1

C начала осени Лондон стал значительно оживленнее. В театрах ставились новые пьесы, в магазинах устраивались осенние распродажи – все готовились к Рождеству. Богатые люди приезжали в лондонские театры даже из провинции, закупали в городе рождественские подарки. Бедные тоже старались развлекаться, но без денег: смотрели, как вступает в должность новый мэр, как король открывает парламент. Если же в кармане у них был хотя бы шиллинг, они играли на скачках или на футбольных матчах. Добрая половина газет была заполнена результатами скачек и матчей, и люди стремились покупать газеты с раннего утра, чтобы узнать, выиграли ли они. Проигравшие, надувшись, начинали читать критические заметки или сообщения о разных странах. Другие ходили на катки, в цирки, на выставки цветов, кошек и собак, на конкурсы красоты, на автомобильные гонки – все эти состязания и выставки следовали непрерывной чередой, в них участвовали и старые, и малые. Англичане не любят устраивать революций, а предпочитают смотреть, разговаривать и развлекаться, тогда на революции просто не остается времени.

Миссис Ивенс тоже хлопотала, собирая с прихожан пожертвования, чтобы бедные могли хорошенько поесть на Рождество. Растрепанные ватные волосы на ее голове стали еще более растрепанными, потому что причесаться ей было некогда. И пастор Ивенс хлопотал, стараясь каждый день читать со словариком китайские книги, но чем дольше он читал, тем больше встречал незнакомых слов. Занятость Пола вообще невозможно описать: ежедневно он часа по три простаивал на улице под дождем, чтобы дождаться проезда наследного принца, а потом столько же времени простаивал, еле заметно улыбаясь, перед зеркалом, потому что кто-то сказал ему, что его нос похож на нос принца. Когда принц выступил по радио и призвал жертвовать деньги в помощь безработным, Пол немедленно внес два фунта, так как без принца он за всю жизнь не догадался бы, что рабочим приходится плохо. До этого он даже высмеивал мать, которая собирала пожертвования для бедных, и знай только ходил на футбол, гольф и в кино, где ругали китайцев. Кэтрин тоже хлопотала, изучая китайский язык, занимаясь музыкой, работая в женском молодежном союзе, но внешне продолжала оставаться спокойной, и ее длинные волосы, ничуть не растрепанные, по-прежнему ниспадали на белую шею.

Миссис Уэндел с утра до вечера топила на всех этажах своего дома, поэтому ее красный носик часто оказывался черным. А еще приходилось выкраивать время, чтобы в эти короткие дни бегать за покупками, ибо товаров, подходящих для рождественских подарков, было очень много и продавались они сейчас значительно дешевле, в том числе и торты к Рождеству. У Мэри просто глаза разбегались: все магазины и лавки на улицах пестрели товарами, один другого краше. Каждую неделю она сберегала по два шиллинга, а затем, после пяти или шести часов изучения, покупала какую-нибудь красивую и в то же время дешевую безделушку, пряча ее в свою шкатулку, предназначенную для рождественских сувениров. Кроме того, на Рождество она собиралась купить еще одну новую шляпку, а это было нелегко! Как она ни высчитывала, но нужная сумма не наскребалась. Тогда Мэри вложила целый шиллинг в скачки, надеясь хоть немного выиграть, но лошадь, на которую она поставила, споткнулась на полдороге, и шиллинг пропал! Рассердившись, девушка чуть не поверила в социализм: «Чем беднее человек, тем чаще он проигрывает… Надо бы вообще упразднить деньги, только тогда можно разрешить проблему шляпок!»

Погода в Лондоне тоже как будто всполошилась. То ветер, то дождь, то дождь вместе с ветром, то туман. Иногда небо прояснится, а потом снова дождь или туман. Лондонские туманы очень интересны, они могут быть сразу нескольких цветов: в одном месте – светло-серые, через них все-таки что-то видно; в другом месте – темно-серые, здесь не отличишь дня от ночи; в третьем месте – серо-желтые, как клубы дыма над горящим деревом; в четвертом месте – красно-желтые, через них вообще ничего не видно, если только не стоять в комнате и не смотреть через стекло. Когда идешь сквозь туман, перед тобой все серо, лишь там, где должен быть фонарь, слегка светится желтое пятно. И туман этот лежит не слоями, а целой массой: ты идешь, и туман вместе с тобой. Тебя никто не видит, и ты никого не видишь, даже не знаешь, где ты есть. Только самые яркие автомобильные фары слабыми огоньками мелькнут мимо носа, обдадут тебя жаром, и ты снова погружаешься в какое-то непонятное состояние.

Машины идут медленно, шаг за шагом, беспрерывно сигналя, а когда человек не слышит звука клаксона, его охватывает страх: ему кажется, что весь мир уже поглощен туманом! Постепенно ты начинаешь чувствовать, что вокруг тебя есть какие-то предметы, но боишься двинуться. Может, это лошадь, а может, телега или дерево – пока не пощупаешь рукой, не скажешь.

Господин Ма был самым большим бездельником во всем Лондоне; он не выходил из дома ни в дождь, ни в ветер, ни в туман, а лишь сидел с трубочкой перед камином, наслаждаясь через стекло и дождем, и ветром, и туманом. Китайцы во всем умеют видеть прекрасное, в том числе его живые проявления, согретые чувствами наблюдающего. Например, возвращение в лодке сквозь дымку дождя, поиски сливы под снегом, и во многих таких случаях на фоне природы изображается улыбающийся старик – китайский Бог красоты. Этот Бог живет не в небесном дворце, а в сердце каждого человека, поэтому господин Ма и улыбался. Машина пробивается через струи дождя – красиво. Девушка с зонтиком идет под ветром – красиво. Огни фонарей мерцают в тумане, точно осенние светлячки, – красиво. Он посасывал свою трубку, поглядывая то в окно, то на языки пламени в камине, и все печали тотчас забывались. Об одном он только помнил – о вине.

– Эх, хорошо бы выпить старого шаосинского! – бормотал он про себя.

Но в Лондоне не было ни старого, ни молодого шаосинского, надо на родину возвращаться! Он постоянно думал о возвращении – в страну, где можно плыть на лодке сквозь дымку дождя или искать сливу под снегом. Китайцы всегда соединяют «прекрасное» с Китаем и верят, что в их стране наступит золотой век. Если науку действительно удастся объединить с прекрасным, а идею родины – с мудрой политикой, то у Китая есть надежда. К сожалению, господин Ма, как типичный китаец, обладал лишь смутным чувством прекрасного и почти не обладал знаниями. Он хотел вернуться на родину, но не понимал, что это такое. Мечтал служить и не думал, что у чиновника должна быть ответственность. Имел сына, но не знал, как воспитывать его. Увы…

Накануне Рождества он тоже решил похлопотать. Услышав, что в этот день все подносят друг другу подарки, он обрадовался тому, что можно будет продемонстрировать свою доброту. «Итак, Ивенсов – четверо, Уэндел – двое, да еще Александер… Даже Ли Цзыжуна нельзя обойти. Раз этот малый вульгарен, я и подарок ему соответствующий приготовлю, скажем, туфли: вульгарные люди любят полезные вещи! Кто же еще? Хозяин ресторана «Уголок лауреата»; Вашингтон – правильно, ему тоже нужно что-нибудь подарить, ведь именно он затащил меня в машину, когда я напился! Правда, сейчас этот парень купил мотоцикл и вот-вот разобьется вдребезги, но это уже не мое дело. Хоть мотоцикл и опасен, надеюсь, что Вашингтон не разобьется, а если и разобьется, то меня это не касается!» Ма подкрутил усы и стал считать на пальцах:

– Сколько же всего? Четверо, трое, да еще Ли Цзыжун, хозяин ресторана, Вашингтон – итого десять. Никого не забыл? Ага, Ван Минчуань, который мне будет товар доставать, ему обязательно нужен подарок! Итак, пока одиннадцать, а там посмотрим. Для миссис Уэндел, может, шляпку купить?

Он перестал бормотать и, закрыв глаза, попробовал вообразить, какая же шляпка сделает вдову еще более красивой. Но ему представлялись только ее маленький носик, карие глазки и длинное лицо, которое вряд ли могла укоротить какая-нибудь шляпка. «Ладно, позднее подумаем! А ведь есть еще Наполеон!» Господин Ма глубоко чтил Наполеона, потому что тот был ее собачкой. «Да, это сложно. Ну что можно подарить собаке? Откровенно говоря, еще никогда собакам ничего не дарил… Ох-хо-хо… Нет, придумал!»

На радостях Ма выбил в камин только что набитую трубку. «Достану цветной бумаги, заверну в нее семь шиллингов и шесть пенсов, перевяжу бархатным шнурком и подарю миссис Уэндел! Она как-то говорила, что после Нового года должна платить за Наполеона налог, как раз столько, вот я ей и помогу. Ну, каково? Мать их, за собаку и то налог дерут! Ладно, это выдумки заморских чертей, а мое дело, чтобы миссис Уэндел была довольна…»

Он страшно обрадовался, что сумел изобрести такой замечательный план. Придумать его действительно было нелегко! Ко времени обеда на улице по-прежнему стоял густой туман. Господин Ма хотел было пойти в лавку, но побоялся попасть под машину, хотел попросить миссис Уэндел приготовить обед, но совсем не жаждал холодной говядины. К тому же за последний месяц он как-то не решался ходить в лавку. Ма Вэй и Ли Цзыжун вовсю готовились к рождественской распродаже, а господину Ма не давали пальцем пошевелить. Однажды он хотел взять домой вазочку для цветов, так Ли Цзыжун буквально вырвал ее у него из рук, да и Ма Вэй, изменившись в лице, надулся на отца! В другой раз, когда их не было в лавке, господин Ма сорвал все красные и зеленые надписи в витрине – ужасно вульгарные, так сын чуть не обругал его! Если уж сын идет против отца, то хуже не придумаешь… Нечего было приезжать в эту чертову страну, где даже не наказывают за непочтительность к родителям! Придется терпеть… Конечно, хорошо, что Ма Вэй старается стать сильнее, зарабатывать, но приличия при этом надо бы сохранить. Он все-таки его отец!

Туман за окном из серого стал темно-серым, а затем желто-красным. Дома на противоположной стороне улицы уже были совершенно не видны. Все фонари горели, но казалось, будто они мерцают, и это вселяло в сердца прохожих неуверенность. Тоскливо кричал продавец угля. Было такое впечатление, что кричит он прямо под окном, а сам со своей тележкой находится совсем в другом мире.

– Ладно, чем идти в лавку и нарываться на очередной скандал, лучше уж здесь посидеть! – сказал себе господин Ма, снова устраиваясь у огня и оправдывая свое звание первого бездельника Лондона.

2

Будь ты большим или маленьким человеком, ты можешь сделать немало, если обладаешь волей и двигаешься вперед. Эти дела по масштабу бывают разными, но почти все они заслуживают уважения. Самое позорное – это попусту жестикулировать и орать, не делая ничего реального. Так ведут себя лишь люди со слабой волей, не имеющие ни взглядов, ни устремлений. Они не достойны не только уважения, но даже усмешки.

Как, например, иностранцы, обладающие пушками, самолетами, наукой, финансовой силой, смотрят на китайских студентов, размахивающих флагами, кричащих о справедливости, борющихся за власть, не желающих учиться. Смеются над ними? Нет. Они только радуются: размахивайте чем угодно и не учитесь подольше! Тогда мы вечно будем превосходить вас своими знаниями и разрывать снарядами ваши дурацкие флажки. Вот если нашим пушкам вы противопоставите хотя бы маленькие пушечки, мы, возможно, засмеемся. А над флажками смеяться нечего, настоящие патриоты ими не размахивают!

Какая сильная штука любовь: жизнью, имуществом, всем жертвуешь ради одной женщины… Но и любовь можно победить с помощью твердой воли. Жизнь сложна, разностороння; кроме любви в ней есть и реальные дела, чувство ответственности. Счастливые люди знают все это, а несчастным остается только жаловаться на свою злую судьбу. Любовь священна, но и многое другое тоже! Нельзя целовать любимую и при этом отбрасывать все остальные святые ценности, в том числе общество и саму жизнь. Подобные люди бывают героями только в романах, а в жизни они преступники. Жизнь все-таки отличается от романа.

Пора отказаться от нелепых флажков, учиться, работать, прекратить стенания об утраченной любви, до конца исполнять свой долг перед отечеством – расколотым, измученным, но все же любимым! Это и есть лучшее лекарство для молодежи.

