Должно быть, это случилось после похорон или до начала времен. Будто бы Вселенная началась с его кремации (мысль не нова). Я вижу, как влетаю в жалкую берлогу Манфреда. Вот я уже засел пулей в его голове и смертельно ранен. Начал вести записи, с самого начала (этого дела). КО!ЩЩЩуНСство! Будто только так я мог сохранить рассудок и выжить. Будто я подобен сумасбродному английскому лорду, отцу Ады: «Если не пишу, чтобы опустошить разум, схожу с ума!»
Вновь с самого начала – в небытие. Какое дело было перед этим? Ни одному агенту не разрешается составлять записки, отчеты, примечания или сообщения. Если никакая информация не передается, то ничего нельзя подслушать, раскрыть, расшифровать, разоблачить. Однако я пишу и писал раньше. Похороны Рональда, большой вокзал, stazione termini[89]. Я иду рядом с черной вдовой. Сабина Мэкинсон в костюме, под плотным пальто кружева и тюль, в шляпке, с вуалью, и все же с высоко поднятой головой. Она справляется с ролью вдовы человека, ринувшегося в смерть с сомнительной возлюбленной (и Нашим прекрасным «ферруччи»). На глазах у двухсот участников похорон, которые вместе с чашей (урной) Рональда, похоже, опускают в землю и его грандиозный проект. Выстроившаяся в очередь толпа на узких дорожках между надгробными памятниками медленно, толчками продвигается вперед. Моросит мелкий дождь, затем ненадолго проглядывает мартовское солнце, словно для того, чтобы блеснул панцирь многоногого черного дракона. Перед этим в поминальной часовне трое выступающих и камерный оркестр. Лучшие прощальные слова нашла и твердым голосом произнесла мадам Зандштрём. Рональд Мэкинсон, превосходный организатор, созидатель, человек, превзошедший самого себя, визионер, которого убила злая шутка, поскольку его глубокую чувствительность прикрывал лишь липовый листок[90]. Вздохи в толпе, на две трети с лицами, спрятанными за белыми и черными масками, будто никто не хотел быть узнанным, особенно тот роковой проказник, кто тайком вставил в презентацию проекта CDV кадры из популярного телевизионного сериала.
Никаких поминок, даже в самом узком кругу. Вирус, нельзя рисковать. Только соболезнования, выражаемые издалека, в дефиле на расстоянии, словно переброшенные через изгородь. Я, Манфред, рядом Сабиной, непосредственный участник проекта, давний школьный друг и бог знает кто еще. Мы принимали соболезнования у выстланной зеленым искусственным газоном трубы, в которую опустили чашу с останками Рональда, словно в пасть какого-то подземного растения, пожирающего плоть, а точнее, пепел и дерево. В конечном счете Нас тронули только некоторые родственники Рональда, поскольку, несмотря на опасность заразиться, проделали долгий путь на холодные похороны без утешительных поминок, и повторная встреча с Эльке и Лаурой, чьи двойное черно-белое изобилие, атлетическое достоинство и поэтическая гармония вызвали в моей памяти огромный переполох… Неужели я записал все, что мне довелось пережить с ними? Верная СМХЕЕЕ!РТЬ!
А еще на выходе с кладбища, между планом-схемой и темной живой изгородью, Нас встретил обвиняющий взгляд. Майке-Изабель в баклажановом пальто, в серой маске, будто протестует, так или иначе избегая единообразного черного цвета. Два дня назад я сопровождал ее на те, другие, очень маленькие, очень печальные похороны в глухом, убогом уголке городского кладбища. За гробом (не чашей – Майке-Изабель, несмотря на то что останки ее подруги в искореженном автомобиле имели вид, больше пригодный для урны, настаивала: она должна сохраниться вся и вопиять к небесам!) Зильке-Марины мы следовали впятером. Ее немного утешило, что стоимость ее портфеля акций взлетела до неимоверных высот и я вернул ей зеленый спортивный автомобиль, хотя разбитый «ферруччи» сгорел дотла на дне Волчьего ущелья. И все же она потеряла лучшую подругу и половину фундамента своего бизнеса, и ее очень огорчало фатальное влечение Манфреда к черной вдове Сабине, похожее на тяжелую форму влюбленности, если не на кабалу.
–Насморк! – тихо посетовала она, когда мы закончили наши очень интимные совместные поминки. – Ты мне еще даже не рассказал историю про Альберта Эйнштейна и насморк!
Неужели Мы, неужели я действительно поведал ей об этом деле? Что я тогда сказал… ах да, что насморк подобен одной из этих универсальных постоянных, которые так увлекали Эйнштейна, неизбежно и повсюду. Дело Эйнштейна и правда очень легко уладилось само по себе, как небольшая заложенность носа или субфебрильная температура. Ведь если кто-то в одно и то же время открывает, что догнать свет невозможно, но можно и нужно разбить его на мельчайшие части, то остаток жизни он проведет, сидя одновременно в двух местах и во все горло протестуя против этой безумной возможности – апчхи! Из ноздрей Вселенной можно вылететь со скоростью, превышающей скорость света, вот ведь в чем дело!
