1

В конце Мы снимаем с голов черный вентиляционный колпак, чтобы проверить результат эксперимента и шантажа. Только мозг Акселя остается скрытым в похожей на бейсбольный мяч темной оболочке. Вопрос не в том, удался ли перенос, ЗХА!БРАНИЕ! на которое надеялись Сабина с Акселем. Разумеется, оно потерпело неудачу. Хотя давний школьный друг Манфреда относился к числу Наших самых талантливых клиентов, он не мог всерьез рассчитывать одурачить агента Истинной Вселенной. Даже если бы ему удалось силой добиться ЗХА!БРАНИЯ! совершить великий скачок из земной юдоли к ДХООО!ЛАМ Красшгатхора, это не означало бы, что он победил. И если бы он, ожесточенный Нашим отказом ЗХА!БРАТЬ! или переместить его и его возлюбленную Сабину, раструбил бы правду об Истинной Вселенной на весь земной мир (во весь голос читая вслух яблочно-зеленую записную книжку), это помогло бы ему лишь отчасти и ненадолго. Чтобы удалить из реальной истории Земли и человеков обе эти возможности плохого развития ситуации, Истинная Вселенная просто вновь послала бы Нас к началу цепочки событий, первым звеном которой было то, что Мы обнаружили Манфреда в его прежней жалкой лачуге.

Единственно подлинным и правильным следствием реальных событий был бы выбран третий, а при необходимости четвертый или пятый вариант этой истории – во всяком случае, тот, что соответствовал бы возвышенным целям Истинной Вселенной. В данном человекам ограниченном мире – если рассматривать этот мир как гигантскую реторту или селекционную станцию для сырых, невызревших цивилизаций или как своего рода запущенную исправительную колонию грандиозных размеров, – в их хронологическом описании исторических событий, хотя и не иллюзорном, однако же крайне податливом, ни одну отдельную историю нельзя и не нужно рассматривать как раз и навсегда закрепленную и неизменную. В любой момент, когда прозвучал сигнал тревоги, агент вмешивается в дела человеков, и с этим вмешательством их дела теряют определенность и могут развиваться по-разному до конца его миссии. Возможно, у этой миссии будет один вариант, возможно, их будет сто или тысяча – в конце концов Внешний совет выберет и зацементирует в истории тот единственный, который отвечает требованиям изоляции и универсальной цивилизационной гигиены.

И этот выбор человеки воспримут как естественную, неумолимую, неоспоримую участь, приуготовленную руками богов или детерминистской машиной мира, что, безусловно, благо для их наивной, нуждающейся в безопасности натуры. Однако время от времени того или иного гения, будь то молодой ульмский нахаленок, желавший догнать свет, или своенравная юная леди, склонившаяся над таблицей расчетов, может вдохновить и освободить озарение, что они находятся на одной из возможных боковых ветвей разветвленной истории, на ветви, которую Истинная Вселенная отпилит и бросит в огонь декогеренции, единственно верного толкования. Вместе с этим исчезнут, возможно, и самые разные события его или ее времени, войны, катастрофы, катаклизмы – Мы не станем здесь вдаваться в подробности.

В Нашей истории о злополучном Манфреде и опасно непоседливых, вызывающих тревогу элементах или личностях из его окружения не потребуется отдавать приказ о внедрении других агентов, чтобы выработать пучок или меню гипотетических вариантов ее развития, достаточно богатый выбор реальных возможностей в духе Внешнего совета. Мы, Цорргх, выполнили миссию, к Нашему удовлетворению, сообразуясь с правилами Внешнего министерства и собственными, сугубо личными намерениями. Теперь, когда Мы полностью сняли с Нашей головы вентиляционный колпак, первым делом следует убедиться, что, кроме манфредовского тела, ничего Манфредова в Манфреде больше не осталось. Его оболочку, его одноразовый корпус, его живое тело Мы присвоили, сначала все же порядком улучшив. Как-никак в еще относительно молодые для человеков годы ему суждено послужить трогательно убогим средством передвижения и вспомогательным приспособлением в Нашем последнем существовании. Заимствуя жизнь Манфреда, спустя столетия, казалось бы, непреодолимых дистанцирования и отвращения Мы выражаем с трудом обретенную Нами под конец симпатию к хрупкой природе и причудливой культуре человеков, к их музыке, к их страху смерти, к упорству, с которым они приукрашивают стихами и песнями свой варварский способ размножения, к их порой поразительным мыслительным способностям и моральному величию в миллионах отдельных случаев (большинство из них проявляют поразительную добрую волю и героизм), к их неустанному ковылянию вперед во мраке, который они, найдя, отчасти значительно усугубили, к их мятному ликеру, к их математике, которой не следует пренебрегать, к их драгоценным скрипкам Страдивари и стрегацотти.