Когда Ма Вэй жил на родине, он тоже, как и другие, кричал, размахивал флагами и флажками. Однако теперь он увидел, что сила и процветание Англии зависят во многом от того, что англичане не кричат попусту, а усердно работают. Они любят свободу, но, странное дело, в английских университетах студенты почти не имеют права голоса. Любовь к свободе совсем не исключает у англичан порядка. Несколько тысяч рабочих бастуют, и ни единого выстрела, никто не погибает. Ма Вэй понял, что порядок и выдержка – это чудодейственные талисманы сильных государств.

Юноша не мог забыть Мэри, но чувствовал, что если он будет печалиться о ней, его и отца ждет голодная смерть. И перед родиной надо нести ответственность. Он был совсем не глуп, принадлежал к новой молодежи, а она знает, что такое служение государству и обществу. Долг важнее всего! Погибнуть ради отчизны в тысячу раз славнее, чем во имя самой прекрасной женщины. Гибель ради любви – не более чем поэтическая фигура, а гибель во имя родины – целая страница истории.

Ма Вэй понял это. Его метод был прост: подавить душевную тоску физическими упражнениями и трудом. Встав утром, он прежде всего совершал пробежку по парку, иногда занимался греблей. В первый раз он чуть не свалился от усталости, а теперь бегал и в ветер, и в дождь. После двух или трех недель у него на лице появился румянец. Возвратившись с пробежки, юноша обливался холодной водой (миссис Уэндел уже разрешила им пользоваться ванной), растирался докрасна полотенцем и начинал походить на большую креветку, только что выловленную из моря. Потом он шел завтракать, непринужденно здоровался с Мэри, она отвечала ему. Иногда они обменивались шутками. Он знал, что она красива, ну и хорошо, куклы тоже бывают красивыми. «Ты презираешь меня, а я равнодушен к тебе, – думал он. – Ты красива, а я буду деловым и ответственным. Разве эти качества не сравнятся друг с другом?»

Видя, что он порозовел, окреп и возмужал, девушка начала специально заговаривать с ним, потому что иностранки любят сильных мужчин. Ма Вэй притворялся, что клюет на ее крючок, но после завтрака сразу же убегал к себе наверх и принимался за книгу. Встретив Мэри на улице, он приветливо махал ей рукой и мчался дальше, посмеиваясь в душе: «О, как интересно! Теперь я с ней расквитаюсь!»

Жизнь и в самом деле стала интереснее, когда Ма Вэй открыл в ней смешные стороны. Позанимавшись час или два, он снова выбегал из дома и мчался в лавку. Там он старательно исполнял все, о чем договорился с Ли Цзыжуном. Новый товар уже пришел из Китая, так что у них хватало хлопот с его сортировкой и с изданием буклета. Среди присланного были не только антикварные вещи, но и китайские вышивки, игрушки, национальная одежда. Англичане, стремившиеся подарить родным или друзьям какую-нибудь диковинную безделушку, узнали о лавке семейства Ма и покупали в ней то расшитый кисет, то старинный веер, а заодно брали и вещи подороже. Когда весь товар был расставлен, Ли Цзыжун пригласил в лавку лорда Саймона, который, склонив голову, долго все осматривал, а потом кроме своей обычной керамики купил китайскую вышитую юбку, чтобы преподнести ее жене на Рождество. В тот день лавка заработала больше ста пятидесяти фунтов.

– Здорово, старина Ма! – ероша волосы, говорил Ли Цзыжун.

– Здорово, старина Ли! – улыбаясь, отвечал Ма Вэй.

Еще они размышляли, как привлечь к лавке внимание случайных прохожих. Ли Цзыжун предложил поставить у входа в переулок столб со светящимися надписями: «Торговля китайскими древностями», «Подарки из Китая». Молодые люди действовали быстро, без всяких споров, и через два дня реклама уже мигала красными и зелеными огнями.

Владелец соседней антикварной лавки был несколько обеспокоен их активностью. Он уже знал, что старый Ма ни на что не способен, и ждал, когда тот обанкротится, чтобы проглотить его лавку. Сверкая своей лысиной и выпятив брюхо, англичанин смотрел на бурную деятельность молодых людей, тайком пригласил Ли Цзыжуна пообедать, чтобы перетянуть его на свою сторону, но Ли с улыбкой ответил:

– Купите сначала жидкость для ращения волос, ликвидируйте свою лысину, тогда и поговорим!

Сосед погладил себя по голому темени и, не удержавшись, расхохотался. Англичане умеют смеяться над своими недостатками.

Господин Ма заходил много раз, делая вид, что хочет помочь молодежи, а на самом деле выбирая какой-нибудь подарок для миссис Уэндел. Он важно передвигался по залу, все осматривал, щупал, украдкой поглядывал на сына, но обнаруживал, что тот смотрит на него. Тогда он тихо кашлял, засовывал руки в карманы и снова начинал бродить. Едва в лавку входил покупатель, как Ма-старший сгибался перед ним в глубоком поклоне, давая понять, что он здесь хозяин, но когда распрямлялся, видел, что покупателя уже уводит Ма Вэй.

– Хороший парень, ловкий! – бормотал он. – Только не забывай, что я твой отец!

За несколько дней до Рождества торговля стала особенно оживленной. Почти все проданные вещи нужно было завернуть и доставить покупателям. Ма Вэй и Ли Цзыжун иногда паковали часов до десяти вечера, кое-что отсылали почтой, но самые дорогие и хрупкие предметы были вынуждены относить сами. Тогда Ли Цзыжун взял в одной из соседних лавок напрокат старый велосипед и принялся с невероятной скоростью развозить товар. Господин Ма зажмуривался, видя, как Ли на своем велосипеде врывается в поток машин, и даже молил Бога даровать ему жизнь. Он говорил сыну:

– Скажи Ли Цзыжуну, чтобы он так не носился! Разве это шутки? Все время между машинами лавирует! Если будет подражать Вашингтону, рано или поздно разобьется!

Ма Вэй передал это другу, однако тот рассмеялся:

– Поблагодари отца за доброту, но он напрасно волнуется! Я уже застраховался, и если разобьюсь, страховая компания выплатит моей матери пятьсот фунтов! Знаешь, старина, как приятно нестись между двух едущих машин? Если бы со мной не было антикварных вещей, я ездил бы еще быстрее. Вчера вечером я состязался с целой группой велосипедистов, слегка врезался в машину, но все-таки усидел в седле. Так эти ребята трижды прокричали мне «молодец»! Ей-богу!

Юноша передал это отцу, тот ничего не сказал и только вздохнул. Видя, как заняты Ма Вэй и Ли Цзыжун, он в конце концов предложил:

– Давайте я помогу вам! Я не умею торговать, но уж паковать-то товар смогу. Нет сил все время бездельничать!

Сказав это, он положил на стол трубку и кисет, взял несколько листов бумаги и попросил испытать его. Ма Вэй дал ему какую-то простую вещь. Господин Ма сунул трубку в рот, примерился и начал заворачивать. Долго возился, но сверток все получался неуклюжим. Ли Цзыжун за это время завернул уже несколько вещей, причем очень ровно и красиво. Казалось, бумага слушалась его, подчинялась его рукам. Господин Ма попробовал подражать ему, перевязал сверток, но узел получился похожим на большой нарыв, из-под которого, словно волосы миссис Ивенс, торчали концы бумаги.

– Гончар берет горсть глины, а получается горшок! – важно изрек господин Ма, взглянув на молодых людей. Они тихо прыснули. – Не смейтесь! Когда доживете до моих лет, поймете… Вы молодые, здоровые, быстрые, а я уже старик!

Он взял сверток и огляделся, не зная, куда бы его деть. Ли Цзыжун велел Ма Вэю наклеить сверху имя и адрес, юноша сделал это и отложил сверток в сторону.

– А где мой кисет? – спросил господин Ма.

– Не знаем, наверное, под бумагой, – в один голос ответили молодые люди.

Ма-старший порылся в бумаге, кисета не было.

– Ничего страшного, я найду! Подумаешь, кисет…

Он поискал по всей комнате, опять тщетно.

– Странно все-таки! Куда я его дел?

Тут он взглянул на только что завязанный сверток, молча развязал его – кисет был там.

– Ма Вэй, я иду домой! Вы тоже не слишком засиживайтесь!

Едва он закрыл дверь, как Ли Цзыжун подпрыгнул от беззвучного хохота, а Ма Вэй чуть не опрокинул чернильницу.

– Знаешь, старина Ли, я ведь дал ему ненужную вещь, которую никто не покупал, а то он нам всех клиентов распугает!

– Завернуть вместе с несуществующей покупкой собственный кисет! Ну, это уже… Ха-ха-ха!

Они смеялись добрых четверть часа, а может, и еще больше.

3

Накануне Рождества Лондон совсем сбился с ног. Мужчины, женщины, старики, дети высыпали на улицы и тащили на себе чуть ли не все товары из магазинов, лавок и рынков. С пустыми руками расхаживали только полисмены. Машины и автобусы шли непрерывным потоком, но люди не всегда могли втиснуться в них и зачастую сами несли свои покупки. Почтальоны уже не обходились обычными сумками, а везли письма, открытки и посылки на тележках. Многие лондонцы ехали отмечать Рождество за город, а сельские жители, наоборот, в Лондон, поэтому пригородные дороги тоже были запружены.

Погода стояла мрачная, дул холодный ветер, но никто этого не чувствовал. Все магазины сверкали разноцветными огнями, разукрашенными витринами, в которых выделялись Санта-Клаусы с высокими красными шапками и мешками подарков. Люди забыли обо всем: о политике, обществе, судах, разных неприятностях – и вдруг превратились в детей, желающих подарить друг другу что-нибудь новое и интересное. Они были сегодня особенно щедры, беззаботны, падки на лакомства, готовы уделить от своего достатка и бедным. Казалось, на землю снова снизошел Спаситель, а люди превратились в братьев.

К полуночи магазины закрылись, но машины и трамваи, по-прежнему переполненные, ходили до самого рассвета. В переулках было так же светло, как на больших улицах, в каждом доме горела рождественская елка, на которой сверкали украшения. Дети из бедных семей, ходя из дома в дом, пели молитвы и просили подаяние, богатые дети ждали подарков от Санта-Клауса, но сегодня они отличались друг от друга меньше, чем обычно, и все могли на что-то рассчитывать. Их маленькие сердца ликовали, точно у новорожденного Иисуса. В воздухе звучал звон церковных колоколов, священные песнопения, и даже люди, далекие от религии, проникались торжественностью момента.

Господин Ма купил и разослал подарки еще дней десять назад, оставив только те, что предназначались для миссис и мисс Уэндел, потому что вдова сказала ему, что заранее дарить вещи не полагается. Отослав свои презенты, он каждый день ждал ответных подношений и выскакивал к почтальону с таким же нетерпением, как и Наполеон. И подношения эти наконец пришли: пастор Ивенс прислал Библию, его жена – молитвенник, Кэтрин – дюжину носовых платков, а Пол – просто поздравительную открытку, хотя Ма отправил ему целую коробку манильских сигар. Обычно англичане не скупятся на подарки, но Пол презирал азиатов, поэтому и ответил таким образом. Господин Ма в возмущении хотел вернуть Ивенсам все, кроме носовых платков, но потом смирился:

– Ладно, ради Кэтрин прощу их!

Последние дни он не ходил в лавку, чувствуя, что делать ему там нечего. Когда являлись покупатели, он был способен только открывать им дверь, кланяться да провожать. Некоторые старухи были от него в восторге и шептали:

– Смотрите, какой вежливый и приветливый старик!

Но сам он думал иначе: «Разве годится хозяину лишь дверь покупателям открывать? Я понимаю, Ма Вэй, ты хороший парень, но не забывай, что я твой отец! Не заставляй меня так унижаться!» Не зная, куда себя деть, он выходил на улицу, чтобы посмотреть на всеобщее оживление, и тут его снова охватывала грусть: «Как было бы здорово оказаться сейчас в Китае! Во время Нового года я тоже всегда хлопотал… А праздник за границей совсем не радостен, как бы ни веселились люди вокруг тебя! Вот разбогатею, вернусь на родину, тогда увидите…» Прохожие, торопясь, наступали ему на ноги, и он печально решал: «Пойду лучше домой, посмотрю, что там делает миссис Уэндел. Может, ей помощь нужна?» И он с достоинством возвращался.

