бы рассказать еще о чем-то примечательном за оставшийся вечер в доме Донателлы, то, в первую очередь, о двух последних бокалах с бриллиантово-красно-желчно-зелеными напитками, которые улучшили Наше самочувствие, а вот расположение духа Манфреда неожиданно сместили в сторону мягкой, слезливой меланхолии. Было хорошо видно, что своим «ферруччи», своими содержательными рассказами, своей поразительной музыкальной и математической одаренностью он не только тронул сердце Донателлы, но что она – не важно, есть семейные узы или нет,– наконец ощутила себя готовой и с радостью распустилась бы над ним вся, как большой щедрый цветок. Он же смотрел на Донателлу, ее гостеприимного Эрнста и четырех bambini на букву «Ф», мало-помалу отправлявшихся спать, с нелепым братским, отеческим или, возможно, даже мария-аньезевским умилением и расположением, в которых уже не было ни искорки плотского желания. Непременно нужно, чтобы эта семья в этом прекрасном доме всегда оставалась счастливой, думал он, еще лежа на диване на животе и спрятав лицо в ладонях, как большой сентиментальный пес, уткнувшийся мордой в скрещенные лапы. Весело шатаясь, спотыкаясь друг о друга, но все же пока хорошо соображая, чета не позволила ему сесть в ревущий «ферруччи» в таком зелено-красно-полосатом состоянии. Еще прошлой ночью он, как баран, галлюцинировал о черном-пречерном шкотовом треугольнике Донателлы. Теперь же он постепенно ускользал от нее в сон, как ягненок, окруженный колеблющимися гирляндами китчевых семейных мыслей.

4

Пыхтя, как кабан, он стремительно продрался напролом сквозь живую изгородь, налетел на тихо мерцающий металл, нашел ключ, пять раз нажал на него, прежде чем попал в нужную точку и машина ему подмигнула, втиснулся за руль и завел «ферруччи» – удивительным образом деликатно использовав электродвигатель, так что соседи не повскакивали из постелей в испуге. Манфред сорвался с гостевого дивана семейства Донателлы в половине пятого утра, до того Нас удивив, что Мы сумели вмешаться и повести машину в мягком автоматическом режиме лишь после того, как он во второй раз, по меркам человеков еле-еле, вписался в поворот. Мы поняли, что он, видимо, не хотел завтракать в лоне семьи, хотя или несмотря на то, что теперь лоно Донателлы, казалось бы, действительно благоволило ему. Однако его крошечный мозг и весь зрительный аппарат находились в крайне неудовлетворительном состоянии. Глаза его едва разбирали дорогу, которая представлялась ему темной волной, накатывающей на него между пляшущими размытыми рядами огней, и ему хотелось все сильнее давить на педаль газа и все яростнее рвать руль.

Но «ферруччи» странным образом (это его спутанное горячечное сознание почему-то еще отметило) так уверенно двигался в сторону дома, словно им управлял великолепный профессионал. Машина быстро и абсолютно точно припарковалась задним ходом в подземном гараже его дома в узком пространстве между двумя бетонными столбами, и Манфред, пошатываясь, заковылял к лифту, не хватившись пальто, пиджака и коричневых ботинок, в которых не так давно объявился в чудесном немецко-итальянском семействе.

Ранним вечером, после нескольких часов беспокойного сна и закрученных в спираль сновидений, Мы медленно влили в него кофейник кофе, вынудили его в дождливо-прохладную погоду совершить на автомате получасовую пробежку и только тогда могли располагать его мало-мальски проветрившимся посредственным мозгом. Важно было заставить Манфреда немедленно забыть бесполезный для Нас клан Донателлы и всецело (тут Мы все же отмечаем комичность человеков) перекинуться на Сабину.

От коей тоже пришло многообещающее электронное сообщение. Аксель, с которым Манфред собирался провести ежегодное соревнование, назначил ее третейским судьей в нынешнем соперничестве (для объективного определения победителя всегда привлекался какой-нибудь беспристрастный арбитр). А еще Сабина получила право определить тему, и тема эта, – пожалуй, догадался бы даже Манфред, – звучала так: «Краткая беседа с Рене Декартом».

Нам оставалось меньше недели на то, чтобы вооружить Манфреда для создания содержательного материала. После девяти побед Акселя подряд Мы все же хотели переломить ситуацию, поскольку это, как Нам представлялось, удобный случай выманить из засады противника (или давнего школьного приятеля) и разузнать, где он находится физически. Вот уже почти десять лет, как Аксель перестал показываться на глаза, вскоре после того, как выиграл знаменитую медаль по математике. Все это время он ничего не публиковал и не оставлял следов в обширной бездуховной компьютерной сети человеков. Именно это и вызывало подозрения, что сигнал тревоги спровоцировал он.