С их берегов Мы начнем Нашу последнюю миссию, состоящую лишь в том, чтобы коротать свой век, как (почти) один из них, и наконец окончить среди них Наше последнее существование. Безвозвратное низвержение в пропасть бытия человеков можно сравнить с их легендами о божествах, объявлявшихся среди земной суеты, чтобы там бороться, ненавидеть, любить, и лечить, и зачастую ярким примером войти в историю. Только вот Наша миссия заключается теперь в том, чтобы закончить миссии. Мы еще здесь лишь для того, чтобы наслаждаться в покое и смирении. Если бы тебя, человеческое существо, приговорили к смерти, но ты еще раз получил бы шанс провести несколько годков на какой-нибудь мрачной планете с редкими радующими глаз цветами среди болот, в скромном доме со скромным садиком и видом на бледно тлеющие огни фотообоев так называемого космоса, ты чувствовал бы то же самое. Почему бы Нам иногда не рассматривать неизбежную мрачную сторону этого ограниченного существования и как публичное покаяние за все те миссии, которые Нам удалось завершить, только прибегнув к ultima ratio, прискорбному устранению смутьянов (всех этих печальных гениев)?

Акселя и правда можно было бы спасти лишь ЗХА!БРАНИЕМ! если бы ему была предоставлена в распоряжение Наша древняя, почти уже распавшаяся МХУ!МА, чтобы на ее слабой телесной основе он мог еще два-три столетия познавать радости Истинной Вселенной, самым непостижимым образом им угаданные. Однако Мы сочли его разум слишком деструктивным и достойным презрения, чтобы навязать его Нашей родине. А значит, Мы ЯВИЛИСЬ ему в Нашем настоящем облике – как если бы расширили глазок до размеров большого окна и уже не обращали внимание на то, что клиент может оглянуться. Это зрелище не по силам именно таким, по меркам человеков высокоинтеллектуальным, яростным, невероятным умам, как плавающий в своей жидкой питательной среде мыслительный орган Акселя. Один лишь вид Нашей жуткой от семи- до семнадцатимерной сложности будоражит их хитрость, их свободомыслие, их логику, их комбинаторные способности, всю их ментальную восприимчивость, перевозбуждает, вынуждает карабкаться все выше по спирали панического анализа и фанатичного наблюдения, обжигаясь, распадаясь в прах, бесследно исчезая, как знаменитый земной мотылек под испепеляющим светом, по уничтожительному эффекту равным взгляду Медузы. Узри Мы себя ясно и четко в зеркале умирающего глаза, Нам стало бы, возможно, при виде Нас самих так же плохо, поскольку в этом мире Мы весьма приноровились к земным условиям и ослепление снабжает Нас лишь благостными домыслами о Нашем истинном облике.

Стоит ли Нам сочувствовать Акселю? Он был готов обречь Нас на пребывание на Земле и уничтожить Манфреда. Он оказался достаточно гениальным, чтобы додуматься до ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, и опасно умелым, чтобы через мутную замочную скважину квантового компьютера заглянуть в Истинную Вселенную. Трое любовников Сабины (Мы не хотим больше замалчивать этот результат Наших расследований), заведенных с единственной целью дать Акселю новое, лучшее тело (она предпочитала театральных красавчиков без родственников), наспех зарыты в саду виллы, как собаки. Теперь нужен еще лишь очень маленький горшок для церебральных останков Акселя.