Миссис Уэндел с покрасневшим носиком топталась по дому, как маленькая уточка: выбивала ковры, подметала, вытирала пыль, чистила все металлические предметы от камина до дверного кольца. Картины, висящие на стенах, она украсила еловыми ветками, а перед фотографией покойного мужа поставила букет хризантем. Елки она не покупала, так как в доме не было детей, но все, что можно, украсила: всюду повесила цветные шары, белые гирлянды, бумажные фонарики, и в комнатах стало очень весело. В кухне у нее пеклись рождественские пирожки и сладости, поэтому она время от времени бегала туда, а потом снова ласточкой упархивала наверх. Ей еще предстояло написать поздравительные открытки, отправить последние подарки, так что некогда было даже напудрить нос. Мэри по случаю праздника с утра до вечера проводила в своем шляпном магазине и совсем не могла помочь матери. Наполеон скакал с этажа на этаж и лаял то на цветные шары, то на бумажные фонарики, а иногда, пользуясь отсутствием хозяйки, утаскивал что-нибудь из кухни.

– Миссис Уэндел! – воскликнул Ма-старший, едва войдя в дом. – Не могу ли я чем-нибудь помочь вам?

Вдова потерла свой носик:

– Спасибо, господин Ма! Если нетрудно, погуляйте с Наполеоном, а то он тут слишком безобразничает.

– Хорошо, Наполеон, пойдем!

Он сделал с собачкой круг по пустырю, благо мальчишки на сей раз не преследовали его – они тоже были заняты подготовкой к празднику. Только подошел к дверям, как появился Александер с целым ворохом пакетов в руках. Еще издалека он рявкнул:

– Почтенный Ма, сними самый верхний пакет, это подарок тебе!

Господин Ма подчинился, а Наполеон подскочил, чтобы понюхать ботинки гостя.

– Спасибо за твой подарок! – еще раз рявкнул Александер. – Приходи на Рождество ко мне, ладно? Мы с тобой всласть выпьем!

– Благодарю, благодарю! – засмеялся Ма. – А можно я приду после праздника? Я уже обещал миссис Уэндел отметить Рождество дома.

– Ха-ха! – прищурился Александер и, сделав шаг вперед, немного понизил голос: – Тебе что, вдовушка приглянулась? Молодец, молодец! Ну ладно, так и сделаем, через день-два после Рождества жду тебя у себя. Обязательно приходи! До свиданья. Ой, не торопись, достань еще четвертый пакет снизу, это для миссис Уэндел, поздравь ее от меня! Счастливо, старина!

Ма взял пакет, и Александер, несмотря на свои габариты, мигом испарился со всеми остальными свертками.

– Миссис Уэндел! – крикнул господин Ма, зайдя в дом.

– Да? – донеслось откуда-то сверху.

– Я вернулся и принес вам подарок.

На лестнице послышался стук каблучков, хозяйка мигом сбежала вниз.

– О, – воскликнула она, – это от Александера! А я ему ничего не приготовила! Что же делать?

– Пустяки, у меня еще есть коробка манильских сигар, заверните и пошлите ему, вот и все! – Ма с нежностью поглядел на ее красный носик.

– Это замечательно! Сколько вы за них заплатили? Я обязательно верну вам.

– Не надо о деньгах, – великодушно произнес Ма, продолжая глядеть на ее носик. – Подумаешь, коробка сигар на такой праздник! Вы ведь сегодня тоже немало потратили, не так ли?

Вдова, улыбнувшись, кивнула. Ма отпустил собаку и пошел наверх за сигарами.

В тот день Ма Вэй и Ли Цзыжун работали в лавке до четырех часов дня.

– Старина Ли, давай кончать, пора идти на праздник! – предложил Ма Вэй.

– Ладно, закрывай дверь! – засмеялся Ли Цзыжун.

– Фонарь у входа тоже гасить?

– Гаси. Останется еще реклама в начале переулка.

– Мне хочется подарить тебе что-нибудь, – сказал Ма Вэй. – Что лучше?

– Твой отец уже подарил мне туфли. Больше ничего не надо.

– Это отец, а я хочу сам подарить. Ты для нас так много делаешь!

– Послушай, старина, – улыбаясь, молвил Ли Цзыжун, – мы с тобой не должны заниматься церемониями! Ты ведь каждый день меня кормишь.

– И все-таки я должен тебе что-нибудь подарить. Скажи что?

Ли Цзыжун поскреб в затылке.

– Ну, говори же, старина! – заторопил его Ма Вэй.

– Раз уж ты не можешь без подарка, то купи мне часы! – сказал Ли, достав из кармана свои старые часы и прислушиваясь к ним. – Эти то убегают, то отстают часа на два – как им понравится. К тому же у них осталась только маленькая стрелка, а большой нет. Ладно, купи мне новые за несколько шиллингов!

– За несколько шиллингов? – Глаза Ма Вэя расширились. – Если уж покупать, то хорошие. Не надо халтурить. Прямо сейчас и пойдем!

Он схватил Ли Цзыжуна под руку. Тот, никогда ничего не боявшийся, вдруг оробел, отступил на шаг и даже покраснел:

– Погоди, дай мне сначала вернуть этот велосипед…

– Нет уж, поедем вместе, а то ты еще удерешь! Я устроюсь на багажнике.

Петляя, они доехали до той лавки, где Ли Цзыжун брал велосипед, заплатили за прокат и отправились дальше. Шли они очень медленно, потому что Ма Вэй доказывал, что на праздник без подарка нельзя, а Ли Цзыжун считал, что подарок должен быть подешевле. Ма Вэй утверждал, что надо покупать хорошие часы, а Ли Цзыжун возражал, что он и со своими дрянными проходил три года. Чем больше расширялись при этом глаза у Ма Вэя, тем краснее становилось лицо у Ли Цзыжуна. Наконец друзья увидели часовой магазин. Ма Вэй хотел войти туда, но Ли, воспользовавшись случаем, чуть не улизнул. Юноша совсем рассердился.

– Обещай мне, что купишь не дороже, чем за десять шиллингов, иначе не пойду! – настаивал Ли Цзыжун.

– Ну ладно, – сдался Ма Вэй.

Магазин был большой, богатый, покупать в нем часы за десять шиллингов казалось стыдно, но Ли как ни в чем не бывало сунул покупку в карман и вышел из магазина с видом победителя.

– Спасибо тебе, старина! – воскликнул он на улице и долго тряс руку Ма Вэя. – А вот я не могу тебе ничего купить, не могу.

Юноша понимал, что это правда, и перевел разговор на другую тему:

– Ты завтра пойдешь куда-нибудь гулять?

Ли Цзыжун отрицательно покачал головой.

– Тогда приходи ко мне, хорошо?

– Завтра ни автобусы не ходят, ни трамваи, трудно из дома вылезать.

– Ну послезавтра. Пойдем с тобой в театр. Мы славно потрудились, можно и развлечься денек.

– Ладно, послезавтра! Спасибо тебе! – Ли Цзыжун снова потряс руку Ма Вэя и быстро нырнул в толпу.

Юноша смотрел ему вслед, пока он не исчез, и только тогда, опустив голову, вернулся домой.

4

Погода по-прежнему была пасмурной, в воздухе летали редкие снежинки. На улицах почти никого не осталось: все праздновали Рождество. Миссис Уэндел послала тете Дороти приглашение на праздники, но ответа долго не получала. Лишь в рождественское утро почтальон принес коротенькое письмецо и посылку. В письме говорилось, что проводить время с азиатами опасно для жизни, а Рождество – это такой радостный праздник, когда лучше избегать смертельных опасностей. Вдова надулась, вздернула свои носик, но не решилась осуждать тетю Дороти: может, люди недаром связывают азиатов с убийствами.

Потом она вскрыла посылку – в ней оказались вязаные перчатки для миссис Уэндел и шелковые чулки для Мэри. Вдова позвала дочь, и они всласть обсудили все подарки. Девушка в этот день выглядела превосходно: губки накрашены, брови и ресницы подведены, на розовых щеках смешливые ямочки. Увидев, что она так красива, миссис Уэндел обрадовалась и чмокнула ее в лоб, забыв о своих недовольствах. После подарков мать и дочь начали обсуждать рождественское угощение. Готовила исключительно миссис Уэндел, а Мэри, вытянув белые пальчики, старалась держаться подальше от огня и лишь иногда подносила тарелки или лущила орехи, заодно кладя в рот что-нибудь вкусненькое. Ее смешливые ямочки все время ходили ходуном.

После завтрака господин Ма уселся с трубкой в гостиной, чтобы поглядеть, как готовится рождественский пир. Но вскоре миссис Уэндел его выгнала, сказав с улыбкой:

– Идите к себе в кабинет и не возвращайтесь, пока не услышите колокольчика к обеду! Ясно?

Ма-старший уже знал, что англичане любят настаивать на своем и придумывать всякие неожиданности. Молча хихикнув, он послушно отправился наверх.

– Во время обеда будем обмениваться подарками! – добавила Мэри. – А где Ма Вэй?

Миссис Уэндел позвала юношу.

– Я здесь. Что случилось? – откликнулся он сверху.

– Пока не позвоним в колокольчик, в гостиную не входи. Слышал?

– Хорошо. Давайте я пока погуляю с Наполеоном! – предложил Ма Вэй, сбегая вниз.

– Прекрасно, идите! Обед ровно в час, не забудьте! – Вдова, передавая собачку, легонько поцеловала ее в ухо.

Господин Ма остался наверху один. «Надо бы хоть по случаю Рождества в церковь сходить! – подумал он. – А то завтра увижусь с пастором Ивенсом и сказать будет нечего. Проклятый святоша, подарил мне очередную Библию! Уж лучше безделушку какую-нибудь, чтоб было что вспомнить… Библию подарил, несчастный жадоба!»

Окончательно рассердившись, он решил не ходить в церковь. Развернул подарки, предназначенные для хозяйки и ее дочери, потом снова завернул. Бечевка показалась ему грубоватой, он пошел в свою комнату, долго искал что-нибудь более изящное, но ничего не обнаружил. Тут он вспомнил, что у Ма Вэя есть красные чернила, взял их, подкрасил бечевку и повесил у камина. «Красный цвет яркий, все женщины его любят!» – удовлетворенно подумал он.

В комнате сына уже скопилось довольно много книг, господин Ма даже не знал, когда они были куплены. На стене висела небольшая фотография Ли Цзыжуна с всклокоченными волосами и очень вульгарной ухмылкой. Ма-старший в сердцах плюнул. Из-под кровати выглядывали чемоданы, туфли, коньки. «Ого, способный у меня парень, даже на коньках катается! Но это очень опасно, надо будет сказать, чтоб не катался, а то еще провалится в какую-нибудь полынью!»

Ма Цзыжун вернулся в кабинет, подбросил в камин угля и, сев, снова закурил. «Вроде забыл что-то. Но что? – Он постучал себя трубкой по голове. – А, запамятовал отнести свежих цветов на могилу брата! Теперь уже поздно, сегодня Рождество, все отдыхают и на улицах наверняка не торгуют цветами… Да, плохо, когда человек стареет! Все время помнил, помнил, а в конце концов забыл! Хорошо бы разбогатеть и увезти прах брата на родину, поскорее увезти! Если я с ней… Нет, нет, нет! Взять Ма Вэю иностранную мачеху – это уж слишком! Да и на родине с ней будет трудно, а не вернуться никак нельзя… Но иностранки очень красивы… Сама-то она не слишком красива, однако чистая и гладкая! Верно говорят, что иностранки лучше китаянок: может, на лицо и не очень смазливы, зато фигуры хорошие. Талия так талия, ноги так ноги, грудь полуобнаженная и выпирает, белые руки похожи на стебли лотоса… Боже, о чем это я рассуждаю в святое Рождество?! Подумаю-ка лучше о чем-нибудь приличном, например: что мы будем сейчас есть? Наверное, все ту же жареную курицу, не иначе… Ладно, лишь бы не дали холодной говядины, за одно это можно будет возблагодарить Будду!»

Снизу донесся запах жареной курицы, очень соблазнительный, и легкий аромат бренди. «А, сегодня еще можно будет выпить!» Господин Ма сглотнул слюну.

Вернулся Ма Вэй, прогулявшийся с Наполеоном по Риджентс-парку. Оставив собачку внизу, он поднялся к себе, умылся и переоделся к обеду.

– Ма Вэй, зайди сюда! – крикнул отец. Юноша вошел в кабинет. – Как ты думаешь, когда мы сможем вернуться на родину?

