1

Между тем Мы еще больше усовершенствовали Манфреда. После отмены наркотиков следует упомянуть такое важное мероприятие, как двухчасовая закалка и тренировка, которые Мы обеспечиваем ему каждый день, словно это железная воля внезапно толкнула его сделаться спортсменом или красавцем-актером либо вызвать интерес у дам из лиги гораздо выше его собственной (как это однажды, возможно в ранние студенческие годы, похоже, удалось ему с Сабиной, сегодня так подкупающе похожей на Аду Лавлейс в зените ее террестрической притягательности). Для выпрямления переднего ряда его зубов и придания им приятной глазу белизны у надежного специалиста Нам требовались, однако, немалые финансовые средства, а Манфред ими не располагал.

Чтобы пополнить его личный бюджет (нищенский, почти как у бедного студента), Мы пошли коротким неортодоксальным путем. На одной торговой улице в его родном городе Мы приметили человеков с не самыми мелкими купюрами в руках, споривших на то, что их глаза окажутся шустрее, чем руки игроков, которые прятали шарик под тремя одинаковыми коробочками, а затем хаотично маневрировали ими, передвигая столь незаметно, что другим человекам практически не представлялось возможным определить, под какой из коробочек шарик оказывался в конце их манипуляций. После десяти побед кряду вокруг Манфреда и сильно раздосадованного жулика образовалась небольшая толпа (два его подельника уже грозно придвигались к Нашему выигравшему). Поэтому Мы прервали серию, намеренно допустив ошибку. Только что приобретенный капитал Мы частично инвестировали в расположенном неподалеку зале игровых автоматов, пока и там благодаря Нашему чутью на легкую асимметрию в механизме мигающих и попискивающих автоматов не привлекли к себе внимание гигантскими выигрышами. На улице, где уже смеркалось, за Манфредом в сквер проследовали двое из наперсточников, узнавших его у игровых автоматов. Может, они хотели выведать у него что-то о его трюках? Нет, горя желанием отомстить, они выхватили ножи. Когда они приблизились к Манфреду, Нами овладела жуткая мысль, что живописец из Босха позволил себе шутку, еще несколькими столетиями раньше написав картину с наперсточником. Тот человек в темном цилиндре и мандаринового цвета плаще! Казалось, его носатое лицо со срезанным подбородком надето, словно маска, прямо на физиономию широкоплечего участника поножовщины, напавшего первым. Иероним нарисовал тогда даже оружие этого мошенника, узнаваемое по вытисненной на лезвии букве «М» (как «Манфред»), однако сильно увеличенное; напоминая устройство для приведения в исполнение смертной казни, оно, окруженное двумя гигантскими ушами – похоже, им же самим и отрезанными, – бродило среди бедных грешников в изображенном художником аду. Но вернемся к нападавшим: Манфред не понимал, что с ним происходит, или, вернее, как ему обороняться. Однако в Нашем распоряжении есть так называемая Малая Лупа Времени, которая показывает Нам движения в как бы реальном мире человеков настолько плавно и неторопливо, что в данном случае Мы преспокойно успели как следует наподдать обоим бандитам. Увидев валяющихся на земле, скулящих мошенников, коих он вывел из строя каким-то абсолютно непостижимым, молниеносным, якобы рефлекторным действием, Манфред зачем-то сбежал.

Через несколько дней на одной трамвайной остановке Нам бросилась в глаза реклама государственного игорного дома. После того как Манфред купил себе эффектный черно-белый наряд, будучи уверен, что собирается однажды пойти в оперу, его обуяло поразившее его самого желание попытать счастья в казино «Хедвигсхёэ». Выигранные до сего времени и обращенные в фишки наличные в размере его прежнего скромного месячного заработка он увеличил там за три часа игры в рулетку в тридцать раз. По статистике, гарантированно выигрывает казино, и очевидно, что и тут крайне редкое исключение из этого правила Мы могли продемонстрировать один-единственный раз, применив (поскольку задействовать Малую Лупу Времени в данном случае было бы слишком опасно) Короткую Петлю, ту возможность слегка предвосхищать события в пространстве-времени, пользоваться каковой Нам, агентам, позволено весьма ограниченно. Число, которым пронумерована ячейка, где скоро успокоится серебряный шарик, Мы внушили Манфреду в виде интуитивной догадки, так наглядно, что ошибиться он не мог. Однако восторженными восклицаниями о мощи своего чутья на числа он начал вызывать столь явные подозрения, что Мы и тут заставили его проиграть, а затем отправили домой с суммой, двадцатисемикратно превышающей его обычный месячный доход. На этот раз, когда он шел по ночному парку, вопреки его опасениям, никто на него с ножом не напал. Но ему нужно учиться доверять своему новому внутреннему величию.

Обладая теперь довольно внушительным стартовым капиталом, Манфред ощутил у себя внезапную и вместе с тем все же основательную предрасположенность к тому, чтобы заняться акциями и ценными бумагами. Так как Короткая Петля неприменима для выигрышей в лотерею, где ставки делаются очень заблаговременно, Нам пришлось найти анонимный и привлекающий меньше внимания способ приумножить его капитал. Без особых усилий Манфред открыл онлайн счет депо. За десять дней неустанной учебы он вызубрил азы игры на бирже, научился разбираться в бизнес-моделях компаний, в качестве их продукции, в их репутации у поставщиков, их стратегиях, оценивать доли заемного капитала, заносить их в свою откомментированную таблицу коэффициентов «цена/прибыль». Быстро проглотил он и дюжину справочников по биржевым торгам, пользы от которых, разумеется, было мало, иначе благодаря им появились бы уже тысячи мультимиллионеров. А вот из состряпанных литературными рабами псевдобиографий жаждущих известности старых акул фондового рынка удалось почерпнуть кое-что разумное (никогда не лови падающий нож! Всегда бери быка за левый рог! Три NASDAQом, пока не погорячеет! и тому подобное).