Нашему же Манфреду, чьей пусть и посредственной, но все же значительно улучшенной Нами и состоятельной личностью Мы полностью завладели, суждено познать лучшую долю. Его субъективный разум, скромный квант картезианской самоэнергии, дающий ему ощущение, что он – это он и одновременно пуп земли, некоторое, вероятно, достаточное время сможет содержаться в хранилище в маленькой емкости для дальнейшей транспортировки, куда Мы заложили его незадолго до того, как полностью завладели его телом. Его обнаружит другой агент в ходе другой миссии, а одна из добрых традиций Нашего сословия состоит в том, чтобы при следующей физической поездке домой в комфортабельном сигарообразном объекте забирать с собой в Истинную Вселенную, уберегая от грозящего разложения (безумия или диссоциации вследствие длительного отсутствия опоры в виде тела), слабые флюиды разума человеков, то есть в данном случае эту ложечку Манфредовой природной смекалки, залитую коллегой в транспортировочный фиал. Наша МХУ!МА, на которую, вероятно, рассчитывал Аксель, сможет послужить Манфреду еще два-три столетия, в течение коих он будет щедро вознагражден за скромную роль, сыгранную им в истории Нашего последнего дела на Земле. Возможность увидеть Истинную Вселенную, да еще во временном промежутке, в три раза превышающем обычную продолжительность человеческой жизни, сделает его одним из невероятных счастливчиков своего вида.

2

Итак, заложив Манфреда – исключительно путем специального медитативного упражнения – в одно из хранилищ, которые находятся в промежуточной области весьма грубо-вещественного мира человеков, незримые и неуловимые никакими их приборами, для Нашего же брата издалека различимые как красные буйки в фиолетово-синем море, Мы с наслаждением потянулись всем его телом, теперь полностью доставшимся Нам. Естественно, это просто убогий, неуклюжий, во многом ограниченный, неприятно упрощенный сенсорно вариант материальных форм проявления, какие Мы знавали в юности, расцвете и зрелости Нашего бытия. Однако столь близко к Нашему концу это Манфредово живое тело представляется пусть и дурацким, но свежим, по-телячьи забавным, от природы слабым и неловким, но все же поразительно пластичным и тренируемым. Мы насладимся его биологической смачностью и доведем до цветения его семя, Мы отправим его в большое путешествие, как простодушного глупца, направляемого веселым богом. Пусть производит летающие машины или электрических воробьев! С Нами он добьется успехов, о которых не мог и мечтать, и предастся излишествам, о которых ему мечтать запрещалось. Еще несколько десятилетий, коли они Нам даны, Мы будем дрейфовать на его маленьком каноэ вниз по течению большой реки, пока и Нас не поглотит преисподняя, куда падают миры.

Именно сейчас Сабина из транса мультиперсонального подключения возвращается к грубой земной реальности, откуда она надеялась ускользнуть. Должно быть, она представляла себе зеленый Элизиум, где проснется рядом со своим возлюбленным Акселем. Теперь он наконец должен был обладать новым, поистине бесподобным, в высшей степени многообразным, равным ее собственному телом, которое ей не терпелось обнаружить, так сказать, преображенным и с феноменальным потенциалом, чтобы испытывать новый вид удовлетворения. Первым делом ее пронзительный взгляд обращается к стеклянному резервуару, где над питательной средой больше не поднимаются пузырьки кислорода. Внезапно она понимает, что мозг там уже мертв. В лотке принтера, печатающего мысли, никакого листка с последним приветом. На осциллографах и энцефалографах больше не бегут пилообразные сигналы. Вместо этого нулевая линия смертной фрустрации. Даже в динамиках не потрескивает. И она по-прежнему в подвальной лаборатории виллы «Матильда».