– Не знаю, отец, но я тоже скучаю о доме! – ответил Ма Вэй, грея руки у камина.

Господин Ма промолчал.

– Ты завтра пойдешь в театр со мной и Ли Цзыжуном? – спросил юноша.

– Нет, я не могу все время носиться, как вы…

Им явно не о чем было больше говорить. Ма Вэй, увидев на столе подарки, принес и свои.

– Ты тоже что-то купил нашим хозяйкам? – спросил отец.

– Конечно, женщины это любят!

– Женщины… – начал господин Ма, но почему-то остановился.

На счастье, в этот момент внизу зазвонил колокольчик. Ма Вэй сгреб все подарки и начал спускаться вместе с отцом.

Миссис и мисс Уэндел уже сидели за столом – свеженапудренные, в новых платьях. Наполеон с красным бархатным бантом на шее лежал на табуретке перед пианино. На пианино стояли две красные свечи, и собачка удивленно смотрела на языки их пламени, не понимая, что это должно значить. Господин Ма сунул ей в лапы конверт с семью шиллингами и шестью пенсами.

– Садитесь, господа! – с улыбкой сказала миссис Уэндел.

Ма Вэй разложил перед дамами подарки и сел вслед за отцом. Стол был накрыт новой скатертью с цветами, под каждой тарелкой лежала разноцветная салфетка, тоже новая. Посредине стола стояли ваза с розовыми хризантемами, украшенными ярким серпантином, две вазы с фруктами и орехами, блюда с жареной курицей, ветчиной, сосисками и овощами. Весь стол был усеян ватными шариками, имитирующими снежки, и красными с золотом хлопушками. Перед каждым сидящим лежало по подарку: отцу и сыну достались маленькие фарфоровые куколки, Мэри – тряпичная куколка, а миссис Уэндел – птичка. У всех бокалов – по ловко скрученной белой салфетке. Позади господина Ма на низеньком столике стояло вино.

Хозяйка начала резать курицу, Мэри – ветчину, Ма Вэй – раскладывать овощи. Ма-старший хотел откупорить бутылку, но не решился.

– Господин Ма, открывайте вино! – попросила наконец миссис Уэндел. Только тогда он осмелел и налил всем по бокалу.

Раскладывая курицу, вдова добавляла каждому какого-то желеобразного розового соуса. Курица пахла очень вкусно, к соусу Ма Цзэжэнь отнесся с подозрением, но храбро решил есть все, что дадут. Они подняли бокалы, чокнулись, пригубили вино и начали есть, оживленно болтая. Особенно веселилась Мэри, которая стала еще красивее от выпитого вина. После закусок хозяйка внесла рождественский пудинг, вылила на него ложку бренди и зажгла. Пудинг окутался пламенем, тогда его и разрезали. Мэри внесла тарелочки для фруктов, спросила, что каждый будет есть. Господин Ма выбрал банан, миссис Уэндел – яблоко, Мэри и Ма Вэй – орехи. Девушка щелкала орехи щипцами, а Ма Вэй – зубами.

– Ого, мама, посмотри, какие у него зубы крепкие! Орехи свободно раскусывает! – сделала большие глаза Мэри.

– Это понятно, он молодой, а вы посмотрите на меня! – воскликнул господин Ма и тоже разгрыз орех.

– Напрасно шалите! – Миссис Уэндел выпила очередной бокал и, совсем развеселившись, запустила ватным шариком в Ма Цзэжэня. Мэри тут же бросила шарик в Ма Вэя, но тот поймал его и пустил обратно. Ма-старший сначала обомлел, но вскоре сообразил, что это такая игра, и бросил шарик в Наполеона. Собачка ухватила шарик, начала его грызть, и вдруг оттуда показалась красная бумажка.

– Господин Ма, хватайте ее, это ваша шапочка! – крикнула миссис Уэндел.

Ма Цзэжэнь вырвал бумажку из зубов Наполеона – это действительно оказалась красная шапочка.

– Наденьте ее, наденьте! – подхватила Мэри.

Ма-старший подчинился, и все расхохотались. Они тоже открыли свои шарики, нацепили шапочки, но Мэри продолжала бомбардировать остальных. Господин Ма был уже с головы до ног в вате. Потом они начали взрывать хлопушки, и Наполеон испугался так, что спрятался под стол. В хлопушках тоже оказались разные предметы: у миссис Уэндел – свисток, в который она немедленно заверещала, у Ма Вэя – конфета, а у Ма Цзэжэня – еще одна шапочка, которую он надел на голову. Мэри не выиграла ничего и решила взорвать новую хлопушку. «Бах!» – и в руке у нее очутился карандаш.

– Может быть, посмотрим наши подарки? – предложил Ма Вэй.

– Давайте, – согласилась миссис Уэндел, – и сравним, чьи лучше!

– Мой самый лучший, мам! Смотри! – Мэри протянула к ней правую руку.

– О, ты обручилась с Вашингтоном? Доченька! – Вдова увидела на пухлом пальце девушки золотое кольцо, привлекла ее к себе и горячо расцеловала.

Ма Вэй изменился в лице. Его отец молча смотрел, как женщины целуются, и не знал, что в таких случаях полагается делать. Немного успокоившись, юноша улыбнулся и поднял бокал с вином:

– Поздравляем вас, Мэри!

Он пригубил вино и не без труда проглотил его. Девушка села, обведя всех своими сияющими голубыми глазами, и склонила головку на грудь матери:

– Мам, я так счастлива! Завтра мы пойдем к нему домой, там будет официальное обручение. Я так счастлива!

Мать легонько похлопала ее по плечу и вдруг заплакала.

– Ты плачешь, мам? Ну что ты! – Мэри обвила ее рукой за шею.

– Это я от радости, доченька! – всхлипывая, улыбнулась миссис Уэндел. – Идите рассматривать остальные подарки в кабинет, а я покормлю собачку и уберу здесь!

– Пойдем, Ма Вэй! – Мэри взяла часть подарков и отправилась наверх.

Юноша печально взглянул на отца и, взяв все остальное, последовал за ней. Господин Ма беспомощно поморгал. Он видел состояние сына, но не знал, как успокоить его. Когда молодые люди вышли, он снова наполнил свой бокал и начал медленно пить при свете лампы. Тут вернулась вдова. Поглядев на него, на разукрашенную лампу, она покраснела и отступила на шажок. Потом покраснела еще сильнее, подбежала к нему и вдруг поцеловала. Лицо Ма мигом стало багровым. Он весь задрожал, радостно засмеялся и бросился наверх. Вдова помедлила минуту и тоже пошла за ним…

Ночью, когда все уснули, миссис Уэндел, сидя на кровати, обнимала фотографию мужа, целовала ее и плакала:

– Прости меня, милый, я не сдержалась, мне так одиноко! Мэри тоже скоро покинет меня, и я останусь совсем одна! Прости меня, мой любимый! Я терпела столько лет, но больше не могу! Мне слишком тоскливо, одиноко, прости меня!

Так она и заснула, сжимая в руках фотографию.

5

Наутро после Рождества земля была покрыта слоем инея, сквозь редкие облака тихо пробивался солнечный свет. Привлеченные им, на улицы высыпали толпы народа, потому что многие во время праздника переели и сейчас, сверкая голыми икрами, устраивали пробежки за город: марафонская дистанция лучше всяких пилюль. Другие, забрав жен и детей, ехали повидать родителей. Дети чувствовали себя ужасно скованно в своей новой одежде, но зато мечтали показать бабушкам и дедушкам полученные в подарок игрушки. Третьи ночью легли очень поздно и спали до полудня, а проснувшись, мучились головной болью от перепоя. Четвертые, наоборот, встали рано и готовились пойти в театр, кино или цирк. В общем, все жаждали развлечений.

Обитатели дома миссис Уэндел тоже встали и едва закончили завтрак, как явился Ли Цзыжун. Нос у него покраснел от холода, на полях шляпы выступил иней, пальто было немного измазано, потому что он надел новые туфли, подаренные ему господином Ма, и, выйдя из дома, сразу поскользнулся. Вышел он сравнительно рано, так как его новые часы спешили на целых двадцать минут. Старые часы он тоже захватил с собой, чтобы проверить, какие из них ходят точнее. В результате он отдал предпочтение новым часам, поскольку время не мешает немного поторопить. Если все делать медленно, так и жизнь незаметно пройдет!

– Ну, пойдем, старина! – сказал он, когда Ма Вэй открыл ему дверь.

– Войди, посиди хоть чуть-чуть!

– Нет, мы ведь решили пойти в театр, а тогда нужно заранее купить билеты. Если не достанем, можно отправиться в цирк или в кино, а позднее уже никуда не попадем!

Ма Вэй быстро надел пальто, застегнулся и выбежал на улицу.

– Попробуем сначала в Пикадилли! – предложил Ли Цзыжун.

– Хорошо, – ответил юноша, но на лице у него мелькнула печаль.

– Что с тобой?

– Да ничего, слишком объелся, – промолвил Ма Вэй, засунув руки в карманы.

– Не верю! – сказал Ли Цзыжун, продолжая внимательно вглядываться в него.

Юноша замотал головой. В этот момент он почти ненавидел приятеля. Тот был симпатичен, достоин уважения, но иногда несносен. Ли тоже подумал, что Ма Вэй, при всех своих достоинствах, бывает несносным. В действительности же они были очень привязаны друг к другу, поэтому и переживали глубоко взаимные недомолвки.

– Снова несчастная любовь к мисс Уэндел? – спросил Ли Цзыжун. Слушать его было ужасно неприятно.

– Не твое дело! – еще грубее ответил Ма Вэй.

– Нет, мое! – засмеялся Ли Цзыжун. Видя, что друг по-прежнему молчит, он продолжил: – Мы только что с таким трудом добились перелома в торговле, а ты опять за свое! Неужели хочешь пожертвовать делом, ответственностью, надеждой, стремлениями?

– Да нет, не хочу! – Ма Вэй покраснел и искоса взглянул на него.

– Она же не любит тебя! Зачем ты волочишься за ней?

– Я сам все знаю.

– Что ты знаешь? – продолжал наступать Ли Цзыжун. Каждое его слово ударяло Ма Вэя прямо по сердцу. «Я просто дурак и действую по-дурацки! – подумал он, устремив взор в небо, еще не полностью закрытое облаками. – Я в самом деле не должен жертвовать всем ради женщины. Надо быть реалистом и смотреть правде в глаза: если я не буду как следует работать, мы с отцом пропадем, неужели не ясно?» Но вслух он произнес совсем другое:

– Глупый ты, не понимаешь важности любви!

– Я буду глупым, если полюблю женщину, которая меня не любит! – Ли Цзыжун весь напрягся и чуть снова не упал из-за своих новых, скользких туфель.

– Хватит, хватит, не говори больше об этом!

– Хватит? Это ты со мной все время споришь, ни одного дельного слова еще не сказал!

– Я ненавижу тебя!

– А я тебя! – засмеялся Ли Цзыжун.

– Ладно, придется сказать, – покраснел от досады Ма Вэй. – Дело в том, что она обручилась с другим.

– А к тебе это какое имеет отношение?

– Я не могу забыть ее, не могу! Последние два-три месяца пробовал забыть, даже не смотрел на нее, когда встречал, но ничего не получается! Она сидит в самом моем сердце! Я знаю свое место, свой долг, знаю, что она не любит меня, но забыть ее не могу. Вот она обручилась – и все рухнуло! На что я способен в таком состоянии? – Ма Вэй горько усмехнулся и замолчал.

Ли Цзыжун тоже помолчал, а потом добавил:

– Я понимаю, что ты чувствуешь себя униженным, что ты искренне старался забыть ее, но не смог. Я тоже бессилен в чем-либо убедить тебя. Может быть, вам переехать?

– Надо посоветоваться с отцом!

Они дошли до Пикадилли, попытались купить билеты в нескольких театрах, но безуспешно – в праздники было слишком много желающих. В конце концов друзья поели в какой-то харчевне и отправились в цирк. Ли Цзыжун воспринимал все очень непосредственно: обезьяны верхом на конях, львы, прыгающие через обруч, белый медведь на велосипеде, танцующий ослик – все смешило его до слез. Но видя, что на лице Ма Вэя нет даже улыбки, он не решался смеяться вволю. После представления он сказал:

– Старина, ты должен взять себя в руки! В вашей торговле наметился просвет, и нельзя упускать его. Ты уже убедился, что упорным трудом можно побороть душевные терзания, зачем же снова в них впадать? К тому же сейчас в отношении Мэри у тебя нет никаких шансов, она обручена, и нечего лезть на рожон! Спасибо тебе, как-нибудь увидимся!