Нам сложно было объяснить Майке-Изабель, что тот Альбертль являл бы собой страшную опасность для портала, не запутайся он еще молодым человеком и на всю жизнь в своих же собственных противоречиях. Он поник, так сказать, перед самым прорывом или на пороге портала и застыл в позе мыслителя, как и сулило ему уже само его имя[91]. Напрасные умственные усилия. Мы вновь слышим злобный хохот, обративший бедного Рональда в бегство в тот вечер презентации. Однако как завороженные или загипнотизированные Мы следуем за его вдовой на виллу «Матильда», Мы возвращаемся к месту преступления. Ни следа не осталось от множества гостей. От Рональда. Черная вдова словно говорила: «Матильда была моей матерью!» Жуткое, холодное достоинство Сабины. Ни рыданий, ни вздохов. На кухне серебряный поднос, покрытый прозрачной пленкой, с одной стороны черная лента с надписью. Небольшая поминальная трапеза, фирменные блюда с приветствием от Скорбящего ДУРШЛАГА.
Мы могли бы выпить бокал шампанского за неиссякаемое остроумие Рональда. Мы могли бы пройтись по высоким белым комнатам виллы, бродить среди написанных маслом абстрактных картин в глубоких синих и огненно-красных тонах, пока со спокойной душой не зайдем в спальню. Там вдова превращается в торжествующую львицу, раздирающую свои черные покровы. Нас опрокидывает ее прыжок, ее лапы прижимают Наши плечи к матрасу, она набрасывается на меня в роскошном неистовстве. А когда я приподнимаюсь словно бы ей навстречу или делая вид, будто собираюсь от нее сбежать, она, обхватив мою голову, добирается до затылка. В том месте, где крепится самый верхний позвонок, мне в мозг вонзается длинная полая игла для инъекций – и это, во всяком случае нечто очень похожее, должно быть, уже случалось со мной до того, как я впервые шагнул в дверь убогой берлоги Манфреда и очутился в этом жалком грешнике, рикошетом отклонившись от настоящей цели своей миссии. Так я и начал писать. Манфреда Мы обнаружили в ужасающем состоянии… По полой игле, проникшей в мозг сквозь бестелесного атланта, который держит голову и мир, предположительно течет СЫВОРОТКА (словно в прозрачной жидкости растворили зеленые таблетки Манфреда), принуждая Нас прекратить всё, любое сопротивление, всё, даже запретное и недозволенное, на чем лежит жесточайшее ТХ!АБХУ явить, разгласить, вытянуть из своего нутра на рыночную площадь или выложить на стол – на серебряном подносе на съедение, как если бы Мы были ДУРШЛАГОМ (и подстрелили сами себя).
Наши родители. Наши школьные годы. Первые любови. Первый ребенок. Свадьбы, болезни, сумасбродства. Я, Манфред, рос в скверных квартирах, которые моя слабая и все же сильная (она не пила, не била меня) мать меняла почти так же часто, как любовников – пьяниц, буянов и игроманов, после того как мой никчемный отец бросил ее по прихоти своего нечестивого полового органа. А по ту сторону у Нас есть ТРО!ООЕ ВЗ!РХОООССЛЫХ, мои родители и воспитатели, c безграничной добротой и дружелюбием они поднимают меня ввысь, мягко подталкивают, чтобы я, хихикая, летал между ними по воздуху, подобно парящему в замедленной съемке шару или стойкому мыльному пузырю. Школа Манфреда, где Мы натерпелись, была темницей, куда спустя десять лет сошла первым лучом света Сабина, не считая причудливой подсветки со стороны Акселя, которому Мы всем сердцем благодарны за его гениальность и школьную дружбу, где бы теперь ни пропадал его ум (дела пока что всегда найдутся).
Хотя СЫВОРОТКА развязывает мне язык, расширяет зрачки, вскрывает вены, расслабляет кишечник, Нас по-прежнему решительно блокирует ОСЛЕПЛЕНИЕ. Волшебным образом память без труда рисует мне портрет измотанной, худой и все же прелестной, как газель, матери, ее карие глаза, длинную, изящную шею. А вот ТРО!ООЕ ВЗ!РХОООССЛЫХ, которые любили и в течение долгих (в понятиях человеков) десятилетий воспитывали и порождали меня, лишь вечно витают надо мной или стоят за спиной, готовые прийти на помощь, никогда не видимыми ясно существами, мощными, добрыми туманными образами. Мы ничего не можем сказать о количестве у них голов, ног, рук, измерений (в Наши глаза льется ослепительный свет), но предполагаем, что они, вероятно, отдаленно похожи на могучих женщин Зандштрём и Ванденхук, подле умных тел которых Мы ощущали себя как дома, – но возможно, что это большое заблуждение.