Затем Сабина оглядывает собственное тело, по ее и Нашему (прежнему) мнению, трехмерный скрипичный ключ из плоти, а в глазах Манфреда, чей разум, однако, уже не должен воспринимать то, что они видят, чудо райской мягкости, соразмерной полноты и совершенной формы. Сабина чуть ли не вскрикивает от ужаса из-за того, что эксперимент трагически провалился! Портал в Истинную Вселенную остается закрытым! Возлюбленный, его последний орган, сияющий мозг в темном стручке, угас. Ее тело не изменилось – и сейчас она наедине с этим Манфредом, нелепым, сентиментальным давним школьным приятелем, чьим ухаживаниям она уступала и кому многое позволяла по одной-единственной причине, к чьим назойливым прикосновениям ей пришлось привыкнуть, но его поразительно возросшее мастерство и потрясающая сексуальная энергия при их последних открытых, бурных встречах все же встретили неясный отклик в ее потайных областях. Со стыдом она вспоминает его неожиданную выносливость и судорожную гармонию синхронных плясок святого Витта, которые исполняла с ним в постели. Более чем жертва, даже более чем долг. Раз теперь ничего больше не остается, никого другого, только этот соучастник, усердный любовник и жаждущий любви покорный старый друг, – неужели это так уж плохо? В сравнении с тем бременем, каким в последние годы их брака сделался грубиян Рональд, Манфред представляется покладистым, вежливым, приемлемым, по меньшей мере на время, нужное ей, чтобы все переосмыслить и смириться с крахом последней безрассудной затеи Акселя.

Если бы Мы попытались выразить в понятных для человеков образах каскад ее мыслей под прекрасной маской мечтательности и смятения, то сказали бы себе (за нее): это не Гималаи, но Альпы. Это не Гёте, но все же какой-никакой Шиллер. Это не золотая медаль – вы с Акселем в Красшгатхоре, – но добротное серебро, мощный разум Цорргха в теле прилежного любовника Манфреда (ведь спустя несколько секунд раздумий она уже едва ли верила, что Мы оставили скудный интеллект Манфреда в его оболочке). Она, убийца троих красавцев, в которых не смог прижиться разум Акселя, нашла в Нас самодостаточного коллегу из более высоких побуждений и могла, блаженствуя, провести с ним остаток жизни в преступной гармонии…

Продолжая молчать, Мы буквально видим, как эти или очень похожие мысли проносятся в ее светлой голове, пока она не успевает моргнуть и трех раз. А затем – великодушно и с немалой радостью предвкушая сюрприз, который для нее приготовили, – Мы дарим ей счастье неожиданного поворота ее истории. Сняв вентиляционный колпак и все датчики, Мы встаем с Нашей кушетки и подходим к кушетке Сабины, где она лежит в черных брюках и красной блузке. Внимательно, но не без дружелюбия, почти так, будто, видя Нас впервые, находит вполне приятным, хотя и слишком напористым, она наблюдает за Нами, пока Мы не опускаемся рядом с ней на колени и не произносим ту единственную, заранее условленную фразу: «Дульсинея, Джульетта, Беатриче – за зеркалом они прекраснее прежнего!»

И без колебаний Мы целуем ее, долго и проникновенно, в губы, которые поначалу лишь изумленно податливы, а затем медленно оживают и сонно-сладострастно отвечают на поцелуй. Мы понимали, что она испытывает новое, на этот раз в высшей степени радостное потрясение. Ей выпал совсем иной, непредвиденный, но крайне приятный вариант удачного исхода ее эксперимента, решение, несомненно занимающее второе место! Это как рассчитывать на божественный бочонок стрегацотти, а затем опасаться, что придется потягивать одни безвкусные вина и выдохшееся пиво – и так до конца дней. Однако в этой низшей точке тебе вдруг выдают абонемент на роскошное ведерко мятного ликера в день! Значение этого нового варианта, его чудесные возможности Сабина может и должна взвесить и оценить. Она вгрызается в эту информацию своим быстрым умом, одновременно в задумчивости прикусывая крупными белыми зубами Нашу нижнюю губу и Наш (единственный) язык. Как же им проще всего опознать друг друга, задавались вопросом Аксель с Сабиной, если трансформация преобразует их в совершенно новые тела, неузнаваемые, мало схожие или вовсе ничего общего не имеющие с их прежним обликом? Если они смогут говорить, найти общий язык, не важно какой, то именно задачей Акселя будет произнести кодовую фразу, в которой Дульсинея, Джульетта и Беатриче пересекли границу ложной Вселенной, чтобы возродиться, как бы объединившись в нездешней, невообразимой, возведенной в степень красоте.