– Да, увидимся, старина!..

Когда юноша вернулся домой, его отец сидел в кабинете и разговаривал с миссис Уэндел.

– Хэлло, Ма Вэй, – улыбаясь, сказала вдова, – что видели? Понравилось?

– В цирк ходили, очень интересно.

– Я думаю, нам с твоим отцом тоже стоит сходить, в этом году цирк удачный!

«Нам? – удивился юноша. – Уже во множественном числе? Странно!»

– Давайте пойдем в субботу, и Мэри с собой прихватим, хорошо? – предложил Ма-старший.

«Опять – мы!» – подумал Ма Вэй.

– Хорошо, только не забудьте! – игриво ответила вдова и вышла.

– Отец, не переехать ли нам на другую квартиру? – спросил юноша.

– Почему?!

– Просто так, чтобы сменить место.

Господин Ма подбросил в камин угля.

– Если ты не хочешь, отец, я больше не буду говорить об этом, можно и не переезжать.

– По-моему, здесь очень удобно, незачем срываться с места и деньги зря тратить. К тому же миссис Уэндел… – Ма Цзэжэнь не стал продолжать и закашлялся.

Некоторое время они сидели молча. Внизу Мэри забренчала на пианино и запела. Играла она плохо, но голос у нее был такой звонкий, что юноша встал и беспокойно заходил по комнате.

– Ма Вэй, – тихо сказал отец, – ты не подаришь мне кольцо, которое оставил дядя?

– А зачем оно тебе?

– Так подаришь или нет?

– Это же память о дяде, я сам его должен хранить. Вообще-то мне не жалко, но зачем оно тебе? Ты ведь не будешь его носить?

– Дело в том, сынок… – Господин Ма покраснел и стал немного заикаться. – Дело в том, что это кольцо мне нужно. Видишь ли, миссис Уэндел… В общем, у меня нет выхода… Ты уж прости меня.

Ма Вэй внутренне возмутился, но все-таки ничего не сказал. Откуда у него право судить отца? «На себя не мешает посмотреть! Ли Цзыжун может спорить со стариком, а я не могу. Кроме того, если отец женится на миссис Уэндел, это не так уж плохо: она женщина опытная, не столь расточительная, как молодые девчонки. Отец обретет свой дом, а может, и торговлей всерьез займется. Но не помешает ли это возвращению на родину?» Проблема была настолько серьезной, что юноша наконец заговорил:

– Отец, если ты обоснуешься здесь, то вернешься ли потом в Китай?

Этот вопрос поставил в тупик и господина Ма, он недостаточно над ним думал. Возвращаться надо обязательно, но как быть с миссис Уэндел? Куда ее девать? «Будь я богачом, купил бы ей дом в Шанхае, обставил его по-английски, и все дела. Но я совсем не богач, и, если возьму ее с собой, у нее не будет ни общества, ни развлечений, ни привычной еды, ни даже языка. Это слишком жестоко! Она просто погибнет там! А если не возвращаться на родину, значит, мне умереть здесь, как умер брат? Нет, нет, нет! Не возвращаться нельзя, но и выхода не видно. Никакого выхода!»

– Ма Вэй, возьми его! – Господин Ма отдал сыну злополучное кольцо и ухватился за голову…

Он не знал, с кем поговорить на эту тему. С сыном? Невозможно. Между отцом и сыном неприлично вести такие разговоры. С пастором Ивенсом? «Но он не доволен тем, что я не помогаю ему заниматься китайским, и обязательно меня чем-нибудь уколет. Не с кем поговорить, абсолютно не с кем!»

Полночи он не спал и все время думал, но не думать тоже было невозможно. Иногда он засыпал, однако во сне ему являлась покойная жена. Ох уж эти женщины, даже после смерти мучают! Господин Ма всегда несколько сомневался в прекрасном поле, но эти сомнения были бессмысленны, так как без женщин не обойтись, хоть сошли их всех в монастырь.

Наутро, когда он встал, в душе было по-прежнему мрачно, как на небе, покрытом тучами. Ма Вэй во время завтрака не проронил ни слова и яростно жевал хлеб, точно хотел стереть себе все зубы. Господин Ма искоса поглядел на сына поверх очков и тут же отвел глаза. Сердце у него защемило, а рука невольно потянулась к солонке, откуда он насыпал себе в чай целую ложку соли. Миссис и мисс Уэндел оживленно рассуждали о цирке, голубые глаза Мэри были устремлены на носик матери. Она только что согласилась пойти с ней в цирк, но услышала, что господин Ма тоже идет, и теперь давала задний ход: говорила, будто Вашингтон пригласил ее в кино, а кто-то другой – на танцы. Ма Вэю это было очень неприятно слушать, он отодвинул тарелку и вышел из гостиной.

– Ой, что с вами? – воскликнула миссис Уэндел и осталась сидеть с раскрытым ртом, как удивленная курица.

Мэри, пожав плечами, усмехнулась. Господин Ма тоже промолчал и героически хлебнул соленый чай. После завтрака он с трубкой в зубах медленно вышел из дома. Почти все магазины и лавки были закрыты, улицы выглядели пустынно. Взяв такси, он отправился к Александеру.

Дом Александера был большим и красным, как его собственное лицо. Когда Ма Цзэжэнь нажал на звонок, из дверей показалась одноглазая старуха – тоже большая и красная, словно накачавшаяся пивом. Ничего не сказав, она кивнула головой, и ее единственный глаз непроизвольно шевельнулся, как бы указывая Ма дорогу. Они шли вперед и молчали, прекрасно понимая друг друга и не нуждаясь в лишних словах.

Кабинет Александера оказался так велик, что его было трудно охватить взором. В камине пылал гигантский костер, который своими многочисленными языками пламени и искрами, похоже, собирался сжечь весь мир. Толстенный ковер на полу чуть не всасывал в себя человека. Четыре огромных стула стояли вокруг еще более огромного стола, ножки которого были немного потоньше слоновьих. Но зато спинки стульев значительно превосходили толщиной королевский или императорский трон. Стены были густо увешаны фотографиями, картинами, китайскими каллиграфическими прописями, саблями, мечами и оленьими рогами, которые угрожающе торчали во все стороны. Александер стоял у камина с манильской сигарой в зубах, на ковре уже скопилась целая гора пепла.

– А, почтенный Ма, скорей заходи, погрейся! – вскричал он, подтаскивая один из стульев, и обратился к одноглазой старухе: – Миссис Хардинг, принеси-ка бутылочку тысяча девятьсот десятого года!

Единственный глаз старухи закрутился, и она вышла бесшумно, как привидение.

– Послушай, почтенный Ма, хорошо ли ты провел Рождество? Много ли выпил? Вряд ли много, вряд ли! Эта вдовушка не могла дать тебе как следует напиться! Ты понимаешь мою мысль?

Александер похлопал Ма Цзэжэня по плечу, и тот чуть не свалился в камин. Немного отдышавшись, он угодливо рассмеялся. Хозяин тоже захохотал – так что задрожал стол со слоновьими ножками.

– Почтенный Ма, я нашел тебе выгодную работенку, возьмешься?

– А что за работенка? – спросил Ма Цзэжэнь, которого явно покоробило слово «выгодная». Он по-прежнему улыбался, но довольно кисло.

– Пока не спрашивай. Главное, что по пять фунтов за раз, а всего три раза. Берешься?

Дверь открылась, в нее вошел черный кот, а за ним – одноглазая старуха с подносом, на котором стояли бутылка вина и два стакана. Поставив поднос на стол, она налила гостю и хозяину вина, крутанула своим глазом и пошла, чуть не отдавив лапу верному коту.

– Пей, почтенный Ма! – Александер поднял стакан. – Настоящий тысяча девятьсот десятый год! Ты понимаешь мою мысль? Так говори, берешься за работу? Каждый раз по пять фунтов!

– А что все-таки за работа? – выпив, спросил Ма Цзэжэнь.

– В кино сниматься. Понимаешь мою мысль?

– Да какое отношение я имею к кино? Не смейтесь!

– Это очень легко! – Александер уселся и протянул к огню свои туфли, напоминающие небольшие лодки. – Послушай, я сейчас помогаю одной кинокомпании делать декорации, связанные с Востоком. Я ведь прожил на Востоке немало лет и знаю его, а всякие знания должны оплачиваться, превращаться в золото, только тогда от них толк. Эта кинокомпания снимает фильм о Шанхае и набирает для съемок китайцев, обязательно безносых и узкоглазых, ты понимаешь мою мысль? Обычных китайцев будут использовать лишь в массовых сценах, поэтому, кроме носов и глаз, тут ничего не требуется, режиссер смотрит на них как на баранов. Когда снимаешь картину о деревне, нужны бараны, а когда о Китае – нужны китайцы, ты понимаешь мою мысль? Но помимо них режиссеру необходим еще почтенный китайский старик для роли богатого торговца – просто чтобы стоять в толпе и солидно выглядеть. Сняться нужно в трех сценах, и за каждую получить по пять фунтов! Делать ничего не надо: куда скажет режиссер, туда и встанешь; велит пройти несколько шагов – пройдешь. Очень легко! И за такой пустяк – пятнадцать фунтов! Возьмешься?

Выпалив все это, Александер схватил стакан и единым духом осушил его, так что даже в горле забулькало. Господин Ма слушал его и думал: «Видимо, мне все-таки придется взять в жены миссис Уэндел, а для этого покупать обручальные кольца. Если попытаться добыть деньги в лавке, то Ма Вэй и Ли Цзыжун воспротивятся. Может, сыграть этого богатого торговца? И нетрудно, и денег раздобуду, для простеньких колец хватит! Конечно, сниматься в кино не бог весть как почетно, да и с этой рванью из Ист-Энда придется якшаться, но…»

– Ну, так берешься? – рявкнул Александер. Ма Цзэжэню показалось, что у самого его уха разорвалась бомба. – Давай выпьем еще!

– Берусь! – Господин Ма кивнул и потер ухо.

– Вот и хорошо, договорились! Дня через два пойдем вместе к режиссеру. А теперь давай пить!

Они быстро осушили бутылку.

– Миссис Хардинг! – заревел Александер. – Несите нам еще бутылку!

Одноглазая старуха повиновалась и на этот раз все-таки наступила на кота. Кот укоризненно поглядел на нее, но не издал ни звука.

Александер наклонился к уху Ма Цзэжэня:

– Вот глупый кот, даже не мяукнет! Пьян еще, вчера мы с ним вместе пили. Он если не напьется, то вечно шастает невесть где! А миссис Хардинг со своим одним глазом не может уследить за ним. Ты понимаешь мою мысль?

Он захохотал. Господин Ма тоже засмеялся и вскоре забыл обо всех своих невзгодах.

6

Новый год оказался в Англии всего лишь продолжением Рождества, его не отмечали так бурно, и все магазины были открыты. Хотя люди и твердили друг другу: «Счастливого Нового года!» – никакого особого счастья вокруг не чувствовалось. Погода все время была пасмурной, туман перемежался дождем, прохожие брели, втянув голову в плечи, словно унылые цапли.

Накануне Нового года, в сочельник, разом зазвонили колокола, загудели гудки, и Ма Вэй, одиноко стоявший на улице, тайком уронил несколько слезинок. Он вспомнил о доме, недавние горести всколыхнулись в нем, но он все-таки утер слезы и вздохнул: «Надо идти вперед! Завтра Новый год, а прошлое необходимо забыть!»

Наутро он встал рано, позавтракал и решил сразу же отправиться из дома, чтобы начать новый год с пользой. Отца он попросил пойти в лавку, а сам обещал быть там после двенадцати. Сев в автобус, он поехал в Ботанический сад, добирался больше часа, но сад оказался еще закрыт. Юноша вернулся на мост, оперся о каменные перила и стал глядеть на Темзу. Вода в реке была серой, по обоим берегам тихо стояли деревья и тоже глядели на текущую воду. На ветвях сидели несколько нахохлившихся ворон и разговаривали друг с другом, будто жаловались на что-то. К одному из берегов была привязана лодочка, которая колыхалась на волнах, точно соскучившись от безделья. Мысли Ма Вэя улетали все дальше вслед за серыми волнами, он забыл даже о собственном существовании. Далекие облака погружали реку и деревья в серый туман – такой же серый и печальный, как весь остальной мир, только более призрачный.