Если Манфред тринадцать лет страдал, обучаясь немногим большему, чем простому счету, чтению и письму, то Мы в садах, где много занимательного, и в светлых дворцах, гуляя в свое удовольствие и даря удовольствие другим, услаждались занятиями, по меркам человеков, пожалуй, на протяжении секулума. Я потею над латынью и математикой. Я наслаждаюсь многообразием сотни языков и двух десятков логик. Я дую в кусок металла с дырками, пока мать не осознает, что в долгосрочной перспективе ей не по карману обучать меня извлечению из флейты звуков, доставляющих окружающим настоящие мучения. Я осваиваю БХО!ЛЬШШОЙ ОР!ГХАН, который, будучи обслуживаемым десятью исполнителями, рождает миры звуков неслыханной амплитуды и сложности внутреннего содержания… Неумелость первой любви, тормошение своего генитального недоростка, сопливое отчаяние, мелодраматическая обособленность, лабиринты снов, в которых вскоре за каждым мнимым углом и на каждом темном ложном пути издевательской иллюзией брезжил образ той или не совсем той Сабины. По другую сторону… лишь смутно различимое при бьющем в глаза свете… разнообразное счастье с разнообразными существами самых разных форм. И все же, видимо, и у Нас бывали в жизни периоды верности, душевности и разборчивости в отношениях, в том или ином столетии. Мы видим небольшие группы под гигантскими цветами, в усладительных мясистых листьях заботливых растений, в сверкающих сапфирово-синих прудах, которые необъяснимым образом пришли в голову мастеру из Босха и на его холсты. Как будто Мы, нагие, стоим в одном из таких бассейнов по пупок в воде между мадам Зандштрём и поэтичной банкиршей Лаурой, угощаемся шампанским с фиолетовым дымком или жаренными на вертеле птичками и декламируем по памяти, нашей неисчерпаемой памяти, стихи из признанного каноническим сборника произведений за восемь тысячелетий, куда внесли вклад поэты со ста планет.
Жизнь представлялась Манфреду узкой, извилистой улочкой его родного города, лишь небольшой своей частью проходящей мимо залитого солнцем парка, чтобы затем привести в низины со скользким булыжником между унылыми фасадами домов. Я не могу поднять его голову, чтобы показать ему полное возможностей небо вместо черного фатума, называемого человеками тьмой космоса. Вместо мрачной улочки – светлые аллеи, сверкающие бульвары, красивые, чистые улицы и чудесные парки, открытые дома, где тебя привечают как долгожданного гостя. Представь себе, что проживаешь не короткую, горестную жизнь, а пять, или десять, или даже двадцать замечательных существований, каждое в своей сияющей уникальности, заполненное увлекательными путешествиями, захватывающими встречами, значительным опытом самого разного свойства. Стоит Нам самим поднять лик к свету воспоминаний, Нас вновь встречает сверкающий прилив ослепления. Ни один агент не может оглядываться на ДХООО!ЛЫ своей родины, подобно тому, как человеки рассматривают свои трогательные фотографии. Это следовало бы принять к сведению некоему беззастенчивому разуму, на чью полую иглу Наш череп насажен, как жирное насекомое!
Да, разумеется, ТХАМ!.. есть… профессии. В смысле выбора творческих и благородных видов деятельности, опирающихся на знания, приобретенные с радостью. Есть тревоги, еще какие, но есть и всесторонняя помощь. Возможно, есть и беды, несчастные случаи, утраты. Довольно, жестокая Сабина, ты, кто поворачивает Нашу голову на игле к наплыву света. То, что Мы видим, настолько сбивает с толку, рассеивает, разрушает своим искрящимся разнообразием, что скоро Наш затопленный мозг уже ничего не сможет тебе открыть или выдать, потому что разложится. Голову Манфреда (твоего бестолкового одноклассника, наделенного разве что некоторой арифметической сноровкой) внезапно, в один и тот же час, посетили призраки Эйнштейна, Баха, Канта и Гаусса (это если оставаться только на его немецкой родине), потому что им захотелось, чтобы некоторые из их лучших идей одновременно поработали на этом жалком устройстве, этом церебральном варгане!
Но, поднимая глаза, Мы обнаруживаем не опустошительное копание громадных гениальных кротов в убогом домашнем огороде, а огромный, десять тысяч раз отполированный алмаз, который рассеивает Наш разум по всем закоулкам и спасает ослеплением. Как возможны столь дивные миры, кажется, спрашиваешь ты меня через свою иглу? Тут Нам остается лишь сослаться на уже давно записанные (под твоим немилосердным давлением) восемь цивилизационных требований, к которым стоило бы сейчас добавить еще одно важное, хотя и как бы бессодержательное или абстрактное, а именно
Девятое цивилизационное требование:
Высокие цели восьми предыдущих требований следует не только занести в Книгу Почета или выбить на мраморных скрижалях, но и неуклонно, исправно стремиться к ним всем обществом и претворять их в жизнь. (Принцип действия.)
Пока что все идет хорошо.
Однако представим себе, что Мы можем совершенно запросто беседовать с черной вдовой, льющей Нам в мозг сыворотку. Совсем как если бы она, дружелюбная и внимательная, сидела напротив, вместо того чтобы пытаться силой вызнать у Нас, нанизанных на иглу, правду. Например, на красивом садовом стуле. Или на заросшей мхом лесной поляне под сенью высокого дуба. Обнаженная на постели Мэкинсонов, где Нам нужно было бы изображать для нее лучшего Рональда или Акселя, у которого была бы не только голова.
–Так, значит, на твоей райской родине, – язвительно говорит она, – люди доживают всего до каких-нибудь тысячи лет.
–Зачастую и дольше.
–Собственно, они не стареют вовсе, а просто суммируют время?
–Да нет, они стареют, только гораздо медленнее… чем вы.
–И школу они заканчивают только в сто лет.
–Примерно так. Прекрасное начало.
–Но никто не умирает слишком рано, то есть я хочу сказать, поскольку ваше общество или, точнее, цивилизация соблюдает все эти требования.