И вот Мы набили холодильник Манфреда легко разогреваемыми пластами теста и прочим пищевым мусором, заменили оставшиеся алкогольные напитки липкими бодрящими лимонадами, наполнили большой термос черным кофе и запустили процесс. Речь шла о том, чтобы с помощью примитивной вычислительной машины с клавишами для набора текста и особого языка дрессуры, своего рода змеиного идиома[24], смастерить говорящего робота, который будет болтать на экране, как можно больше напоминая человеческое существо, в данном случае заслуженного старого вояку Декарта (о чьей ужасной кончине в ледяной Швеции Мы бы вспоминали неохотно, если бы не получили тогда крайне редкую возможность провести сублимацию).

За четыре дня и три короткие ночи Мы до того вымотали Манфреда, что он свалился с рабочего кресла, заснув крепким сном. Но дело было сделано, и Мы даровали ему восемь часов покоя, которым он, проспав половину этого времени на ковре в кабинете и проснувшись с ломотой во всем теле, до последней секунды наслаждался в постели.

5

Сабина появилась на экране в прямоугольнике, возвышавшемся по центру над двумя одинакового размера квадратами. Левый был обозначен как CARTESIO 1, правый – как CARTESIO 2. В зеленом костюме и со множеством кудряшек, третейский судья до боли напоминала Аду Лавлейс. Почти как жрица, она подробно изложила, что «установила» «программные пакеты» Акселя и Манфреда, и теперь только эти пакеты должны запускать соответствующие окошки каждого из них изолированно от внешнего мира, за исключением «нормированного доступа к одной и той же базе данных». Победит в соревновании говорящий робот, лучше ответивший на шесть вопросов, которые она собирается задать. Кто скрывается за CARTESIO 1, а кто за CARTESIO 2, она и сама не знает, так что ее решение останется непредвзятым.

Манфред, сидя в кресле, возбужденно склонился над раскрытой вычислительной машиной. Он знал только, что четыре дня напролет как одержимый таращился в экран, рылся в справочниках, его пальцы летали над клавиатурой и стучали по клавишам. Тем не менее сон в последнюю ночь восстановил силы, только вот о самой работе по созданию программы он помнил как в тумане, и все детали словно стерлись. Но главное, ему удалось отослать свой материал вовремя. Сабина казалась ему сказочно прекрасной и таинственной. Уму непостижимо, что она юной (на двенадцать лет моложе, чем сейчас) девушкой однажды лежала в его постели. Когда она подняла темный взгляд и направила его в стеклянный глаз своей веб-камеры, у него задрожало все, что могло дрожать.

–Соревнование «Краткая беседа с Рене Декартом» считается открытым, – официальным тоном объявила Сабина.

В обоих нижних квадратах одновременно появился один и тот же цветной портрет философа, фотография известной картины, изображающей его похожим на мушкетера, с волосами до плеч, сильно изогнутыми бровями, значительным шнобелем и узкой полоской усов над губами, под нижней из которых тоже приклеился треугольничек волос.

–Надеюсь, вы хорошо спали, – сказала Сабина. – Первый вопрос: что вам снилось?

Оба CARTESIO открыли глаза.

CARTESIO 1: «Спал я хорошо, как вы и надеялись. Мне снился сильный ветер, от которого я искал укрытия во дворе одной церкви. Там ко мне подошел незнакомец. Он хотел вручить мне подарок. Это был арбуз из какой-то далекой страны».

CARTESIO 2: «Мой сон всегда глубок, что-то наподобие смерти. Поэтому просыпаться всегда хорошо. Такое ощущение, будто я возвращаюсь откуда-то издалека. Мне снилось, что на столе лежат две книги. Одна была энциклопедическим словарем, а другая – сборником стихов. Последнюю я открыл и нашел там стихотворение Авсония: Quod vitae sectabor iter?[25] Что означает: „Что жизнь выбирать путь вопросительный знак“».

–Поскольку латынь у второго номера сильно хромает, я даю каждому по очку: один – один, – решила Сабина в зеленом костюме. – Вы оба нашли в базе данных нечто достоверное о Декарте. А теперь второй вопрос. Вы сказали: «Cogito ergo sum». Я мыслю, следовательно я существую. Но что же такое это «мыслю»?

CARTESIO 1 (полузакрыв один глаз и опустив уголок губ на противоположной стороне лица): «Мое мышление – это глубокие идеи, которые я не могу поставить под сомнение. Это факты, которых не в силах поколебать никакие самые что ни на есть безумные озарения скептиков».

CARTESIO 2 (презрительно улыбаясь или на редкость развеселившись): «Я сказал: „Cogito ergo sum“, потому что меня задолбал Аристотель. Начинать нужно с непосредственного, с причин в собственной голове. Нельзя делать выводы о моем мышлении или наблюдать за ним, пока оно не появится. Оно во мне, значит мы существуем. Оно в том месте, которое я не могу покинуть, а если его изъять, я не смогу уже говорить о себе как о человеке».

Сабина задумалась.

–Не знаю, было ли уже в ваше время слово «задолбать». Но в общем и целом ответ номера два мне понравился больше. Итак: счет «один – два». Следующий вопрос: что есть присутствующее здесь и сейчас «Я»?