Часы на башне пробили десять. Юноша машинально, нехотя оторвался от моста и вернулся к Ботаническому саду. Ворота были уже открыты. Он положил на железный столик медную монету, привратник сонно взглянул на него, и Ма Вэй пожелал ему счастливого Нового года.

В саду не было видно никого, кроме нескольких садовников. Юноша развернул плечи и вдохнул полной грудью, как будто свежий воздух был приготовлен специально для него. Все деревья – старые, молодые, высокие, низкие – стояли голыми, без ветвей, словно отдыхая. На них не было ни цветов, которыми можно любоваться, ни плодов, пригодных на корм птицам, – одни худые и кривые сучья, причудливо вырисовывающиеся на фоне неба. За ними молча присели вечнозеленые деревья. Они были одеты, но не так горды и величественны, как голые гиганты. Вокруг стволов, точно сонные змеи, обвивались сухие ползучие растения. В теплицах стоял легкий туман, через стекло можно было разглядеть, что там внутри, однако Ма Вэй не пошел туда. На клумбах по обеим сторонам дороги не виднелось ни единого цветочка, вся земля была взрыта и громоздилась угловатыми комьями.

Над рекой тоскливо стонали чайки и дикие утки. Почти все утки сидели нахохлившись, с дурашливым видом, чистя перья плоскими клювами, а чайки, напротив, беспрерывно летали и прочерчивали в сером небе серебристые линии. Небольшие черные уточки без передышки плавали, оставляя в воде треугольный след. Они не взлетали, не выходили на берег, а только плавали, внимательно следя за каждой тенью и чуть что ныряя. Ма Вэй проникся невольным уважением к этим трудолюбивым существам: дикие утки слишком ленивы, чайки – легкомысленны, но черные уточки явно не пропадут.

Трава на земле почему-то была еще зеленее, чем летом, хотя и не такая яркая. Та, что росла на берегу, среди влаги, отчетливо пахла, причем очень вкусно. Ма Вэй пошел по берегу, вдыхая этот запах, ступая по мягкой траве, глядя на отражения в воде, и на сердце у него стало спокойнее, сохранилось лишь облачко грусти. Несколько белых гусей, вытягивая шеи, выпрашивали у него еду, но у юноши ничего с собой не было, и глупые птицы разочарованно поглядывали друг на друга. На соснах виднелись шишки, которые напомнили Ма Вэю о китайских пагодах среди старых сосен. Он повеселел, долго стоял на берегу, а мысли уносили его далеко на восток.

Тут он заметил парочки гуляющих и решил скрыться от них в бамбуковую рощу. В роще было безлюдно, тихо, слышался лишь шелест листьев, усеянных каплями росы. Нагнувшись, юноша посмотрел на надписи возле каждого сорта бамбука: японский, китайский, индийский – в общем, весь Восток. «Да, империалисты не дремали! – подумал Ма Вэй. – Они захватывали не только чужие земли, государства, но и чужие вещи, вплоть до растений и животных. Они изучают все – географию, язык, нравы, обычаи, – в этом и состоит их преимущество, а не только в военных делах. Грубая сила в один прекрасный день может быть подавлена, но знания нужны всегда! Англичане свирепы и в то же время достойны уважения!»

Сырость, идущая от земли, сковывала ноги холодом. Ма Вэй вышел из бамбуковой рощи и отправился к двум холмам, поросшим рододендронами. Между холмами тянулся овраг, здесь было теплее, чем в других местах; опавшие листья пахли каким-то лекарством. «Как красивы рододендроны весной, когда они распускаются! – подумал юноша. – Красные, белые, розовые, точно… личико Мэри». При этих мыслях он снова взволновался; сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди, он с силой укусил себя за палец. «Никчемный я человек! Но я все-таки должен забыть ее, не пристало мне подражать отцу!» Он вынул из кармана колечко, тупо посмотрел на него, а потом яростно швырнул его на землю, в желтые листья. Бриллиант продолжал сверкать оттуда, точно звездочка.

Через некоторое время юноша услышал вдалеке звук шагов. Он подобрал колечко, опять сунул его в карман и пошел по извилистому оврагу, не желая никого видеть.

– Ма Вэй, Ма Вэй! – вдруг донеслось сзади.

Он сделал еще несколько шагов и только тогда обернулся.

– А, это вы, мисс Ивенс.

– С Новым годом, с новым счастьем! – воскликнула по-китайски девушка и, улыбаясь, пожала ему руку.

В последнее время Кэтрин немного пополнела, и сейчас, с лисьим воротником на шее, казалась еще дороднее. На ней был голубой суконный костюм и синий бархатный берет, края которого свободно ниспадали вниз. От нее веяло удивительным спокойствием – может быть, даже бо́льшим, чем от растущих вокруг невозмутимых рододендронов.

– Ты так рано, сестрица! – улыбнулся в ответ Ма Вэй.

– А сюда стоит приходить только рано. Потом уже бывает слишком людно и неинтересно. Ну, как ты провел Новый год? – Она потерла нос платочком, и Ма Вэй обратил внимание на то, что ее рука, обтянутая перчаткой, выглядит очень красиво.

– Хорошо. А ты куда-нибудь ходила?

– Нет, очень холодно было, никуда не тянуло, – ответила она, выходя с ним из оврага.

Юноша промолчал и нахмурился, устремив свои черные глаза в землю. Кэтрин бросила взгляд на его лицо.

– Ты почему все время такой невеселый? – Она говорила очень мягко и участливо, в глазах ее светился ум. Ма Вэй вздохнул. – Ну, скажи мне, скажи! – И она улыбнулась – чисто и искренне, как небесная фея.

– Не о чем рассказывать, сестрица! – натянуто усмехнулся Ма Вэй, как будто заплакал. – Кроме того, о некоторых вещах неудобно говорить тебе, ведь ты девушка.

Она тоже усмехнулась, понимая, что он прав, и все же любопытство пересилило:

– Говори, говори, не обращай внимания на то, кто я. Почему девушки должны слышать меньше, чем мужчины? – Казалось, она решила высмеять все предрассудки на свете.

– Может быть, найдем спокойное место и посидим? – спросил он.

– Если ты не устал, лучше поговорим на ходу, а то сидеть слишком холодно. У меня уже ноги в ледышки превратились. Ну, говори же!

– Все это неразрешимые проблемы, – молвил он, по-прежнему колеблясь, стоит ли говорить с ней откровенно.

– Вот я послушаю, тогда и решу, какие они! – живо откликнулась девушка.

– Ну ладно, скажу о самом главном, а на остальное у меня все равно слов не хватит, – сдался Ма Вэй. – Дело в том, что я люблю Мэри, а она меня не любит, но забыть ее я не могу! Уж какие способы ни пробовал – все без толку. Ненавидеть себя бесполезно, ненавидеть ее – тоже. Я помню о своем деле, о своей ответственности, но образ Мэри все время жжет мне сердце. Это первая непосильная проблема. А вторая связана с отцом, он, похоже, решил обручиться с миссис Уэндел. Ты же знаешь, что многие англичане смотрят на китайцев как на собак, и если он женится на ней, то просто ввергнет ее в ад, от нее отвернутся все родственники и знакомые. Если же отец возьмет ее с собой в Китай, она сойдет там с ума, столкнувшись с незнакомыми обычаями, с безденежьем – никто не выдержит этого! Я пока молчу, не мешаю их счастью – а может быть, несчастью? – не могу протестовать. Есть и еще одна трудно разрешимая проблема, касающаяся нашей торговли, которая сейчас пала на мои плечи. Я хочу учиться, но не могу не заниматься лавкой, а когда занимаюсь ею, то не могу как следует учиться. Отец совершенно не способен к торговле, у него в месяц получается на несколько десятков фунтов убытка. Если же я попытаюсь заменить его, то зачем я сюда приехал? Ты видишь, у меня не остается времени даже на то, чтобы заниматься с тобой английским! Я просто не знаю, что делать. Сестрица, ты умная, хорошо к нам относишься, помоги хотя бы советом!

Перед ними росли две мохнатые сосны с несколькими неровными шишками. Слабый солнечный свет, пробиваясь сквозь серые облака, золотил сосновые ветки. Кэтрин поправила свой лисий воротник, и от нее пахнуло ароматным теплом.

– Разве Мэри не обручилась с Вашингтоном? – медленно спросила она.

– А откуда ты знаешь?!

– Я с ним знакома, – изменилась в лице девушка. Потом улыбнулась, но не очень естественно. – Она уже принадлежит другому, так зачем думать о ней?

– Это совсем непросто решить!

– «Непросто решить», «непросто решить»… – сказала она как будто самой себе, кивнула, и края ее берета дрогнули. – Да, никто до конца не понимает, что такое любовь!

– Что же ты посоветуешь, сестрица? – взволнованно спросил Ма Вэй. Кэтрин словно не слышала. – Ты в субботу занята?

Девушка взглянула на него:

– А что?

– Я хочу пригласить тебя в китайский ресторан. Придешь?

– Спасибо, приду. В котором часу?

– В час дня, в «Уголок лауреатов».

– Ну что ж, договорились. Смотри, какие красивые шишки на сосне, похожи на колокольчики!

Они молча вышли из сосновой рощи, обогнули пруд и, не сговариваясь, направились к выходу. У ворот оглянулись – в саду было по-прежнему тихо, красиво, уединенно и холодно. Каждый из них думал о своем, но у обоих к мыслям примешивались неясность, любовь и тоска. Счастливый Новый год? Не похоже.

7

Из всех китайских ресторанов Лондона «Уголок лауреатов» был самым процветающим. Просторный, довольно недорогой, он с утра до вечера привлекал к себе посетителей. Среди них были не только китайцы, но и сиамцы, японцы, индусы, а из англичан – прежде всего бедные художники, социалисты с красными галстуками и толстые любопытные старухи, которые любили выпить здесь чашку чая «Драконов колодец» или съесть миску жареного риса с мясом и яйцами. Художники и социалисты приходили сюда, чтобы продемонстрировать свой интернационализм, а толстые старухи – чтобы почерпнуть побольше материала для болтовни, хотя в действительности им не нравились ни чай без молока, ни жареный рис. Китайцев тут было как раз немного, потому что они считали здешнюю еду не очень национальной и не привыкли к услугам официанток. По их мнению, в китайском ресторане не может быть порядочных женщин, так как те не желают общаться с китайцами. Ведь все они знают, что это опасно для жизни! Но женщины не слишком строгих правил могли строить глазки и индусам, и японцам, а потом и отдаться за два-три фунта или коробку конфет, китайцев они, как правило, не замечали, потому что все презирают китайцев, и проститутки здесь не исключение. У них тоже есть своя воля и гордость: с какой стати они будут угождать людям, которых все презирают?

Хозяин ресторана Фань, человек очень обходительный, вечно улыбался и ходил с прищуренными глазками, как будто с детства не мог отоспаться. Художники любили его, потому что он разрешал им рисовать на стенах все, что вздумается: женщин с бинтованными ножками, изможденных стариков, курящих опиум, крестьян с косами, кладущих поклоны Будде. Эти художники знали Китай точно так же, как остальные англичане, но зато могли изливать свои познания в красках, в результате чего все стены были измалеваны. Социалистам хозяин Фань нравился потому, что он часто говорил: «Моя не любит капитализму!» Это нравилось и толстым старухам, которые находили очень забавным то, что он смешивает падежи и спряжения. Если обычные англичане презирают китайцев, то богатые англичане склонны относиться к ним как к игрушкам. Ведь китайцы едят палочками, почти не пользуясь ложками, ножами и тем более вилками, подают суп напоследок, пьют чай без молока и сахара, ничего не добавляют в рис – с точки зрения обычных англичан вроде миссис и мисс Уэндел, это отвратительно, а на взгляд толстых богатых старух – как раз очень мило и забавно.

Господин Ма уже полюбил хозяина Фаня, словно ближайшего друга или родного брата. Хоть торговцев он и презирал, но Фань пленил его своим обхождением, вечно прищуренными глазками и некоторыми особыми блюдами, которые он готовил для господина Ма. С таким человеком просто было невозможно не сблизиться. Видать, и среди торговцев иногда встречаются хорошие люди! Вот китайские студенты в ресторане очень противны и вульгарны, с ними не о чем разговаривать. К тому же, вернувшись на родину, они станут чиновниками, а эта мысль была невыносима для господина Ма, у которого карьера не удалась. При каждом удобном случае он строго глядел на студентов поверх очков.