–Нет в мире совершенства. Бывают несчастные случаи, редкие болезни, та или иная беда. Подобного никто исключить не может. Зачем ты меня мучаешь?
–Чтобы продвинуться дальше. Значит, если с вами не происходит ничего непредвиденного, вы доживаете до тысячи лет и больше. Разве это не ужасно?
–Я… я не знаю. Нет. Первые пятьсот лет совершенно чудесные.
–Разные женщины, мужчины, жизни?
–Что-то вроде того. Я не могу… этого видеть; когда ты меня принуждаешь, становится только больно.
–Но нет птицы без земли, нет мысли без разума, нет разума без тела?
–Нет… кажется…
–Кажется – что?
–Будто даже Мы не решили эту проблему.
–Значит, и вы не сумели полностью отделиться от тела. И вы стареете, пятьсот или тысячу лет. Затем два-три столетия таскаетесь вот так на ходунках или в инвалидном кресле.
–Нас… дополняют.
–Протезами?
–Очень хорошими, очень передовыми протезами. Биоаддуктами. Органическими субститутами…
–Но вам их требуется все больше и больше, раз вы так чертовски долго держитесь?
–Все заканчивается МХУ!МОЙ.
–Мумией?
–МХУ!МОЙ. Тело тогда настолько… заменено, изменено, залатано, гибридно…
–Что-то вроде груды ржавого супербиожелеза! Ужасный конец!
–Это не конец. Во всяком случае, для большинства. Мне кажется.
–Тебе… кажется?
–Я же уже сказал, что ничего четко не вижу. Даже если игла пронзит мой мозг насквозь, я не смогу… увидеть точно.
Сабина, эта страшная охотница, которая держит Нас высоко, как убитую дичь, насаженную головой на копье, будто желая показать свою добычу компании безжалостных преследователей (ее сообщников) в доказательство, что улов того стоит, все еще продолжает наступление. МХУ!МА, спрашивает она безмолвно, но настоятельно. Нас будто вихрем прижимает к стене (увлекает с дороги, вспомни Картезия) или, словно летящую чайку, подхватывает и неудержимо носит по всему небу. МХУ!МА – это тело с того момента, когда ты уже не выносишь его вида!
–Это означает, что тебе нужна эта… эта штуковина, чтобы думать и чувствовать. Как своего рода фундамент или базовая станция. Но сам ты где-то в другом месте.
–Да.
–Где?
Например, в других мирах. Но я этого не говорю, я не поддаюсь, я сопротивляюсь непреодолимому воздействию сыворотки, распаду, разложению, которые она вызывает. Вдова может уничтожить лишь Манфреда, вокруг Нас, даже если сдерет с Нас шкуру, приколотив за лапы к двери или дереву. Я ощущаю (более, чем знаю), что в момент… расщепления, когда уже невыносимо видеть себя МХУ!МОЙ, у Нас вполне еще есть разные пути и возможности. Великий переход. Спроси меня черная вдова (и почему она этого не делает?), преодолена ли у меня на родине СМХЕЕЕ!РТЬ, я вынужден был бы ответить четким «нет». Но у Нас есть культура перехода. В этом я уверен, хотя в заливающем все свете ослепления не в силах вызвать перед внутренним взором ее церемонии, ритуалы и мессы.
Спроси она меня: «Значит, ты бежишь от своего тела – реликта с протезами, тела – груды железного лома, но как долго?», я мог бы ответить: «Возможно, тысячу человеческих лет! А тебе лучше стоило бы спросить, куда я бегу».
Мы скорее предполагаем, чем видим, скорее догадываемся, чем чувствуем, но то, что выбор остается, это точно. Конец без боли. Или… прекращение существования, не кончина в ужасных условиях, но – вхождение в некую структуру в смысле добровольного отказа от собственной… Назовем ее ГХИ!ПЕР. Раз уж Мы втиснуты в рамки языка человеков. Более крупная, более могущественная, но абсолютно тихая, бездеятельная, находящаяся в спокойствии, безгранично сложная, океанская и космическая ГХИ!ПЕРСТРУК!ТХУРА! Какое же имя ей дать, если там уже не существует ничего отдельного, никаких отдельных существ, а только тысячелетняя медитация тысяч… вознесшихся… Она меня не спрашивает. Ее не интересуют медитация и религия, не интересует подобное сверхсущество из мириад взаимосвязанных, слившихся воедино умов. Из того, что они достигают, ничего больше не сказать, не спрессовать в слова, не облечь в жалкие формы какого-нибудь языка.
–Ну тогда – down to earth[92], – глумится черная вдова. Имея в виду под этим «earth» загрязненную планету человеков, всего лишь весьма отдаленный регион для работы по Нашей специальности.
–Специальности? – (Ее игла вонзается прямо в Нашу мысль.)
Специальности Мы получаем, когда заканчивается Наша первая, самая прекрасная жизнь, через пятьсот, через тысячу лет. Мы можем войти в БХО!ЛЬШШИЕ СХО!ВЕТЫ, которые управляют государственными делами. Мы можем проводить исследования в регионах Истинной Вселенной, недоступных телесным субстанциям. Мы способны заниматься безграничным множеством вещей, не зависящих от подлинного Нашего тела, отправляясь из МХУ!МЫ в физические, психические, пифические области, где нужно плодотворно поработать на общее благо. И наконец, Мы можем овладеть специальностью агента, чтобы выполнять миссии как универсальные защитники порталов, садиться в корабль и спускаться – при необходимости и down to earth.