Мы провели несколько элементарных и все же поразительных даже для профи рискованных сделок, которые в ближайшие недели и месяцы, вероятно, сенсационно увеличат состояние Манфреда. Тем не менее такой способ его обогащения ограничен двумя обстоятельствами. Во-первых, Мы можем предоставить Манфреду в кратчайшее время столько информации, сколько в состоянии вместить скромное возделанное поле его мозга. Глубокое обучение, как это технически правильно называть, при котором, скажем, какие-то человеки до шестнадцати часов в день глотают книги, газеты, информацию в Интернете, специализированные журналы и тому подобное с ужасающей их самих скоростью, может чрезмерно перегреть их или даже привести к короткому замыканию в голове. С другой стороны, для Манфреда Нам требуется не баснословное богатство, а лишь количество ресурсов, необходимое, чтобы использовать его наилучшим образом в тот, надеемся, короткий отрезок времени, пока Мы на нем передвигаемся и, управляя, подводим к цели. Достаточно сделать из него идеальное оружие, уцелеть которому после применения вовсе не обязательно.

Нам по-прежнему кажется, что на след в том направлении, откуда прозвучал сигнал тревоги, наводят только играющая на скрипке Донателла и говорящая по-французски Сабина. Следовательно, нужно отполировать Манфреда до такого состояния, чтобы скромный павлиний хвост его внешности, его солидный капитал, джентльменское поведение и деликатность в период брачных ухаживаний импонировали женским особям его вида куда больше, чем прежде. Квалифицированно управляемый Нами, теперь он приобрел и десять бутылок лучшего мятного ликера, вид которых, выставленных в головокружительно эффектный ряд, заставил его задуматься в совершеннейшем отчаянии. В серую дождливую субботу Мы побудили его выпить две bouteillen[6], пока он, устроившись на диване, штудировал значительную часть мемуаров так называемого Казановы, все же вынеся из них, что успех зиждется на удали, удачном стечении обстоятельств и осознании принципиальной соблазняемости даже самых, казалось бы, порядочных особей (пол Мы не обозначаем здесь умышленно). В воскресенье Манфреда то и дело тошнило и он думал, что умирает, на Нас же эта небольшая доза подействовала благотворно. Скоро Мы отправим Наше ездовое животное на поиски квартиры.

2

В периоды, необходимые для восстановления Нашего недоучившегося студента и начинающего миллионера, когда не происходит ничего существенного, кроме того, что он, не зная зачем, читает объявления о продаже недвижимости, а по земному миру тянутся щупальца Наших биржевых спекуляций, Мы погружаемся в грезы или, возможно, воспоминания. Помеченный провокационной буквой «М» нож, да и просто сам образ наперсточника, вновь увлекают Наши мысли назад, в то сладострастно-благочестивое, адски уютное время перед наступлением так называемого золотого века. Внезапно Мы в роскошном буйстве красок мчимся по кругу, группами впятером или вдесятером, верхом на теснящихся друг к другу благородных ездовых животных, у которых Мы, обнаженные и ликующие, сидим не в головах, а на гладкокожих и шерстистых спинах. Их копыта молотят по зеленейшей зелени, острия их ветвистых и прямых рогов восстают между Нашими совершенными торсами. Мы – мужжччины! и между Нашими возбужденными телами втиснулись и сидят яростно-пестрые дивномужжесс!кие птицы и рыбы. Слившись в ликующие фаллические пучки, в сведенные спазмом галопирующие группы, Мы несемся по кругу, там и сям образуя на своих лошадях и газелях пирамиды, увенчанные стоящими на голове акробатами, пронзенными громадными сочными плодами, половыми гигантами-зайцами, высоко поднятыми жирными акулами, пожирающими икру из брюх осетров, которых они держат в пастях. А подгоняют Нас неподдельное радостное предвкушение, восхищение, экстаз при виде чудесных жэн!шшщ!ин, выходящих в непостижимом душевном спокойствии из круглого небесно-голубого бассейна, вокруг которого нас водит и водит эта неистовая погоня. Белые! Черные! Уступы их ягодиц! Красные яблоки и черные вороны у них на головах! Как спадает на их нагие бедра червленое золото вьющихся волос! Скоро Мы сойдемся в дивных прозрачных шарах и пузырях, объединившись парами и группами. Мы станем подавать друг другу большие ягоды земляники, увесистей дынь. Мы исчезнем за мясистым навесом красного, как губы, шатра.

Обычно Мы наслаждаемся в садах Красшгатхора, беззаботные – годами (в земном времени это обороты вокруг Солнца по эллиптической орбите), а натуры более серьезные, как Мы, Цорргх, и подобные благородные умы – лишь в определенные часы, и эти сады, вероятно, во многих отношениях напоминают видения Иеронима из Босха. Такое ощущение, будто он, когда Мы обитали в нем, передал некоторые из Наших грез-воспоминаний в человеческих образах и так, как это могут представить себе человеки, разумеется исказив и упростив, видоизменив и затушевав. Ослепление, щадящее шифрование, маскировка и трансформация образов Нашей памяти, защищающие Нас, агентов, влияют и на хитросплетения Наших сновидений, чтобы уберечь от ужасной меланхолии или даже от смертоносной ностальгии (некоторые пионеры Нашей гильдии и правда возвращались, оставляя приютившие их тела в виде жутких останков, потому что взрывали их в лихорадочной тоске по родине).

Иероним, обуянный бесчисленным множеством видений, происходил из многочисленной и многосоставной семьи успешных живописцев, которые порой и до него в своем творчестве были близки к тому, чтобы вызвать сигнал тревоги, но никогда не переступали эту черту. По бесконечно длинному звонковому проводу, связывающему наши миры, сигнал пробежал, лишь когда он сам, семи лет от роду, схватил угольный карандаш, повинуясь порыву изобразить что-нибудь столь же гротескное, как портрет скорчившегося демона, который быстро набросала на листе размером с ладонь его не менее одаренная старшая сестра. Мы наблюдали за мальчиком, юношей и, наконец, женихом богатой дамы несколько старше его, чьи могучие чресла он угадал под тремя строгими юбками за много месяцев до свадьбы и запечатлел на бумаге в наспех уничтоженных тайных представлениях о будущем.