Особенно теплые отношения сложились у него с социалистами. Хоть газет он не читал и не знал, что в них ежедневно ругают Китай, но чувствовал, что большинство англичан никогда не станут ему друзьями. Даже толстые старухи, любящие слушать рассказы господина Ма, иногда поддевали его, и он улавливал это. Только социалисты неизменно расхваливали Китай, а свое правительство обвиняли в агрессивной политике. Господин Ма не имел настоящего представления о государстве, но все-таки гордился тем, что он китаец. Когда социалисты хвалили его народ, Ма невольно улыбался и приглашал их отобедать, а они после обеда называли его подлинным социалистом, потому что он платил за них.

Если он говорил обычным англичанам, что китайцы пьют чай без молока, его собеседники, как правило, восклицали: «Что? Без молока? Но как же они его пьют? Это просто ужасно!» А когда он говорил то же самое социалистам, они отвечали: «Китайцы лучше нас знают, как пить чай, ибо это они подарили его миру. Без них у нас не было бы ни чая, ни шелка, ни книгопечатания… О, китайская цивилизация! Ее просто невозможно описать!»

Услышав такие речи, господин Ма ликовал, еще больше проникался мыслью о том, что он – представитель лучшей в мире цивилизации, и снова приглашал социалистов отобедать.

Когда Ма Вэй пришел в «Уголок лауреатов», его отец, съев китайских пельменей, уже ушел домой, потому что так повелела миссис Уэндел. Первым делом юноша увидел знаменитый ворот, с помощью которого еда подавалась на второй этаж. Этот ворот был личным изобретением хозяина Фаня и очень соблазнительно скрипел, пробуждая у клиентов аппетит. Ресторан делился на две части: внешнюю и внутреннюю. Внешняя была длинной и узкой, на ее стенах изображалась вся история китайской цивилизации, включая женщин с бинтованными ножками и стариков, курящих опиум, и некоторые знаменитые стихи вроде «В день поминовения дождик моросит»[10]. Внутренняя часть, напротив, была короткой и широкой, здесь на стенах висели разные рекламы с красавицами. Китайцы больше любили внутреннюю часть, потому что она напоминала привилегированные отдельные кабинеты, а иностранцы – внешнюю, где можно было насладиться экзотическими картинами на стенах и скрипением ворота.

Сейчас внешняя часть была уже заполнена. Ма Вэй прошел прямо во внутреннюю и сел за столик у стены. Неподалеку сидели два незнакомых ему китайских студента. Он слегка поклонился им, но они не ответили.

– Вы кого-нибудь ждете? – спросила официантка.

Ма Вэй кивнул. Студенты за соседним столиком говорили о том, как бы убедить посольство выразить протест против фильма, искаженно изображающего Китай. Одного из них, как понял юноша, звали Мао, а другого – Цао. Мао был в очках, но почти без бровей; Цао – без очков, но явно близорукий. Мао стоял за то, чтобы заставить консула сделать все, что нужно, а если он откажется, то избить его вместе с подчиненными. Цао возражал, говоря, что когда государство слабо, то протесты бессмысленны, а когда оно сильно, то протесты просто не требуются. Студенты спорили все громче и ожесточеннее. Мао с удовольствием дал бы Цао по физиономии, но тот не обнаруживал ни малейшего желания быть избитым, поэтому Мао не решался действовать. В конце концов они замолчали и сердито уткнули носы в тарелки.

Вошла Кэтрин.

– Извини, Ма Вэй, я немного опоздала! – Она поздоровалась с ним за руку.

– Нет-нет, ничуть! – ответил юноша, передавая ей меню.

Кэтрин поправила платье и очень непринужденно села. Цао и Мао одновременно взглянули на нее и заговорили – сначала по-китайски, потом по-английски. Кэтрин заказала порцию «весенних рулетиков» с мясом, Ма Вэй тоже выбрал что-то.

– Ну как ты в эти два дня, получше? – спросила она с еле заметной улыбкой.

– Значительно лучше! – улыбнулся в ответ юноша.

Мао злобно посмотрел на него. Ма Вэю стало не по себе, но он продолжал беседовать с девушкой.

– Ты не видел в последнее время Вашингтона? – тихо поинтересовалась она, разглядывая меню.

– Нет. Знаю, что он и к Мэри не заходил.

– А! – как будто успокоилась Кэтрин и вдруг отвела взгляд.

Принесли «весенние рулетики», Ма Вэй подцепил один палочками и положил ей. Она разрезала рулетик вилкой и очень аккуратно съела кусочек, при этом ее подбородок лишь слегка шевельнулся. Мэри ела совсем не так изящно, аппетитно и красиво. Юноша тоже отправил себе в рот рулетик, но в это время Мао сказал по-английски:

– Проститутки существуют для того, чтобы с ними спать, а в общественные места их водить не полагается! Знаешь, Цао, я не против продажных женщин, сам не раз пользовался их услугами, но не люблю, когда молодой парень тащит проститутку в ресторан, да еще угощает ее нашей национальной едой! Тьфу!

Кэтрин густо покраснела, положила вилку и хотела встать. Ма Вэй, наоборот, побледнел и дрожащими губами бросил только одно слово: «Погоди!»

– Что с тобой, Мао? – произнес близорукий, уже по-китайски. – Ведь иностранные женщины – не все проститутки.

– Нет, все! И я не люблю, когда их нагло таскают по общественным местам! – взглянув на Ма Вэя, продолжал Мао по-английски. – Этим барчукам главное – покрасоваться, чтобы люди видели, что у них есть деньги. А для меня главное – переспать!

Кэтрин встала, Ма Вэй тоже.

– Погоди, – сказал он, – сейчас я проучу его!

Девушка стояла молча, вся дрожа. Ма Вэй подошел к столику студентов.

– Ты о ком говоришь? – зловеще спросил он, и глаза его полыхнули белым блеском.

– Ни о ком. Разве в ресторане нельзя разговаривать? – Мао струхнул, но все же не хотел отступать.

– О ком бы ты ни болтал, сейчас же извинись, а то я тебе покажу! – Юноша грохнул кулаком по столу.

Мао, словно кузнечик, отскочил к стене и замотал головой. Ма Вэй подступил к нему, студент жалобно скривил физиономию, но продолжал мотать головой. Цао попытался удержать юношу:

– Говори спокойно, не сердись!

Ма Вэй толкнул его и разом усадил. Потом усмехнулся и быстро дал Мао две пощечины. Тот взвыл от боли, но головой мотать перестал. Подбежали, переглядываясь, две официантки, посетители из внешней части ресторана, вечно улыбающийся хозяин Фань. Никто ничего не понимал. Кэтрин, опустив голову, пошла к выходу.

– Что ты здесь делаешь, Кэт? – вдруг спросил ее кто-то.

– А, это ты, Пол? Пойдем домой! – Она старалась не смотреть на брата.

– Погоди, я сначала выясню, что тут происходит!

Он протиснулся сквозь толпу, оттолкнул хозяина ресторана, и тот, по-прежнему улыбаясь, упал, ударившись головой о ножку стола. На лбу у него мигом вскочила синяя шишка величиной с гусиное яйцо.

– Ты что делаешь, Ма Вэй? – грозно спросил Пол, засунув руки в карманы. – Не воображай, что ты человек и можешь гулять с нашими девушками! А если слов не поймешь, попробуешь моих кулаков!

Ма Вэй молчал и из бледного становился красным.

– Вот видишь, старина Цао, как вредно таскать с собой проституток! – воспользовавшись случаем, вставил Мао.

Юноша, стиснув зубы, бросился на него, и тут Пол нанес ему удар в челюсть. Ма Вэй попятился, упал на стол, но все-таки не свалился. Мао кузнечиком выпрыгнул из толпы и скрылся. Хозяин, заискивающе хихикая и щупая шишку на лбу, хотел разнять дерущихся, однако не посмел.

– Ну что, еще хочешь? – презрительно усмехнулся Пол.

Китайцы рвались на помощь, но англичане удерживали их:

– Пусть дерутся, сами справятся, драка должна быть справедливой!

Социалисты, всегда стоящие за мир, на этот раз молчали. Ведь верх одерживал англичанин, поэтому «справедливость» их вполне устраивала; они спокойно ждали, кто в конце концов победит. Ма Вэй чуть передохнул, сорвал с себя твердый воротничок и кинулся на Пола. Тот, побледнев, удержал правую руку соперника и ударил его по левой руке, но юноша все-таки заехал ему в подбородок. Теперь попятился англичанин. Раскинув руки, он изо всех сил пытался удержать равновесие, и тогда Ма Вэй спокойно нанес ему решающий удар. Пол рухнул, задрав ноги. Видя, как он беспомощно барахтается, Ма Вэй поднял его:

– Давай мириться!

Англичанин отвернулся, не желая пожать протянутую ему руку. Ма Вэй усадил его на стул, нацепил свой воротничок и медленно пошел к выходу, облизывая кровоточащую губу. Социалисты, глядя на него, по-прежнему молчали, но в душе были очень недовольны: этим поборникам мира совсем не улыбалось, что иностранец побил англичанина. Их позиции серьезно изменились.

Господ Мао и Цао давно не было. Юноша поискал глазами Кэтрин – она тоже исчезла. Ма Вэй поправил воротничок, стер с лица кровь и горько усмехнулся.

8

– Мам, мам! – говорила со слезами Мэри, и ее глаза напоминали влажные голубые виноградины. – Я уже много дней не видела Вашингтона, даже написала ему, а он не отвечает! Я должна пойти к нему, узнать, в чем дело… Теперь я ненавижу его! – Она упала на грудь матери и разразилась рыданиями.

– Мэри, милая, не плачь! – похлопала ее по голове мать, тоже со слезами. – Он наверняка занят и не может прийти к тебе. Дела часто оказываются несовместимы с любовью. Верь ему, не подозревай невесть в чем, он наверняка занят! Ты привыкла ходить куда-нибудь по субботам, а тут его нет, вот ты и расстроилась. Подожди, вечером он непременно придет, а если не придет, я пойду с тобой в кино, хорошо?

Мэри, подняв голову, обняла мать и поцеловала. Миссис Уэндел поправила ей волосы на лбу, и дочь, продолжая всхлипывать, вытерла глаза платочком.

– Мам, ты думаешь, он занят? Ты действительно так думаешь? Но почему же он тогда не напишет хотя бы открытку? Нет, я не верю! У него появилась другая девушка, он забыл меня! Мужчины все такие, я ненавижу его!

– Не надо так говорить, Мэри! В любви бывают всякие моменты. Терпи, верь, и в конце концов он будет твоим! Твой отец в свое время… – Она запнулась и покачала головой.

– Ты постоянно говоришь: терпи, верь… Почему женщины вечно должны терпеть, а мужчины ведут себя, как им вздумается?

– Ведь ты уже обручилась с ним, не так ли? – просто и в то же время жестко спросила миссис Уэндел.

– Когда люди обручаются, они оба должны соблюдать условия! Если он хочет их нарушить, почему я обязана страдать? К тому же это он настаивал на обручении, я только согласилась, а теперь… – Мэри, по-прежнему сидя в объятиях матери, засучила ногами по ковру.

– Не говори так, – успокоительно произнесла вдова. – Люди не могут оторваться от законов природы: мужчины ищут женщин, а женщины не обходятся без мужчин. Брак – это и результат любви, и ее опыт, и ее начало. Послушай меня, Мэри: терпи, верь, и он от тебя никуда не денется. Думаю, что в эти дни он действительно занят.

Девушка встала и, посмотревшись в зеркало, начала ходить по комнате.

– Мама, я и одна живу очень хорошо, зачем мне мужчина?

– Что значит «зачем»? – резко спросила миссис Уэндел.

– Если мне понадобится партнер, я всегда найду его и буду следовать законам природы! – с некоторой насмешкой произнесла Мэри, хотя и не очень веря в то, что говорит.

Вдова осуждающе поглядела на дочь и вздернула свой носик. Девушка тоже замолчала. Ей стало немного легче. Она действительно не верила в то, что говорила, но так было проще излить свою злость. Пока любовь людей к семье еще не полностью отмерла, браки неизбежны, в какой бы форме, по каким бы обрядам они ни совершались. Человек по природе эгоистичен, а самый приятный вид эгоизма – создание собственной семьи. Это природное свойство нелегко искоренить, сколько бы люди ни ратовали за отмену брака. И Мэри интуитивно чувствовала это.