Пронзающей Нас Сабине Мы пока даже не ответили. Да это и не требовалось, поскольку она, похоже, уже знает, на что Мы должны были тут, внизу, повлиять, и сейчас это высказывает:
–Вы называете это специальностью? Агенты, духи защиты, миссионеры – вы это собой представляете?
Все это. Мы вынуждены исповедоваться, пока по Нашим извилинам течет сыворотка.
Испокон веку (и отнюдь не случайно) существуют два способа пересечь портал, с которыми приходится иметь дело агентам. При этом единственно верен и хорош третий способ: любая цивилизация, удовлетворяющая девяти требованиям, становится блистательно-лучезарной частью Истинной Вселенной, полностью, со всеми своими членами, витальными, технологическими и духовными составляющими. Миссии же, оборонительные операции, ре-миссии, как Нам, в сущности, стоило бы их называть, занимаются отдельными случаями первого, чисто индивидуалистического способа. Особо оригинальные, выдающиеся, своевольные и гениальные представители какого-либо вида, размышляя о своей родине и ее космологическом положении, обнаруживают, что должен существовать какой-то проход, выход из их тесного мира. Как только кому-то из человеков удается задаться ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛЬЮ или опасно приблизиться к ней, поднимается, как говорят человеки, красный флажок, появляется маркировочный знак, с тревожной кнопки поступает резкий сигнал, задействуется спусковой механизм. В таких случаях требуются знания, особые навыки, хитрость и коварство Нашей специальности.
–Ослепление и введение в замешательство, соблазнение и отвлечение, убийство с отягчающими обстоятельствами и без! – перечисляет Сабина в таком возмущении, словно все это ей чуждо.
Что еще ей нужно знать о Нас? Как сильно она, наверное, страдает, раз столь бесцеремонно пронзает мой мозг? Интересно, может ли она превратить меня в несущую всякий вздор говорящую куклу, в нечто подобное говорящему роботу CARTESIO, которого я отправил состязаться с Акселем? Parlez-vous français?[93] Еще недавно мы сидели рядом в обшарпанном кабинете, как два до обидного быстро повзрослевших и увеличившихся в размерах школьника, скрючившись на слишком маленьких стульях, чтобы унылая пожилая дама могла учить нас на своем родном языке. Моя соседка по парте оборачивается ко мне, заглядывая на дно моей души: «Tout cela ne vaut pas le poison qui découle de tes yeux!»[94]
Яд твоего взгляда! Мы, Цорргх, могли бы покончить с этим дрожащим телом Манфреда немедленно. Ultima ratio. Тогда слабый дух Нашего клиента оставался бы лишь чем-то вроде летящего над Волчьим ущельем «ферруччи» Рональда… Он больше не смог бы вспомнить ни об одном из дел, улаженных Цорргхом.
Игла Сабины продолжает что-то искать, безжалостно ковыряясь в сером веществе-носителе между красными ушами Манфреда. Возможно, принцип Наших земных дел, неопровержимую взаимосвязь между проблемой и решением. Математик из Сиракуз – его голова падает в им самим начертанный на песке круг. Будто споткнувшись о мягкую волну ведьминской кривой, обрушивается с лестницы седовласый отец Марии Аньези, так что его гениальная дочь остаток дней проводит в монастыре, всецело посвятив себя благотворительности. Живописец из Босха, которому Я, Цорргх, явился лично, чтобы вывести его из игры, – совсем как Ысстх! проделала это с эксцентричным лордом Байроном, рекордно долго продержавшимся, после того как увидел одного из Наших в его или, точнее, ее истинном измерении. Его дочь Аду, практически твою, Сабина, копию, Мы одолели, подогревая ее честолюбивые планы идеального продвижения Чарльза Бэббиджа и активируя отцовские гены, а именно их самые беспутные последовательности. Крайне способную к умозрительным заключениям Берту Саксонскую с ее поросшей буйной рыжей шерстью упрямой головой в 1010 году Нам удалось отвлечь от портала только раскручивающимся по спирали любовным экстазом. Между проблемой и ее решением зачастую очень сложные взаимосвязи.
Поэтому Мы ожидали, что дело Эйнштейна (Альбертля), играючи удаленного с поля противоречивостью его двойной гениальности (Бог не играет в кости, но играет в рулетку с чертом), окажется равным по сложности делу Картезия, который привел к истощению сил сразу трех агентов и едва не лишил их миссионерской жизни. Там Мы не то чтобы очень продуктивно пересеклись с Ысстх!! После разрешения сотни дел, после своевременного устранения наделенных богатым воображением ничем не знаменитых индивидуумов в Ирландии, Польше, России и Португалии, после стирания следов мела, судеб и записанных на досках теорий в Германии, Франции и Италии, быстрого тушения вспышек пламени в умах у голландцев, британцев и испанцев Мы наконец чувствуем, что Наша норма выполнена и Мы рискуем сделаться сентиментальными и слабыми, если и дальше останемся на этой планете, которая, похоже, и через тысячу лет (в 3020 году по летоисчислению человеков-христиан) не перешагнет порог соответствия цивилизационным требованиям.