Однако Иероним не обрел покоя и после свадьбы и тех подвигов, которые он научился совершать со своей возлюбленной супругой Алейт. В сущности, он походил на одного из Наших, поскольку был вынужден умещать в единственных измученных мозге и сердце человеков фантазию, вожделение, сокрушенность духа и депрессию дюжины себе подобных. Он видел, что его постоянно населяют мириады образов, в точности как большого, печального белого человека-дерево, которому некогда он отвел столь значимое место на холсте. Сзади в его покрытое корой содрогающееся тело взбираются синие сластолюбцы, чтобы устраивать там вакхические оргии, а на террасе его черепа, напоминающей посадочную площадку для вертолетов, надрывается красная волынка, вокруг которой танцуют сомнительные развратники и лицемерные девственницы в островерхих головных уборах.

Мы чувствуем себя отчасти виновными в этом шествии его причудливых образов. Внедрение в его мозг произошло при необычайно низком уровне опасности. Тем не менее существовала угроза, что этот уровень будет значительно превышен – а именно поразительным множеством человеков из сектора «Европа», а Мы уже вправе причислить себя к числу работающих там агентов со стажем. Определенная смекалка, дерзость, возросшая алчность и быстрое совершенствование в вычислениях, характерные, похоже, для всего его столетия, достигли временной кульминации именно в унылых, продуваемых ветром плоских Нидерландах при их объединении с великолепной Бургундией. Поэтому Внешнее министерство по-прежнему не снижало бдительности, ведь только что пришлось зафиксировать разгул Черной смерти, как позднее человеки назвали волну страшной болезни, сопровождавшейся бубонами и зловонием и унесшей миллионы их жизней. Разумеется, Нам ничего не стоило бы помочь, например заселив агентами человеческих врачей и их оценками и предположениями наводя коллег на мысль тщательно отделять больных от здоровых, а также прогонять и в больших количествах убивать крыс, поскольку те переносят блох, на которых скачет смерть – с большим успехом, словно это Мы вооружили ее и отправили на войну.

Тем не менее Мы не спасаем поселенцев на каких-либо планетах без оснований и предельных ограничений (до достижения всех уровней цивилизационного развития). И еще ни разу и уж ни в коем случае ни на одну цивилизацию, пусть даже самую жалкую, много веков или даже тысячелетий прозябающую на низком уровне развития, безнадежно запутавшуюся и погрязшую в ненависти, насилии и глупости, Мы не шли войной, не устраняли и полностью не истребляли ее.

Мы смотрим, не изменяя.

Мы ведем протокол и ждем.

Мы держим наготове список цивилизационных требований.

Мы защищаем портал от исключительных случаев, находясь на посту во имя общего правила: возвысить вид может лишь то, что достигнуто всеми, из тьмы выводит только путь, освещенный на всем протяжении.

И вот, словно желая прислушаться к Нам и одновременно поиздеваться над Нами (а еще, будто они, подобно Нашему брату, могли распределять продолжительность своей жизни по разным временам и формам существования), европейские человеки стали культивировать ту строптивость, которую называли Возрождением. Поначалу они занялись studia humanistica[7], заново изучая языки утраченных высокоразвитых культур, считавшихся у них более просвещенными и значительными, чем их собственные темные времена. Тогда Нам и правда приходилось распутывать множество дел в солнечных островных государствах Средиземноморья. Мы помним, например, того дьявольски ловкого мужа из Сиракуз, чья внушительная математика исчислила количество песчинок, необходимое для заполнения шара его Вселенной, чтобы с помощью изобретенного им же цилиндрического винта он смог пробурить начиненную полость насквозь в Наши сферы. Когда на глазах у вражеского солдата он абсолютно невозмутимо вычерчивал деревянной палкой на сыром прибрежном песке точную геометрию запрещенного пересечения портала, Нам не оставалось ничего другого, кроме как применить ultima ratio[8]. Мы внушили хитроумному наглецу прикрикнуть на стоящего перед ним с мечом в руках вражеского солдата, чтобы тот ни в коем случае не повредил его дерзкий чертеж – Noli turbare circulos meos![9] – и это была в определенном смысле квадратура параболы…[10]

Современникам Иеронима еще придется кое-чему научиться, чтобы с помощью, так сказать, водоотливного насоса заново переведенных ими трактатов резко подняться до уровня того крайне находчивого сицилийца. Но вскоре они переложили на свои бытовые языки их важнейшее так называемое Святое Писание, так что каждый умевший читать мог черпать из него собственные истории и заповеди, и многие стали без посредников или заместителей напрямую общаться с пульсирующим вакуумом, который они называют БХОГ!ОМ (и который в определенном смысле связывает их с Нами, поскольку и Нам еще знакомы такие умозрительные рассуждения, пусть даже в их основе лежат многомерные гордхие!вы мысли, видимо кажущиеся человекам чудовищными). Нет нужды подчеркивать, что Мы не чиним никаких препятствий их религиям, каковые в большинстве своем исходят из безумной идеи, будто их планета занимает в мире центральное положение, и загадочным образом чересчур много внимания уделяют использованию половых органов и орудий убийства. Мы лишь наблюдаем за тем, в какой мере эти религии способствуют улучшению условий для того, чтобы вид смог достичь десяти уровней цивилизационного развития. Нужно сказать, что влияние в этом вопросе неоднозначное. При известных обстоятельствах религиозные писания человеков, вероятно, могли бы попасть в их разнообразные райские кущи, а вот их читатели, проповедники и авторы – далеко не всегда.