Ласково, внятно и отчетливо произнеся эту фразу, Мы доказали Сабине, что разум Акселя покинул темный стручок в реторте – и попал в тело Манфреда. Вероятно, как раз в эту минуту, уже вовсю всасывая Нас, она взвешивает бесспорно разнообразные, оригинальные, причудливые возможности, каковые открываются, когда великий разум объединяется с посредственным телом, которое Мы, однако, наделили поразительными способностями. Мозг Эйнштейна в love machine Казановы, интеллект Архимеда в живом теле Дон Жуана (внешне довольно обычного, но чисто технически не мужчины, а настоящего «ферруччи»!), ее изолированный в стеклянной реторте гениальный возлюбленный, освобожденный и помещенный в уже изученное и прирученное тело давнего школьного друга, чьими абсолютно новыми качествами неустанного любовника она теперь может наслаждаться с чистой совестью. Ничего удивительного, что сейчас она целует Нас в ответ все более страстно. Если Мы скажем себе (а Мы скажем!), что все изощренные, многомерные, мультипроницаемые, мягкоскладчатые, проникающие по спирали до самой глубины, полихромные и гиперизысканные, великолепные, как клокочущее лавовое поле с паром, брызгами и жаром, оргиастические фейерверки с принципиально безграничным количеством участников теперь утрачены для Нас не только в Нашем ослепленном воображении, но и в любой еще доступной Нам реальности, то почему бы смиренно и благоговейно не отдаться поцелуям Сабины, которые теперь своей порывистостью и судорожно-ненасытным, неистовым сладострастием не оставляют уже никаких сомнений: она от души приветствует своего Акселя в своем Манфреде!

3

И вот, слегка отстраняясь от нее, уже сильно раскрасневшейся в своем влечении, Мы первым делом ожидаем услышать от нее фразу, которой она могла бы открыться Акселю. Не потому, что ее собственная безмерно прелестная внешность в каком-либо отношении изменилась, а потому что она, любительница театра с тонким пониманием драматургии и отточенных диалогов, могла отозваться на пароль Акселя только романтически. Едва ее мягкие губы с сожалением оторвались от Наших манфредовских, Нам чудится, что она произносит свою часть условленного пароля: «Интересно, есть ли еще в этом новом мире книги, в которых можно прочитать о Ромео и Джульетте, Дон Кихоте и Дульсинее, о Беатриче и Данте Алигьери».

Однако теперь она, раскрасневшаяся, с пленительно смущенным видом ошарашивает Нас еще более прекрасным, страстным и все же, кажется, продуманным заявлением: «You told me once we shared a time you found you could no longer live without me, your enchantress of numbers. I never thought that the Analytical Engine could weave time and space as it could weave algebraical patterns. But this, my dear New Babbage, is the happiest day of my life. For it is the first day of my life after death and the first day of the rest of my life, with you»[95].

Возможно ли это? Уж не Мы ли этому поспособствовали?

Неужели, когда Мы окончательно покинули Аду Лавлейс, ее друга и учителя математики Чарльза Бэббиджа и его Аналитическую машину, чтобы не быть вынужденным свидетелем печального конца этих двух больших дарований, Внешнее министерство провело еще одну операцию?

Так же как Мы заложили в хранилище разум Манфреда (ту ложечку чуть теплой флюидной сущности), один из наших агентов, в принципе, мог на некоторое время заключить внушительный интеллект Ады Лавлейс в какой-нибудь фиал, снабдив его подтверждающей информацию этикеткой, чтобы этот интеллект можно было, если что, в условиях крайней необходимости вложить в аппаратную часть другого человеческого существа. Может, этим объясняются особенности и уловки Сабины, ее прорывающаяся наружу чувственность или периодические проблески высшего разума? Когда мог произойти перенос? Возможно, все же лишь в ходе задуманного Акселем эксперимента, только что завершившегося совершенно не так, как планировал изобретатель.