CARTESIO 1 (кажется, подавляет зевок (или икоту?), затем хлопает глазами и, говоря, продолжает моргать): «Я – это то, что думает про меня, что я есть». (Он молчит, похоже размышляя, быстро-быстро моргает, а затем, вдруг устремив вперед неподвижный взгляд, неожиданно продолжает.) «Вообще-то, никто на самом деле не может быть уверен, что он мыслит и существует, если не знает, что такое мышление и существование».

CARTESIO 2: «„Я“ – это центр. Оно делает тело моим телом, чувства моими чувствами, а мышление моими мыслями. Таким образом, оно собственник, который живет на мосту между моим телом и моими мыслями, находится во мне, и все же кажется, будто он пришел откуда-то издалека. „Я“ – это загадка».

–Я мыслю, а значит, я сам для себя загадка. Это мне нравится, – сказала Сабина. CARTESIO 2 получил еще одно очко. – По-моему, интересно, что «Я» граничит с телом. Может ли существовать без тела такое своего рода бродячее или летучее «Я»?

CARTESIO 1: «У „Я“ в качестве крыльев душа. Это как курица-несушка. Тело служит ей курятником».

CARTESIO 2: «„Я“ может оставаться без тела лишь очень недолго. Оно связано с телом, как воздушный змей на веревке с тем, кто его держит. Оно всегда должно иметь возможность возвращаться к телу. Иначе оно как птица в небе без твердой почвы».

Сабина объявила, что, хотя душа-курица кажется ей интересной, она предпочла воздушного змея и птицу в небе без почвы под ними.

–Итак, как бы я ни сочувствовала CARTESIO-один, счет становится «один – четыре». Тем самым исход соревнования уже решен, а значит, я могу задать под конец один очень личный вопрос: чего, по вашему мнению, должно опасаться мышление?

CARTESIO 1 (с важным видом и мало впечатленный своим поражением): «Мышление должно мыслить о страхе. Оно может и должно опасаться. Я опасаюсь, следовательно я существую».

CARTESIO 2 (не без участия поглядывая влево, словно понимает соперника): «Мышление опасается, что не сможет вернуться в тело, из которого оно произошло. Тогда мышление было бы подобно птице в небе, которая больше не найдет земли и никогда уже не сможет на нее опуститься».

Несколько секунд Сабина молчала. Вид у нее был в точности как у Ады в одно из тех мечтательно-усладительных мгновений, когда она прикидывала возможности применения машины Бэббиджа в далеком будущем.

–В небе, под которым нет земной поверхности, я опознаю свой страх… Мне нравятся оба ответа. Итак, соревнование заканчивается со счетом два – пять в пользу CARTESIO-два. А сейчас я выясню, кто есть кто.

Казалось, она нажала на какую-то кнопку под своим зеленым бюстом или по крайней мере сделала вид, будто там, вне поля Нашего зрения, такая кнопка есть. Оба портрета Декарта на экране перевернулись, как игральные карты, и в левом квадрате теперь было написано «АКСЕЛЬ», а в правом – «МАНФРЕДЦ».

–Думаю, «Ц» – это опечатка, – сказала Сабина.

Она крайне удивилась и, чтобы скрыть это удивление, ухватилась за букву алфавита человеков, подвешенную к Манфреду, вероятно, по ошибке. После девяти чистых поражений подряд Манфред наконец безоговорочно победил своего бывшего одноклассника!

И все же после этой победы на душе у него было не слишком хорошо. Свое сообщение или, вернее даже, сеанс связи, во время которого говорить могли только она и оба искусственных Рене, Сабина закончила чересчур быстро, без всяких дальнейших комментариев. Ее последний взгляд, нейтрально направленный в камеру, казалось, был устремлен исключительно на Манфреда – горящий, удивленный, ищущий, сомневающийся взгляд, к которому под конец примешался невыносимый, пожимающий плечами скепсис. Тут Мы покинули Манфреда, чтобы погрузиться в собственную, чисто количественную медитацию.

Однако немного погодя Нас разбудило клацанье зубов и поскуливание. Мы быстро объявились в Нашем ездовом животном и обнаружили его почти голым – в одной хлопчатобумажной майке и трусах он сидел на стуле посреди погруженного во тьму балкона и трясся не только от ночного холода, но и от безмолвного плача. Ни новообретенное состояние, ни просторная квартира, ни бесценные картины или блистательный ревущий «ферруччи», ни даже явно улучшенная внешность и чудесным образом, без особых усилий доставшиеся обширные познания в области программирования, похоже, никак Манфреду не помогли. Как человеческое существо, он чувствовал себя глубоко несчастным, и в душе у него расползался черный туман, желая внушить ему потребность нанести самому себе увечья или даже уничтожить себя. Тут Нам, несомненно, следовало вмешаться, хотя Наше дело не терпело отлагательств. Манфреду нужна была женщина!