То сильное беспокойство, в которое впали человеки во времена Иеронима, тревожило Нас, но дарило и минуты, когда Мы весело качали головой. Они усердно печатали книги, они изобрели черный порошок и тут же применили его самым ужасающим образом: в винтовках на суше и в пушках новых быстрых кораблей, на коих они исследовали дальние участки водной поверхности своей планеты. Начали они и возводить все более высокие и величественные здания, все искуснее считать, смелее рисовать и скрупулезнее изучать. Само по себе человеческое существо, самовлюбленно разглядывая себя в зеркале, уже видело себя не бедным пропыленным пилигримом, viator mundi[11] (скромность, которая Нам еще импонировала), а бесподобно сияющим faber mundi, творцом мира. (Когда громко провозгласили этот девиз, коллеги с астрозоологического факультета смеялись до упаду.) Хотя много работы (и удовольствия) Нам доставляли кое-какие uomini universali[12], терзавшие свой мрамор в Северной Италии и покрывавшие провидческими картинами купола церквей и холсты или придумывавшие хитроумные машины из дерева, железа и кожаных ремней, Мы часто возвращались на север Европы. Для Наших целей – прежде всего, препятствовать неуместно ранней вседозволенности – оказался отнюдь не бесполезным тот поразительный, непомерный, глубоко укорененный, охвативший миллионы душ страх смерти, который держал в когтях этот, казалось бы, столь триумфальный и героический век, словно тот при всем подъеме и высоте державного полета гораздо острее воспринимал опасность падения и гибели, чем считавшиеся преодоленными темные времена до него.

И как раз здесь, в заботливом устрашении, Мы видели большой, уникальный потенциал живописца из Босха. В его плоском, болотистом, изборожденном канавами, каналами, заводями и промоинами мире развилась неимоверная деловая активность. В нидерландских городах переходили из рук в руки ткани, меха, воск, серебро и медь. В торговых конторах возвышались горы мешков и бочек со специями из Азии и Средиземноморья, из Индии и Африки, с золотом и слоновой костью, мускатом, перцем, сахаром, имбирем и сельдью. Вверх по Рейну в Нидерланды и Брабант поступали вино и зерно, шелк и стекло, благородные меха и хрусталь. Нагромождай и перемешивай все это добро в картине – и вот ты уже оснастил чудесный корабль дураков или пышный шатер порока, а на корабле или в шатре кутилы и сластолюбцы, бражничая, низвергаются прямиком в пасть преисподней. Наш мастер Иероним, как никто другой, показывал им, какие муки их ожидают, если они не будут сдерживать себя и вести благопристойную, посвященную Богу жизнь, как он сам, его Алейт и влиятельные знатные особы его Братства. Предающихся пороку насаживали на вертелы черти, пожирали птицы, зайцы подвешивали их за ноги, демоны вскрывали им шеи, драконы заталкивали их в бочки, полные змей. Их вешали, четвертовали, колесовали, поджаривали и сжигали, изрубали на куски и изрыгали, засовывали в болота, в пасти и громадные анусы.

3

К внезапному появлению Манфреда на курсах французского языка Сабина отнеслась хорошо. Из этого Мы можем заключить, что возымели действие те улучшения, что Мы произвели в Нашей колымаге или, лучше сказать, в Нашем клиенте,– прежде всего, вновь прояснившийся взгляд, приобретшие значительно более привлекательный вид передние зубы и по-новому уложенная дорогим haircutter[13] шерсть на голове. Десять взрослых человеков сидят вечером в тесном классе перед довольно пожилой учительницей на странных деревянных стульях, как ученики-переростки, стараясь выдать на языке галльского коренного населения мало-мальски связные предложения о вытянутом в длину белом хлебе, тонких блинчиках и неизменной железной башне в городе Париже. Мы (насмотревшиеся там, как в соломенные корзины валятся окровавленные головы) тут же предположили, что дорого и неброско одетая, не забывшая и про изысканные украшения Сабина, посещая такие заурядные курсы, хотела что-то сообщить о себе самой – вероятно, перебрасывала мостик назад, в собственное прошлое бедной, неистовой девчонки-замухрышки, к которому, в конце концов, хотя бы ненадолго имел отношение и Манфред.

Tu te souviens? C’était une période fabuleuse![14]

Мучительно ли ему вспоминать те недели? Как бы Нам хотелось прямо сейчас углубиться по этому следу в темницы памяти Манфреда, чтобы узнать, в связи с чем во взгляде этой столь необыкновенной для него женщины (Нас впечатляет в ней только это поразительное, на первый взгляд чисто внешнее повторение Ады Лавлейс из исторического генофонда человеков, который дурачит, странным образом являя двойников) может вспыхнуть огонек странной душевной близости и симпатии к убогому существу.

Но, как бы то ни было, это Нам на пользу, и теперь Мы придадим ему еще больше блеска! Пусть теперь она узнает, что он обладает и невообразимыми умственными способностями. Манфред, словно в угаре, купил учебники французского языка и учебные пособия, записался в языковую онлайн-школу, часами смотрел по вечерам телевизионные передачи на том хоть и излишне обстоятельном, но все же отрадно подчиненном установленным правилам языке, и, подкованная за несколько дней глубокого обучения, Наша ездовая лошадка вскоре была способна выдавать впечатляющие галльские речевые обороты, любезности, умопомрачительные фразочки из повседневного лексикона (C’est chouette! Va te faire foutre! Nique ta mère!)[15], так что пожилая преподавательница и элегантная Сабина в равной степени крайне изумились и всем сердцем расположились к нему.