Малая Лупа Времени, Короткая Петля – этими удобными специальными технологиями агентов на задании Мы больше не располагаем, поскольку, приняв решение совершить последнюю поездку верхом, отстыковались от Истинной Вселенной. Теперь, если Мы хотим добиться преимущества перед человеками, Нам нужно быстрее мыслить и умнее действовать исключительно собственными силами. Однако новая Ада/Сабина настроена, похоже, благосклонно и, вновь замолчав и с улыбкой, комфортно лежа в позе донора крови, разглядывает Нас еще несколько секунд, так что Мы успеваем фундаментально поразмышлять с помощью лихорадочно несущейся мыслительной программы на скромных биоплатах Манфреда. Как будет складываться совместная жизнь с Адой Лавлейс, если она помещена в весьма подходящее для этого тело ее близнеца Сабины? Поскольку она верит, что в Нашем облике перед ней новый Бэббидж, Мы сумеем уверить ее и во многом другом, например, в том, что попали в это будущее и в эту чужую страну раньше ее и потому уже ориентируемся здесь и можем хорошо объяснить ей все изменения во времени и пространстве – автомобили, телевизоры, самолеты (о которых она всегда мечтала), умные телефоны, сверкающие белизной унитазы с водой, общую анестезию, свет и шум ночь напролет. Дюжину существенных отличий этого настоящего от ее времени паровых машин и ткацких станков она постигнет наверняка быстрее, чем большинство апатично плавающих в море этого будущего современников поймет программу, которую она написала для шестеренчатой вычислительной машины Бэббиджа.

Ведь ей, кажется, уже по душе, что родственный по духу гений, ее старший покровитель и друг-математик теперь в молодом теле пусть и посредственного, но тем не менее ласкового и жарко целующегося Манфреда. Во всяком случае, приведенный Нами в достойный вид Манфредий более красив и свеж, чем «лодочник» Бэббидж. Рядом с ней даже на этой дрянной терре благодаря комфорту превосходного альянса и страсти Мы сумеем возвысить и облагородить небольшой остаток Нашей долгой жизни до гармоничного финального аккорда. И, пока человеки создают музыку, и своеобразные блюда, и стихи, пока они дистиллируют стрегацотти и рассказывают друг другу истории, пока при всех их невзгодах и смехотворных заботах они приближаются к соответствию тому или иному цивилизационному требованию, не обходясь при этом без известной доли sense of humour[96], жить среди них будет сносно.

Мы вновь целуем пухлые губы Ады, поскольку она, похоже, этого ждет, а Нам ведь известна некая отрадная ненасытность ее байроновского гена. Кажется, Мы заметили, что она целует более неистово, более невинно, более поспешно и жадно, чем прежняя обладательница ее тела, представляющая собой сейчас, возможно, лишь соблазнительную улыбку в небесах «Cleansmile» или еще одну ложечку природной смекалки, налитую каким-нибудь снисходительным агентом в парный фиал к огонечку Манфредова разума. После этого поцелуя, неподражаемую технику языка и губ которого, родом из раннего викторианского периода, следовало бы перенять при помощи надежного алгоритма и сохранить в памяти для воспроизведения, чтобы навсегда уберечь от забвения, Ада Лавлейс, кажется, вновь хочет с Нами поговорить.

4

«Манфред», – нежно говорит она на языке человеков, но с разнообразными мелодичными звуками, в которых Наш внутренний слух, пока Мы живы и выполняем миссию, порой воспроизводит их слова и фразы, будто мелодию, прочириканную на блокфлейте, еще раз исполняют на великолепном органе. Итак, Мы слышим имя Нашего очаровательно посредственного клиента в утонченной форме и тональности, как если бы оно прозвучало из Нашего нутра, в отрадном варианте звучания, каковой немного подпитывает смутное и далекое воспоминание о Великом Языке, на котором Мы когда-то говорили ТХАМ!:

–Н!ФЦЫМТ!СИ!КСУ!РФ.

–ЦЫФЦЫ (Ада), – мечтательно бормочет она, чтобы затем выразить в чудесных звуках и Нас (Цорргха). – А!ВЛИ!КСИ!КС!СС!Т.