Следовательно, Мы могли бы считать наслаждением и удовольствием поездку с Сабиной на почти бесшумном электроприводном «ферруччи» по камням чилийского высокогорья, играющим на солнце красноватым и шоколадным цветом, по гладкой серой грунтовой дороге, чтобы откровенно и со смехом признаться ей во всем, что она еще не сумела вытянуть своей иглой из Манфредова мозга. У Нас больше нет оснований спешить, это Наше последнее дело. Остановимся-ка Мы в этом поистине комфортабельном отеле, окна которого по ночам можно идеально затемнить, дабы струящимся из них светом не ухудшать видимость расположенным вблизи телескопам. Давай побалуем себя еще половиной ведерка мятного ликера в баре у бассейна или даже несколькими порциями стрегацотти, чтобы еще разок насладиться самым утонченным вкусом, какой только человеки ухищряются извлечь дистилляцией из цветов и листьев своей юдоли. Я знаю, Сабина, что тебе хотелось бы выжать из меня еще больше, все, всю правду (которая как-никак должна существовать, согласно седьмому цивилизационному требованию).
От твоего безжалостного взгляда феи, вероятно, не ускользнуло, что первый способ пересечения портала должен состоять из двух частей. ПРАВИЛЬНАЯ МЫСЛЬ совершает первый скачок: осознает, что портал существует. Второй скачок, а именно идея, как через него пробраться, пройти, прорваться, непременно вызывает сигнал тревоги, становится для Внешнего министерства кризисной ситуацией, как только кто-нибудь из человеков начинает понимать, как это осуществить. Если бы я обладал знаниями об этой второй части, этом изысканном методе, ослепление перестало бы действовать окончательно! Необходимо в абсолютном уединении предаваться крайне своеобразным, в высшей степени извилистым и сложным, многомерным умозрительным рассуждениям, чтобы один или одна из миллиарда человеков внезапно обнаружили запретный выход, который всегда прямо у них перед глазами и потому полностью во тьме.
Неужели Аксель, лучше всех затаившийся утайщик, этот одиноко работающий в ночи мозг, нашел древний хитроумный спиральный путь Архимеда? Этот бледный верзила, который вел Манфреда по вытянутой квартире родителей до своей каморки Франкенштейна, забитой компьютерами и террариумами. А вдруг он даже обнаружил, как сократить путь на этой сложной, опасной для жизни тропе к порталу? – (Едва ли не) более того, (чуть ли не) хуже того, опаснее, чем большинство, да, собственно, все его предшественники, поскольку он грозил открыть для человеков эру Второго Способа. Тот Второй Способ в высшей степени прогрессивен и в то же время до ужаса прост. Его звездная дорога прокладывается гениями, а используется идиотами, построена в небесах Юпитером, а передвигаются по ней телеги, запряженные быками, и между колесами на золотую мостовую брызжет навоз. Второй Способ чисто технологический, способ инструментов, аппаратов, компьютеров и алгоритмов, который позволит (мог бы позволить) незрелой, варварской, по сути, цивилизации вроде человеков осознать их реальное местоположение в космосе. Будто им, тем, кому до Аньези, Байрона, Лавлейс, Декарта как до луны, достаточно просто таращиться в экран, чтобы осознать, где они на самом деле находятся, считая, что пребывают в настоящей Вселенной.
Чилийская обсерватория (ночью и в удушающей тишине), безусловно, лучшее место для того, чтобы бросить во тьму взгляд, которому придают остроту технологии. Поэтому неумолимая игла Сабины ведет меня по дороге внутри моей головы прямо туда.
–Итак, – чудится Нам ее голос, – что бы Мы увидели, если бы ты не взломал алгоритмы Акселя, чтобы вмонтировать смертельную для Рональда шутку?
Мы представляем себе помещение с высоким куполом, через который пробивается наружу гигантский телескоп – или это ухо (радиоволны), а не глаз? Что бы это ни было, картина для человеков почти та же. Итак, Мы сходимся с Сабиной на темном зеркальном полу, с двух сторон, как на дуэли, и, глядя вверх, смотрим прямо во Вселенную. Это вид на Южное полушарие, так что мозг Манфреда многие созвездия даже не распознает, а другие, к тому же перевернутые вниз головой, улавливает лишь фрагментарно. Но и это не имеет никакого значения. Эти сверкающие мириады! От Жертвенника и Павлина у нижнего края, мимо Мухи, Хамелеона, Южной Гидры и Сетки до Киля, Голубя и Кормы в центре космической ночи, усеянной сонмами сверкающих кристаллов солнц. Рассеянные звездные скопления, сияющие планетарные туманности, мерцающие галактики! Большой Пес и его хозяин, небесный охотник Орион, на западе, на своем световом пути, в нижнем конце которого светятся Сириус, Процион, Альдебаран, Ригель и Бетельгейзе. Выстроившиеся в строгий ряд три сапфира на поясе охотника. Психотическая лента Млечного Пути, казалось бы венчающая все с Востока на Запад. Южный Крест и Центавр, ярко блистающие над Мимозой и Угольным мешком. Все это великолепие драгоценностей еще гораздо дальше от истины, чем едва различимое Малое Магелланово Облако, до которого свет с планеты человеков будет добираться сто девяносто тысяч лет.