После каждого из трех вечерних занятий, последовавших за первым появлением Манфреда в классе, он и его давняя знакомая чуть дольше стояли вместе, болтая, и от активированных воспоминаний, возможно эротических, но для Нас по-прежнему недоступных, его трясло и лихорадило (что Мы умело подавляли), тогда как Мы предавались печальным мыслям о леди Лавлейс, с которой у этой скорее вызывающе-заносчивой, чем по-настоящему умной Сабины (или Мы ошибаемся?), ментально, кажется, мало общего. Во время четвертого тет-а-тета в школьном коридоре Сабина отклонила высказанное Манфредом с большой робостью предложение пропустить еще где-нибудь по бокальчику (на самом деле в такой кропотливой работе по сближению Нам больше по душе полный рог свежего мятного ликера), хотя все же дала понять, что это предложение не кажется ей таким уж неприятным. Уже практически прощаясь, она как бы между прочим поинтересовалась, по-прежнему ли он живет в своей ужасающей старой берлоге, и тут внезапно появился шанс, так что Мы велели Манфреду радостно объяснить, дескать, сейчас он как раз значительно улучшает свое положение. Поскольку у Нас сложилось впечатление, что Сабина уже готова встретиться с ним с глазу на глаз, однако, по той или иной причине, не у всех на виду.

Поэтому Манфред, чье место жительства Мы и так собирались поменять, после недельных хлопот обзавелся новым пристанищем, жильем, достойным джентльмена. Теперь он с некоторой растерянностью обитает в пяти просторных комнатах в постройке из стекла и бетона, которую, видимо, следует назвать современной, с двумя балконами, откуда открывается вид на зеленую реку или на бессмысленное нагромождение исторических башен города. Мы внушили ему, что, получив на целый год роскошную резиденцию, он компенсирует страдания, испытанные им в убогой квартире, где жил до сих пор. Недоверчивому арендодателю Мы заплатили авансом за двенадцать месяцев. На это ушла почти половина замечательно быстро накопленного капитала, что сильно обеспокоило Нашего клиента. В порядке исключения он думал о будущем, но Мы уверены, что квартира и союзник потребуются Нам не более чем на год. Квартиру Нам сдал, отправляясь в большое путешествие (на острова Вест-Индии), криминальный банкир с вульгарным художественным вкусом. К счастью, последний отразился только в ужасающих картинах авторства местных недохудожников: дюжина их обезображивала квартиру, между тем как мебель и прочие предметы декора подбирала и расставляла высококвалифицированная дизайнер интерьеров. Мы быстро складировали эти сомнительные произведения искусства в хозяйственном помещении рядом с входной дверью и заменили их в ходе операции, оставшейся, должно быть, для Нашего Манфреда загадкой, а именно: Мы залезли в запасники. Каждый агент вправе располагать некоторым количеством вызывающих сильные эмоции предметов, которые облегчают ему работу, утешая или даря духоподъемные воспоминания. Чтобы в унылом, конвенциональном и хорошо просматриваемом пространстве-времени, где подобные Манфреду заперты, как золотые рыбки за бронированным стеклом, не возникало искажающих, если не взрывных эффектов, это должны быть вещи, по мнению человеков исчезнувшие, или уничтоженные, или утраченные навсегда. Для гостиной Мы выбрали две работы Иеронима, сгоревшие при пожаре в его второй мастерской в 1513 году. Для убранства chambre à coucher[16] Мы взяли сенсационную «Спящую» Яна Вермеера (после трех лет работы над ней уничтоженную в бреду ревности той самой пышущей здоровьем служанкой, чье молочно-белое, с небесно-голубыми прожилками тело он единственный раз в жизни наколдовал на холсте обнаженным). В стильной кухне с видом на зеленую реку Нам показалась уместной не так давно украденная из одного каирского музея жизнерадостная «Ваза со смолками», которую весьма ограниченные и грубые воры в споре разодрали в клочья и бросили в огонь.

Увидев чудесно написанные цветы, Донателла практически потеряла голову.

–Они так напоминают Ван Гога! – воскликнула она.

Пришла она в восторг и от шикарной квартиры. Манфред завлек преподавательницу игры на скрипке в новое жилище под тем предлогом, что кое-какие манипуляции по украшению ее электронной визитки он может показать ей только на домашнем компьютере. Некоторые видеонарезки, изображавшие Донателлу в самые зажигательные моменты игры, и правда были облагорожены с помощью цифровых спецэффектов, и Мы заявили, что Нам требуется еще несколько более удачных портретных фотографий, для чего поместили ее на балконе с видом на реку – с развевающимися по ветру черными волосами на фоне вечернего солнца. Маленькая фотосессия, разумеется, вызвала у нее сильное воодушевление, и, когда Мы предложили ей бокал хорошо охлажденного редкого белого фиано минутоло из виноделен вблизи ее родного города Остуни, ей было трудно убедительно произнести, что очень скоро ей все же пора домой к семье.

Беседуя, Мы вернулись в гостиную, поскольку на улице стало уже свежо, между тем как Донателла, похоже, ощущала себя во многих смыслах разогретой. Узкими плечами, длинными руками и могучими чреслами она немало напоминала Нам славную Иеронимову Алейт, о которой Мы тоже заговорили, когда Донателла, сначала с полупустым, но быстро вновь наполненным Нами бокалом в руке, в восхищении остановилась у висящих рядом друг с другом картин, исчезнувших в огне того трагически-удачного пожара в мастерской (который значительно обогатил Наши запасники). Она явно сразу же оценила невероятное качество обеих картин и, возможно, усомнилась в нашем заверении, что это копии (с натяжкой, но доступные по цене), выполненные неизвестным учеником Иеронима. В особенности правая картина, после некоторых деликатных поправок походившая на центральную часть триптиха «Сад земных наслаждений» с ее галопирующими сладострастниками, парочками и группками, купающимися голышом, любителями оргий, укрывающимися в шарах, шатрах или переливчатых плодных пузырях. Донателла разглядывала картину, учащенно дыша, и щеки ее раскраснелись, так что и сам по себе очень привлекательный (для манфредоподобных) контраст черных волос и молочного цвета кожи сделался еще интереснее.

Она задавалась вопросом, почему столь благочестивый человек, как Иероним, уделял такое чрезмерное внимание деталям и многочисленным вариантам греха!