Означает ли это, что, проходя сквозь достаточно текучий для Наших земной дисконтинуум из неподатливых решеток пространства и носящихся вихрем по кругу отрезков времени, Ада Лавлейс подсобрала звуки и слова Нашего языка и, при ее большом таланте усваивать другие языки, впитывать их и шутя переиначивать, прямо-таки мгновенно усвоила некоторые формальные правила? Мы зачарованно заглядываем ей в глаза, которые… которые… такое ощущение, будто Мы различаем все те или по крайней мере некоторые дополнительные измерения, необходимые, чтобы явить Наш истинный облик, легкими вуалями уложенные вокруг изогнутых форм Ады/Сабины, словно ее поддерживают не столько обивка и каркас кушетки, сколько ауратичные волны потаенной множественности. Сколько у нее глаз, сколько рук, сколько языков на самом деле, или когда-то было гораздо больше, поскольку так же, как Мы родили себя, опустившись на всех ступенях развития до простых параметров длины, ширины и высоты, принятых у манфредоподобных, так и многогранная Ада, несмотря на ее путешествие во времени, упростилась для Нас до Сабины. Мы (или, возможно, и остатки Манфреда в некоторых из его прежних извилин) подумываем вновь поцеловать ее, однако сдерживаемся, чтобы еще глубже, гипнотически глубоко заглянуть ей в глаза. В ее ответном взгляде, где-то на самом дне, кажется, слабо мерцает ирония, своего рода удовлетворение от собственной правоты, даже тихое торжество.

Еще раз: откуда ей так хорошо известна Наша система звуков (приближение элементов земной речи к тональному многообразию Истинной Вселенной в духе утешительного шаржа, подобно тому, как такты какой-нибудь симфонии насвистывают себе под нос или наигрывают на расческе, обернутой папиросной бумагой)? Вдруг Нам чудится, что в омуте, бархатном омуте карих Адиных глаз Мы различаем новых персонажей или их фрагменты, странные отражения и отсветы идентичностей. Разве это не Кристина, вторая дочь шведского короля Густава Второго, обрекшая Картезия на занятия в чертовски ранние часы, смотрит на Нас беспомощным и в то же время высокомерно-бесчувственным взглядом? Не оживает ли здесь ироничным образом, сбивая с толку, заботливая распорядительность мадам Фаульхабер из Ульма? Не оборачивается ли она тут же чувственной назойливостью Элеоноры Альбертины Шевиньяр де Шавиньи, противостоять которой Нам приходилось шпагой Декарта у Старой ратуши во Франкфурте? Не вырастает ли эта бурная страсть до напора, с коим некая особа в тесной комнате мыслителя Картезия в Ульме оттолкнула Нас в туннеле Нашего беспамятства? А теперь, словно на новой, мимолетно распахнутой ветром странице в игру, похоже, вступает и Зильке-Марина с ее непредсказуемо жестоким сладострастием, отправившая Рональда на тот свет, а точнее, в пропасть! Неужели ее вероломный разум спасли? Взять, к примеру, сокола, который сверху стремительно наскакивает на летящий вне дороги красный спортивный автомобиль! Неужели в бездонном омуте этого взгляда нет никакой последней инстанции?

И все же Мы могли бы догадаться уже несколько веков назад. С каждой из Наших странных встреч это становилось все яснее. Все больше вскрывалось коконов, снималось маскировочных одежд, спадало покровов. Последние обманные завесы вокруг нее рвутся сейчас. Она опять изо всех сил прижимает Нас к стене туннеля, но теперь лишь для того, чтобы показать, что Нам от нее больше не ускользнуть. Ты и правда думаешь, как бы хочет сказать она, что Аксель еще мог существовать на самом деле – разум в черном стручке, как птица в космосе? А потом она наконец смотрит своим истинным взглядом, говорит своим собственным гибким языком прямо в Наш манфредовский рот, совершенно в той шипящей, задыхающейся, фырчащей манере, более-менее точно воспроизводящей в ушах, заимствованных Нами у одного из человеков, звучание Великого Языка, на котором Мы когда-то говорили: «КУ!РММ ФЕ ФРВС!Т АЕ ЦЫФЦЫ У!РИ!КСС!ТУ!РКСУ!РМ П!ВЛММФ!ЫГ!РХГФ!Ы ФРУ!Р ХГ!ВЛ ДРУ!Р!УО КСУ!РХГХГУ!РИ!КС КЦЫИ!КС ЦЫ!УОХГ ХГЦЫКСРМУ!Р ФЦЫММ ПЦЫММХГФ!Ы ФЕ ФРВС!Т АЕ Н!ФРИ!КС У!РИ!КСС!ТУ!РКСУ!РМ ФРУ!Р ХГ!ВЛ ДРУ!Р!УО КССУ!РХГХГУ!РИ!Х РХГФ!Ы ЦЫ!УОХГ ЦЫФЦЫ!»[97]

КОНЕЦ

(в этой Вселенной)