Что же я мог бы ей сказать, когда перед глазами у Нас только потрясающее сияние звезд? Именно это хочет знать Сабина. Она предстает звездной феей в сверкающем серебристом платье.
Нам стоило бы сказать о том, насколько права была графиня Элеонора Альбертина, когда высмеивала рьяных, по большей части мужского рода, наблюдателей за небесными объектами, специалистов по линзам и математических акробатов, которые скрупулезно отмечали мириады блестящих точек во всех их конфигурациях, в любое время года, чтобы, склоняясь над своими чудесными картами звезд, не замечать их простого основного свойства: что, вообще-то, это всего лишь острия гвоздей, заколоченных в крышку их гроба. Эта представляющаяся человекам чудовищно большой, пятнадцать миллиардов лет взрывающаяся Вселенная, оснащенная миллиардами галактик, где, в свою очередь, горят сотни миллиардов звезд, это безумное скопление желтых солнц, красных карликов, белых гигантов, черных дыр, поглощающих и извергающих квазаров, эти обескураживающе огромные расстояния, гнетущие, вонючие межзвездные туманности, холодные и ядовитые газовые облака, в которых испаряются миры, эти лабиринтообразные воронки, из чьих глубин никогда не возвращается ни одна из всосанных солнечных систем, эти с треском лопающиеся новые и сверхновые, эти хвосты магнитных монстров, эти гиперджеты, которые устремляются сквозь раскаленные спирали, безмолвная непостижимость Черной материи и сверхкосмическая ярость Темной энергии – все это… все это должно…
–Да, скажи, пожалуйста, что все это собой представляет? – спрашивает звездная фея Сабина почти смиренно, сложив вместе большие прекрасные ладони, как бы давая понять, что не может ни задержать, ни остановить грядущее, а может лишь принять его как неизбежность всем своим сияющим телом.
–Комнату, камеру, – спокойно отвечаем Мы, – отведенное вам тесное помещение.
У человеков – и бесчисленных прочих цивилизаций, равных им по мерзости и посредственности, – есть собственное запертое пространство. По мере развития их науки и любопытства оно может и должно казаться им все более огромным, загадочным и таинственным. Если им недостаточно диска под огоньками тысячи свечей, Мы даем им шар под солнцем. Если им уже не хватает Солнечной системы, Мы бросаем их в море галактик. Если они там не тонут, Мы окунаем море в моря и протягиваем в них черные рифы.
–Мы должны пребывать в иллюзии, что находимся в бесконечности, но в результате наш космос – просто тюрьма?
Сабина сидит теперь напротив Нас, в центре темного купола, где наверху открывается вид на небесный свод. Между нами стоит маленький столик. Мы сели на удобные стулья напротив друг друга. Поскольку Мы точно знаем, что это прекрасная иллюзия, то можем присовокупить и добрую бутылочку стрегацотти с двумя гранеными бокалами.
–Значит, это тюрьма с бесчисленными одиночными камерами, – продолжает Сабина. Металлический блеск ее платья, видимо, должен напоминать Нам об игле в Нашей голове. – Все эти недостойные цивилизации сидят в параллельных застенках, ведь они никогда не встречают никого другого.
Параллельные схемы возможны, но зачастую излишни, поскольку изоляцию продуктивно обеспечивают уже сами по себе огромные расстояния между обитаемыми планетами. Какие неконструктивные, бессмысленные, скорее всего даже воинственные отклонения могли бы возникнуть, случись в космосе встретиться незрелым и хулиганствующим цивилизациям, не отвечающим цивилизационным требованиям! Человеки уже давно удивляются, что к ним никогда не заглядывают другие, инопланетяне на фантастических космических кораблях. Что ж, потому что это было бы бессмысленно. Потому что это совершенно не помогло бы им развиться и взять на себя ответственность за благополучие их планеты.
–Вот почему мы и не находим в зоне нашей досягаемости никаких других удобных и обитаемых планет, – предполагает Сабина (справедливо и вполне бесстрастно).
Разумеется, какая польза от того, что земное безумие распространилось бы по в два или три раза большей площади?
Сабина берет тщательно имитируемую бутылку и наливает каждому из нас по точно отмеренному глотку стрегацотти.
–Давай оставим размышления о Вселенной…
–О ложной Вселенной.
–Ложную Вселенную побоку. Давай поговорим о семенах надежды.
Она имеет в виду находчивые умы женщин, мужчин и прочих разных, вдохновенных соколов и прокачанных алгоритмами машин, которые способны ухватить ПРАВИЛЬНУЮ МЫСЛЬ. (Машины, проходящие через портал, называются машинами Тьюринга и тут же выкашиваются Внешним министерством.) Первую часть этой мысли Мы уже подробно обсудили, но Сабина с ее въедливостью чувствует, что здесь кроется нечто большее.
–Я не могу сказать, как выйти наружу. Это выясняют только клиенты, которыми я должен заниматься. Знай я это, мог бы выдать, у меня могло бы вырваться… – Мы с некоторой жадностью не сводим глаз с чудесно светящегося слизистой зеленью стрегацотти в Нашем бокале. Однако серебристая Сабина и не собирается с Нами чокаться.
–Мне кажется, что твое так называемое дело еще не вполне завершено. Хотя ты почти подошел к концу… иглы, – предполагает она. – Ты, правда, убил моего мужа…
Мы протестуем, но она хладнокровно отмахивается:
–Но есть еще я – и есть Аксель, вообще-то представляющий наибольшую опасность.