Новейшие исследования, объяснил, к собственному удивлению, Манфред, показали, что нельзя недооценивать роль, которую играла в этом гигантская импульсивность его супруги. С одной стороны, художник жил в упорядоченных брачных и социальных отношениях, а с другой – его совесть христианина сильно сомневалась, не греховодничает ли с ним (и с другими живыми существами в ее окружении) очень активно донимающая его Алейт, вследствие чего радикальные сюжеты его картин возникали как бы сами собой.

Похоже, эта информация взволновала Донателлу еще больше. В неловкой ситуации внутреннего смятения она смогла лишь поспешно протянуть Манфреду свой бокал с белым вином и распрощаться, перед этим, однако, сердечно и почти с мольбой пригласив его в следующее воскресенье на обед в кругу ее семьи.

Понятно, что Манфред (его обделенная вниманием мужж!ская составляющая) с большим сожалением отпустил преподавательницу игры на скрипке домой. Мы же остались этим очень довольны, так как надеялись именно на такое разрешение внутреннего конфликта Донателлы: приведи пугающего тебя потенциального возлюбленного домой, чтобы сделать из него домашнего питомца или друга семьи. Ибо, несмотря на значительный талант в области изящных искусств и развитый интеллект, Донателла не проявляет ни малейших признаков тех необычных способностей, которые могли бы вызвать сигнал тревоги. Разве только стоит еще, как Нам кажется, взглянуть на ее супруга, того самого инженера Эрнста, и смутили Мы ее для того, чтобы наконец с ним познакомиться.

4

Даже Иероним с его превосходными видениями сада земных наслаждений, грехопадения и преисподней мог бы и дальше творить, не создавая необходимости вмешательства с Нашей стороны. Однако его мощный многогранный талант постоянно толкал его вперед, пока, впервые изобразив пересечение портала в том произведении, которое он назвал «Восхождение в эмпирей», он не переусердствовал и не вызвал резкий, пронзительный сигнал тревоги. Тот факт, что на картине видны Крылатые (ангелы), возносящие избранных человеков из ночи смерти, отдел астрозоологии еще стерпел бы как игру на грани дозволенного. Однако изображение концентрического голубого туннеля, светлого, пронизанного лучами шлюза для перехода в чистую белизну экстаза, казалось уже почти иллюстрацией или живописным изложением ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, а ведь Мы много столетий живем на Земле, чтобы препятствовать выражению этой мысли и ее распространению. Тогда Иероним еще воздержался от того, чтобы пристальнее заглянуть в голубой туннель и показать формы и образы, которые, по его мнению, там проявятся.

Когда же он в преклонном возрасте приступил к созданию второй версии этого перехода от одной жизни к другой на большой деревянной панели с дивными контрастами черного, синего, серебристого, белого и золотого, Нам оставалось, к прискорбию, лишь применить ultima ratio (как именно в эти времена studia humanistica Мы вправе называть резкое прерывание какого-нибудь из дел). Первые две стадии великой контемпляции Иероним воспроизвел столь убедительно, что возникла непосредственная угроза третьего шага, всеобъемлющего прорыва в постижении. Мы шире открыли окно, которое в жизни теперь уже шестидесятишестилетнего художника охотно оставляли слегка приоткрытым, поощряя кипучее вторжение в его работы всех этих дивных, страшных и комичных, кошмарных и гротескных образов, – открыли именно настолько, чтобы он, увидев Нас в достаточной мере, мгновенно перенесся в роскошный вариант своих собственных садов, словно грандиозное растение в один прием пересадили из одного горшка в другой. Здесь ему было позволено в течение одного земного дня еще погулять, предаваясь страстям, непредставимым даже для его супруги. Мы предоставили ему эту возможность как награду и кульминацию его насыщенной трудом жизни, все величие, все богатство и реализация которой заключались в непрерывных созидательных усилиях на службе у провидения и в сопротивлении чудовищному чувству вины, внушаемому ему безобразницей Алейт. Этот его последний рай был отдаленной областью садов Красшгатхора, палисадниками плотских откровений, где, по обыкновению, некоторые из Нас время от времени проводят короткий отпуск, если работа не позволяет слишком отвлекаться, а дает лишь недолго освежиться. Пришедший в экстаз художник на седьмом десятке созрел всего за несколько часов удовольствий, как Наши созревают за несколько (земных) месяцев. Он мирно испустил дух, думая, что его милосердно поглощает большой, темный шелковистый моллюск.

Разумеется, Нас огорчает такое решение, ведь оно, кажется, противоречит одному из десяти важных требований, а именно

Второму цивилизационному требованию:

Гарантия максимально возможной продолжительности жизни и максимально возможного здоровья для каждого в отдельности за счет предоставления бесплатного медицинского обслуживания (включая достойное протезирование).

Мы могли бы сейчас поразмышлять о некоторых формах продленной жизни, но лучше закроем подобные перспективы, элегантно, словно двумя темными, в золотых рамах створками. Однако тот факт, что на них предстает новая мрачно-грозная картина, напоминает Нам о 1503 годе. Уже тогда, глядя на картину на обороте, невероятно пророческую работу, Мы подумывали вывести Иеронима из игры. В свои почти пятьдесят мастер решил, что Внешний совет готов мириться с изображением, выполненным в технике гризайли, в сумрачном сером и черном тонах, словно написанным пеплом и углем, и костяными белилами, показывающим сотворение безотрадного мира цвета олова и смолы, заключенного в герметично замкнутый шар, где нижняя треть заполнена блеклым океаном слез, а массив суши в форме диска, пустынный, мрачный, с лишь кое-где торчащими руинами, кажется опустошенным какой-то десятилетиями длившейся войной. Эту картину можно было бы назвать «Постапокалипсис в стакане воды». Так, словно парящий в левом углу маленький, удивительно напоминающий кайзера Бог не сотворил мир из реторты, а собирался сразу после создания вновь задушить его в стеклянной броне своего шара. Мысль о намеренно замкнутом, намеренно выдержанном в сером цвете, намеренно изолированном мире как раз и вызывает тревогу, и в действительном, техническом смысле тоже.

5

Обе работы Иеронима из запасников, украшающие living room[17] Манфреда, вскоре показали Нам, как по-разному мыслят Сабина и Донателла. Сдержанным обаянием и джентльменской предупредительностью Манфреду (Нам внутри его) удалось завлечь давнюю школьную подругу в новую квартиру, к которой она все же позволила себе проявить некоторое любопытство. Сабина сразу подошла к пышущим мрачным жаром картинам мастера из Босха. И все же на правую, изображающую сад земных наслаждений со всеми его восторгами, она глянула лишь мельком. Мерцающие обнаженные тела, рвущееся наружу вожделение, переплетенные между собой конструкции, разбухшие до пластичных розовых башен, оставили статную даму абсолютно равнодушной. Ада Лавлейс, на которую она так восхитительно походила, Ада с ее роскошными черными волосами, маленьким ртом и благородным удлиненным носом, Мы уверены, раскрасневшись, взглянула бы в том направлении не единожды и не удержалась бы от нескольких остроумных замечаний о босховской музыке тел или математике плоти. Мы живо помним, как однажды она из-под кринолина острым носком черного сапожка пинала в колено сидящего напротив наставника Огастеса, констатируя, что нет ничего более удивительного, чем конгруэнтность или, лучше сказать, комплементарность геометрических форм и тел… Огастес счел необходимым предостеречь ее мать Аннабеллу о чрезвычайном, прямо-таки мускулистом математическом таланте дочери, казавшемся ему буквально ненасытным и в своей грубой силе настораживающе мужским: All women who have published mathematics hitherto have shown knowledge, and the power of getting it, but no one, except perhaps (I speak doubtfully) Maria Agnesi has wrestled with difficulties and shown a man’s strength in getting over them[18].

Разумеется, он и не догадывался, что Мы внимательно наблюдали за тем, как Ада на мужской манер преодолевает все без исключения трудности, а также не предполагал и того, что Мы придирчиво следили за благословенной синьориной Аньези, показательным примером очень запутанного дела, которое – Мы хотели бы это подчеркнуть – удалось решить без прямого устранения опасной персоны, на тридцать четвертом году жизни только что назначенной папой Бенедиктом на должность профессора математики в Болонье. Однако, учитывая лакомые плоды Босха, Мы не вправе и утверждать, что это дело уладилось прекрасным беззвучным скольжением платка по полусферической груди, повторяющим изгиб той элегантной ведьминской кривой, которая позднее – не было бы счастья, да несчастье помогло – связалась с именем Марии[19]. Все произошло слишком быстро и неожиданно, как в стремительных родах, хотя и наоборот… но, по крайней мере, это не касалось Марии лично.

Во всяком случае, Сабина равнодушно и спокойно отвернулась от чувственных тел в саду и теперь внимательно изучала левую картину мастера, то видение с ангелами, возносящими усопших в небо, как хищные птицы свою добычу, чтобы доставить их ко входу в составленный из концентрических цветовых кругов туннель. Этой вызывающей опасения редакцией своего «Восхождения в эмпирей» Иероним тогда в значительной мере подвергал себя риску слишком близко подойти к ослепительному свету портала, и Сабину, после пятых совместных вечерних занятий наконец пришедшую с Манфредом в его новое респектабельное жилище, тоже неудержимо притягивала эта опасная картина. Так, значит, стоит допустить, что она глубже и умнее, чем Нам показалось вначале? Вряд ли Мы поставили бы ее в один ряд с мощными умами Ады и Марии, но оставались начеку.

Она тоже с удовольствием согласилась на бокал охлажденного фиано минутоло (Мы по-прежнему окружали Манфреда заботой путем суровой аскезы, так что из двух приобретенных для Донателлы бутылок полторы еще стояли у него в холодильнике), которое, в отличие от гурманки Донателлы, опрокинула в себя, как воду. Она была глубоко поражена! Мы ощущали, что жутковатость картин, комфорт квартиры, даже, возможно, уже достигнутые Нами положительные изменения в Манфреде заставляют ее дышать чаще, а ее сердце – биться чуть быстрее.

–Интересно, как это работает, – размышляла она, почти касаясь картины длинными пальцами левой руки в том месте, где оловянного цвета острокрылый ангел легким взмахом длани отсылал тело молящегося воскрешенного в направлении туннеля.

–Полет? – заставили Мы Манфреда задать довольно дурацкий вопрос.

–Продолжение жизни – в некоем астральном теле или просто в проекции собственного. Но проблема в том, нужна ли нам хотя бы такая проекция, чтобы еще сохранять что-то подобное собственному мышлению, должно ли оно относиться к какому-нибудь видимому облику, чтобы мы соотносили мышление с собой. Может, эти древние картины, на которых все воскрешенные воскресают вместе с телами, а не как одни души, ну то есть, возможно, с новыми, более совершенными, умеющими летать вариантами их прежних тел, не только не наивны, но и наоборот, очень логичны, очень последовательны.

Теперь она действительно Нас заинтересовала.

–Тогда твои рассуждения следовало бы расширить, – сказали Мы устами Манфреда. – Разве нам не полагается еще и что-то чувствовать? Я имею в виду, что в этом астральном теле, чтобы соотнести его с собой и лишь тем самым вообще получить возможность возрадоваться воскрешению и наслаждаться им, мы должны были бы в какой бы то ни было форме что-то чувствовать и воспринимать.

Сабина попросила еще бокал вина. На сверкающей белизной кухне, куда она проследовала за Нами, ее точно так же, как Донателлу, восхитили пламенно-желтые смолки Ван Гога. Манфред с загадочной для самого себя ловкостью организовал бутылку вина, немного сыра и вазочку с оливками, и они сели за стол близко друг к другу, как, возможно, это бывало и в то недолгое время, которое Сабина однажды провела в «ужасающей прежней берлоге» Манфреда в студенчестве, давным-давно. Мы велели хозяину дома молчать, наливать вино и воздерживаться от нервного тика, неуместных замечаний и сентиментальных жестов.