Мы не можем с ней не согласиться. Кроме того, с усвоенной Нами предусмотрительностью Мы думаем и о поэтичном тяжеловесе Лауре Ванденхук, чей сверкающий синей молнией взгляд, чьи выдающиеся таланты и амбиции, вероятно, могли бы побудить мадам Зандштрём возобновить проект CDV. Однако без Нашего Манфреда и без Акселя им не продвинуться дальше мистера Шпука.
–Есть много тюрем, откуда хотелось бы вырваться, – констатирует Сабина, у которой, как Мы видим, прямо над макушкой теперь парит в черном небе Южный Крест. – И прежде всего, это тело, в которое нас засунули.
Разумеется, Мы спешим заверить ее, что уж в этом-то отношении у нее нет оснований жаловаться. Но она имеет в виду сам принцип, для всего вида homo sapiens: короткую продолжительность жизни в целом, стремительное одряхление, неприглядную, терзаемую болезнями старость. Мы – Манфред – легко вернули бы ей воспоминание о радостях тела, которое, как ей казалось, она давно утратила. (К сожалению, она пока не хочет чокаться с Нами и за это.) Мы, Манфред, в некотором смысле как бы почти двое мужчин – такие исполнительные, заботливые и обнимающие, да-да, мне не стоит себя недооценивать.
–Но я давно уже с ним распрощалась, чтобы обрести другую любовь, – объясняет она, нежно касаясь кончиками пальцев края своего бокала.
–Дай угадаю: это Аксель.
Она спокойно кивает. Но и за это чокаться не хочет. По ее словам, с Акселем она познала истинную любовь. Его немощное тело вскоре стало казаться ей не более чем пеленой, легко отодвигаемым занавесом. Она научилась накаляться в огне его разума и сливаться с ним, наконец-то без всякого стыда и абсолютно свободно. И Аксель обнаружил не только в какого рода тюрьме заключены человеки, но и то, что есть шанс совершить большой побег, и не просто из тюрьмы, но и, можно сказать, насквозь, наверх, туда, по ту сторону портала. Никто не знает этого лучше меня, агента Истинной Вселенной, где цивилизованные, жизнерадостные планеты расположены очень близко друг к другу, где жизнь продолжается самое меньшее тысячу лет, где открываются безграничные возможности способствовать развитию искусства, науки, религии и культуры до таких высот, что девять цивилизационных требований соблюдаются сами собой.
–И что же это за способ побега? Тебе следовало бы знать, что для Нашего брата обзор таких способов полностью заблокирован.
Сабина улыбается, как Нам кажется, слегка презрительно.
–Я говорю о способе Иеронима Босха. Я говорю о Рене Декарте на добрую сотню лет позже. Я ссылаюсь на четыре других твоих дела, которые все вместе, во всех подробностях описаны в этой книге признаний.
Произнеся последние слова, она из одной лишь тьмы купольного помещения (словно располагала ЗАПАСНИКАМИ, подобно кому-либо из Нас!) извлекла записную книжку, показавшуюся Нам на редкость знакомой. Толстую тетрадь в яблочно-зеленом переплете. На двухстах страницах, исписанных ужасающе простеньким, разборчивым почерком Манфреда, по словам Сабины, можно прочесть по меньшей мере полную историю этой миссии. К тому же, поясняет она с наслаждением, здесь имеется и приложение, где Мы якобы запротоколировали об Истинной Вселенной и ее природе все, что сыворотке удалось вырвать у ослепления.
–«Манфреда Мы обнаружили в ужасающем состоянии», – читает вслух сверкающая серебром давняя школьная подруга.
Рвануть книжку на себя и стремглав умчаться прочь через люк в крыше – две в одинаковой степени глупые идеи, ведь на самом деле в данный момент физически не существует ни купола обсерватории, ни записной книжки. Наша Сабина – шантажистка Истинной Вселенной! И вдобавок ко всему у нее есть четкие криминальные идеи: дело Декарта, дело Босха и четыре других описанных Нами дела указывают путь, по которому собираются пойти неповторимый Аксель и серебряная Сабина. Их интересует не что иное, как весьма редко используемая возможность ЗХА!БРАНИЯ! когда через промежуточную стадию разложения человеческого тела Мы перемещаем его интеллект в некий сигарообразный космический корабль, чтобы на нем пробиться к Истинной Вселенной сквозь физический портал (местонахождение которого не должно быть известно никому, кроме самого космического корабля).
–ЗХА!БЕРИ нас, Манфред! – с улыбкой требует Сабина и теперь наконец поднимает свой бокал. – Потому что сегодня твой последний день!
Мы пьем божественный стрегацотти, в пряно-изысканных ароматах которого, кажется, умиротворенно соседствуют все наслаждения земного царства. Так же четко, как чудесное поступление ликера в Наш Манфредов организм, так же четко Мы сейчас чувствуем в Нашей голове блестящую полую иглу, и такое ощущение, будто громко цитируем
Десятое цивилизационное требование
Цивилизации, предназначенные к уничтожению превосходящими в военном отношении силами или принуждаемые участвовать в уничтожении целых цивилизаций, могут сохранить достоинство и престиж во Вселенной путем опережающей полной самоликвидации.