В результате он добился того, что Сабина с неожиданной, похоже, и для нее самой ностальгией стала вспоминать те еще более давние времена, оставшиеся далеко позади школьные дни, когда она впервые встретилась с Манфредом. Подогреваемый охлажденным алкоголем, необычайно живо вспомнил прошлое и Манфред – и как раз такими редкими моментами, когда человеки в порыве сильного возбуждения повергаются в какое-то видение из прошлого, Мы можем воспользоваться, чтобы расширить глазок до размеров окошка в память, и это окошко Мы осторожно приоткрываем, но можем быстро закрыть, если ездовой лошади вздумается оглянуться в Нашу сторону… школьный класс… за год до получения аттестата…

–Я спустилась сверху, – сказала Сабина.

Она осталась на второй год и все же всегда воспринималась каким-то спустившимся к ним высшим существом… Когда она впервые вошла в класс, Манфред ощутил, что вздрогнул в унисон с дюжиной других прыщавых подростков с ломающимся голосом.

–Сначала, мой дорогой, я тебя не замечала.

Да и как же он мог броситься в глаза окруженной всеобщим вниманием, всеми обожаемой красавицы из (предыдущего) двенадцатого класса, которую забирали после занятий менявшиеся каждые два месяца моторизованные студенты, из-за которой, по слухам, произошла драка во дворе школы и даже учитель биологии был переведен в гимназию, где училось гораздо меньше девочек. Она смотрела сквозь него с легким недовольством, как сквозь пыльное оконное стекло, куда налипло несколько дохлых мух.

–Пока ты не заступился за Акселя. Это было смело.

Один из немногих кульминационных моментов в школьной карьере Манфреда. По сути, единственный. За год до того, как в класс вошла Сабина, к ним присоединился вундеркинд Аксель, в отличие от нее пришедший снизу, прыгнув в два раза выше. Его блестящий, прямо-таки демонический интеллект одних приводил в ярость, а у других, как у Манфреда, вызывал странную гордость, как если бы среди них сидел кто-то вроде чемпиона мира. Толстяк Шмитт, напротив, относился к первой категории. В один прекрасный день он вырос перед тощим Акселем, который возвышался над ним на целую голову, но лишь как колеблемый ветром тростник, и поинтересовался, когда тот прекратит умничать. Если этого не случится в ближайшее время, с ним «кое-кто» разберется. Манфред в течение года занимался в спортивном клубе плаванием, стараясь изо всех весьма ограниченных сил, и поэтому в случае поединка мог рассчитывать на некоторое преимущество перед абсолютно неспортивным Шмиттом. Но он действовал не по расчету и без оглядки на Сабину. Была перемена, большинство учеников уже вышли из класса, и он не знал, здесь ли она вообще. Только возмущение выпадом Шмитта заставило его заслонить собой бледного испуганного Акселя и предложить агрессору, пусть, мол, для начала разберется с ним, а не с тем, кто на три года младше.

–С тех пор я тебя уважала.

Шмитт слился, Манфред вздохнул с облегчением. На следующей перемене Аксель принес ему в благодарность шоколадку, которую они съели вместе. Незамысловатые, глубоко укорененные, брутальные – на волоске от синяков и крови из носа – воспоминания о человеческой школе навели Нас на мысль о содержании скота в хлеву. Нам пришлось закрыть окошко, потому что Манфред, радостно вспоминая, увидел, что в нем пробудилась какая-то сумасбродная сила, и внезапно выдал картину совсем другой гимназии, решив (однако на самом деле он вовсе не мог этого сделать), что это его школа, перекрашенная в розовый цвет после того, как Сабина его заметила, признала человеческим существом и сочла достойным того, чтобы время от времени обмениваться с ним парой слов… Ярко-зеленые лужайки, изящные висячие павильоны для каждого в отдельности, где можно уединиться и отдохнуть, вечнозеленое небо, самые фантастические спортивные сооружения и потрясающие библиотеки, необузданные празднества, учителя, которым чаще всего рады… Похоже, человеки очень недолго способны выдерживать воздействие правдивого воспоминания, прежде чем им взрывает мозг более сильное впечатление от Наших реалий.

–Ты в этом году опять попытаешься? Я имею в виду, сыграть против Акселя? – осведомилась Сабина, прервав на середине процесс наполнения вином третьего бокала.

–А ты откуда знаешь? – удивленно ответил вопросом на вопрос Манфред.

–У меня свои секреты… Но мне не дают покоя твои безумные картины, и эта квартира… и твои новые зубы… Как тебе все это удалось? – Сабина, похоже, действительно хотела знать и казалась чуть ли не восхищенной.

Пока Манфред не выдал лежащий на поверхности неубедительный ответ, мол, и у него есть кое-какие секреты, Мы опередили его и внушили ему объяснить, что в последние годы некоторые его программы и идеи по программированию очень нравились всемирно известным американским компаниям.

Для начала удовлетворившись таким ответом, Сабина остановила умный или по крайней мере кажущийся умным «Адин» взгляд на ярко-желтых цветах Ван Гога:

–Интересные картины ты себе подыскал. Я говорю прежде всего о тех, что в гостиной. У этого ученика Босха речь ведь о том, чтобы избавиться от тела, не теряя… интеллекта, личности, так называемого «Я». А когда ты играешь против Акселя, в определенном смысле все наоборот: живого тела нет, но вы хотите имитировать интеллект.

Манфред как раз собирался, вполне по-джентльменски выполнив вольт, указать на самое что ни на есть телесное тело вермееровской служанки, сиявшее на бархатно-синем фоне над просторной кроватью в его спальне, когда во входную дверь резко ударили, а затем послышался продолжительный звонок и раздраженный стук.