Миссис Уэндел тоже не принимала слов дочери близко к сердцу, а думала о другом: как ее развеселить. Она знала, что молодежь, особенно современная, не выносит бездействия, ей все время нужно что-то делать – либо танцевать, либо гонять на чем-нибудь, либо ходить в кино… Поразмыслив, вдова остановилась на кино, но сегодня она не могла пойти туда с Мэри, потому что договорилась о встрече с господином Ма. Вспомнив об этом, она подумала: как ей сказать дочери о своем намерении выйти замуж? Мэри так горда, разве она стерпит, чтобы ее мать вышла за китаезу? Может быть, этот брак вообще не имеет смысла? Тогда придется оставить всякую надежду на личное счастье. Неужели поступать так, как говорит Мэри: если нужен партнер, тут же находить его? Но результат может оказаться еще хуже – ни общество, ни обычаи не позволяют свободных отношений между мужчинами и женщинами! Да и возможны ли в принципе такие свободные отношения? Неразрешимая проблема!

Вдова потерла свой носик и взглянула на дочь, которая, вся покраснев, продолжала ходить по комнате.

– Миссис Уэндел! – тихо позвал из-за двери господин Ма.

– Входите! – откликнулась хозяйка.

Ма Цзэжэнь был со своей неизменной трубкой, в накрахмаленном воротничке, который свободно крутился на его шее, и с новым, криво повязанным галстуком.

– Ну-ка, подойдите! – усмехнулась вдова. Она поправила ему галстук, а Мэри искоса смотрела на них обоих.

– Мы ведь договорились пойти с вами за покупками? – робко напомнил господин Ма.

– Да, но Мэри не очень… здорова, я не хочу оставлять ее одну! – Хозяйка повернулась к дочери: – Может быть, пройдешься вместе с нами?

– Нет, я буду ждать Вашингтона. Вдруг он сегодня придет? – Гнев Мэри уже улетучился, она по-прежнему надеялась.

– Ну что ж, хорошо, – ответила мать и пошла переодеваться.

Тут как раз вернулся Ма Вэй – весь бледный, взъерошенный, с кровоточащей губой (Пол чуть не выбил ему один зуб), грязным воротничком и следами крови на галстуке.

– Что с тобой? – воскликнул господин Ма, и воротничок на его шее описал полный круг.

– О, Ма Вэй! – дрожащими губами пролепетала Мэри.

Юноша гордо усмехнулся, сел в кресло и вытер рот рукавом. Отец приблизился к нему и повторил:

– Что с тобой?

– Подрался! – ответил Ма Вэй, глядя в ковер.

– С кем? – побледнел отец. Усы у него встали торчком.

– С Полом. И побил его! – ухмыльнулся юноша, разглядывая свои руки.

– С Полом?! – одновременно вскрикнули Ма и Мэри и, застеснявшись, разом замолчали. Потом Ма-старший продолжил: – Мы не должны никого обижать!

Господин Ма больше всего на свете боялся драк. Даже напившись пьяным, он не был способен запустить бокалом в голову ближнего. Свою жену он иногда поколачивал, но это совсем другое дело; к тому же жена не могла дать ему сдачи. Маленькому Ма Вэю он с утра до вечера твердил, чтобы тот ни с кем не ссорился, обходил драчунов стороной… А сегодня, в Лондоне, его сын сцепился с заморским чертом, да к тому же с Полом, отпрыском пастора Ивенса! Ма Цзэжэнь тупо смотрел на сына и чуть не терял сознание.

– О, Ма Вэй! – словно испуганная птица, вскрикнула, подойдя, миссис Уэндел.

– Он побил Пола! – пробормотал господин Ма. – Что же делать? Что делать?

– Ты, я вижу, изрядный шалун! – укоризненно сказала вдова и обратилась к Ма-старшему: – Ничего, дети часто дерутся! – Она повернулась к дочери: – Мэри, принеси чистой воды, вымой ему рот! – Потом снова обратилась к Ма-старшему: – Пойдемте!

Господин Ма покачал головой. Миссис Уэндел взяла его под руку и повела, он покорно вышел.

Тем временем Мэри принесла банку воды, лекарство, останавливающее кровь, и немного ваты. Первым делом она велела Ма Вэю выполоскать рот, потом смоченной в лекарстве ваткой протерла ему губы. Ее большие голубые глаза с длинными ресницами маячили перед ним и светились добротой, сочувствием; ее волосы, похожие на золотые электрические проводки, касались его лица. Юноша покраснел и опустил голову, не решаясь смотреть на нее, но чувствовал тепло, исходящее от ее груди, и это заставляло его вздрагивать.

– Почему вы подрались? – спросила девушка.

– Я обедал с его сестрой, а он вошел и ударил меня…

– Ах вот оно что! – Мэри взглянула на него с неодобрением, так как он посмел драться с англичанином, и в то же время с уважением, ибо он не только посмел драться, но и победил. Культ героев – особенность европейцев, победивший у них всегда прав, и Мэри нашла, что Ма Вэй даже симпатичен. Запачканный воротничок, кровь на галстуке, всклокоченные волосы – все это было необычным и полным притягательной силы. Ведь истинно мужское начало состоит прежде всего в храбрости, физической мощи, грубости, которые заставляют женщин еще больше верить в мужчин и тянуться к ним. Девушка протирала Ма Вэю губы, но ее сердце было уже захвачено этим культом героев, и она машинально попадала ему то на щеку, но на нос. Его желтое лицо уже казалось ей не противным, а золотистым, над черными волосами как будто сиял ореол. Да это был настоящий мужчина, герой, рыцарь, воин!

Вытирая ему рот, она невольно оперлась о его колено. Он медленно, дрожа, положил ладонь на ее руку и неотрывно смотрел в красные, пухлые губы.

– Мэри, Мэри, – с трудом проговорил он, – ты знаешь, что я люблю тебя?

Она отдернула руку и встала:

– Любишь? Это невозможно!

– Почему? Потому что я китаец? Но любовь не признает государственных границ! Неужто китайцы настолько никчемны, что и любить не имеют права? – Он тоже встал и продолжал смотреть на нее. – Я знаю, ты презираешь азиатов, думаешь, что они все убийцы, отравители и насильники. Но вот мы живем рядом с вами скоро год, разве ты не видишь, что я совсем не такой? Понимаю, ваши сведения о китайцах выужены из газет и низкопробной литературы, но неужели ты веришь этим сплетням? К сожалению, ты уже обручилась с Вашингтоном, поэтому я хочу лишь, чтобы ты стала моей доброй подругой и знала, что я люблю тебя. Ведь любовь проявляется не только в физической близости. Если ты поверишь в мои дружеские чувства, я буду навеки счастлив. Я завидую Вашингтону, но из любви к тебе подавлю в себе всякую ревность… – Ма Вэй не мог больше говорить и даже стоять: ноги не выдерживали тяжести тела, и он с шумом опустился на стул.

Мэри долго молчала и причесывалась маленьким гребешком. Потом вдруг спросила:

– Ты в эти дни видел Вашингтона?

– Нет. Кэтрин тоже спрашивала о нем, но я ничего не смог ответить.

– Кэтрин? А почему она спрашивала о нем? Разве она с ним знакома? – Глаза Мэри округлились, она покраснела и спрятала гребешок в карман.

– Я не знаю, – нахмурился Ма Вэй. – Извини, если случайно задел тебя, но я не знаю их отношений. Так или иначе, у человека может быть не один друг, не правда ли? – Он иронически усмехнулся.

Девушка гневно взглянула на него и, ни слова не говоря, выскочила за дверь.

9

Миссис Уэндел, вытянув шею, шла по улицам, переулкам, а господин Ма, съежившись, поспевал за ней. Поспевать становилось все труднее, потому что ее энергия неуклонно усиливалась, а его – ослабевала. После обручения им следовало идти, по крайней мере, рядом или под руку, но прогуливаться под руку со старым китайцем было немыслимо, и вдова уже немного раскаивалась. Да и Ма Цзэжэнь был близок к раскаянию: если бы он шел с китаянкой, та болталась бы на несколько саженей сзади, а теперь женщина им помыкает! Но иногда миссис Уэндел останавливалась, поджидала его, он подбегал, они оба улыбались, и раскаяние проходило.

Они зашли в большой ювелирный магазин. Господин Ма хотел посмотреть обручальные кольца, а продавец раскрыл перед ними коробку с медными колечками по четыре пенса, какими играют маленькие девочки. Ма Цзэжэнь попросил кольца подороже, продавец удивленно взглянул на него и достал коробку с посеребренными кольцами по три шиллинга за пару.

– Пожалуйста, еще дороже! – сказал господин Ма.

Продавец натянуто усмехнулся:

– Они будут стоить фунт!

Миссис Уэндел побагровела и тронула Ма за руку:

– Пойдем туда, где продают дорогие вещи!

Ма Цзэжэнь кивнул.

– Извините, госпожа! – поспешно молвил продавец. – Я ошибся, думал, что господин – китаец, а он, оказывается, японец! У нас много японских клиентов… Извините, пожалуйста, я сейчас достану хорошие кольца!

– Этот господин – китаец! – с вызовом произнесла миссис Уэндел.

Продавец еще раз взглянул на Ма Цзэжэня и принес новую коробку, с золотыми кольцами.

– Эти все дороже десяти фунтов! – злорадно ухмыльнулся он.

Господин Ма тоже вошел в раж и оттолкнул коробку:

– А дороже двадцати фунтов есть?

Продавец изменился в лице, явно возмечтав вызвать полицию, потому что китаец, который носит с собой больше двадцати фунтов, – это наверняка разбойник; у обычных китайцев и фунта не увидишь. Пока он колебался, миссис Уэндел схватила господина Ма за руку и вывела из магазина. Продавец тут же бросился записывать приметы китайца, чтобы удобнее было доложить полиции, если где-нибудь произойдет грабеж.

– Не будем ничего покупать, не будем! – твердила в ярости вдова.

– Не надо сердиться! – попытался успокоить ее Ма Цзэжэнь. – Это не магазин, а лавчонка, в нем нет приличных вещей, пойдем в другое место!

– Нет, я не вынесу этого, возвращаемся домой! – бросила она и, увидев подошедший автобус, птицей влетела в него. Господин Ма пробежал несколько шагов за автобусом, растерянно поглядел ему вслед и пробормотал:

– Ох уж эти иностранки, какие строптивые!

Долго он сокрушался: невеста сбежала, сын его не слушается, чиновничья карьера не удалась, машины носятся как бешеные… «Что же делать? Абсолютно непонятно! Пожалуй, остается только терпеть, но не стоит сразу возвращаться домой – пусть они увидят, что мне все равно, а то чем лучше я себя веду, тем больше они распоясываются. Правильно, не буду торопиться!»

Он взял такси и отправился к пастору Ивенсу.

– Я знаю, для чего вы приехали, господин Ма! – сказал пастор, пожимая ему руку. – Не нужно извиняться, парни часто дерутся!

Ма Цзэжэнь, заготовивший целую телегу добрых слов и извинений, был несколько обескуражен и лишь горько усмехнулся. Пастор за последнее время немного похудел, ибо дни и ночи корпел над китайскими книгами, уже словарь истрепал, но так ничего и не понимал. В его желтых глазах застыло разочарованное выражение.

– Отец Ивенс, я просто не знаю, что делать! – воскликнул Ма, войдя в гостиную. – У меня ведь нет никого, кроме сына, а он все время преподносит мне сюрпризы, теперь вот с Полом…

– Садитесь, господин Ма! – промолвил пастор. – Не поминайте больше об этом, парни уже разобрались между собой! Пол еще в школе часто дрался, я ничего не мог с ним поделать, да и не хотел, признаться. Скажите лучше, вы ходили в миссионерское общество?

Ма покраснел и ответил не сразу:

– На следующей неделе пойду, обязательно пойду!

Ивенс не стал больше допытываться, но в душе был недоволен. Толкнув очки к переносице, он сказал:

– Господин Ма, вы все-таки должны помочь мне, у меня с китайским совсем плохо. Если вы не поможете, то…

– Обязательно помогу, непременно! – с жаром вскричал Ма, а сам подумал: «Раз он готов простить Ма Вэю драку с Полом, отчего бы действительно не помочь пастору? Тогда никто из нас не будет внакладе!»

Пастор как будто угадал его мысли:

– Я прошу вас о помощи вовсе не потому, что наши сыновья подрались – это, в конце концов, их забота. Если вы поможете мне, я тоже могу кое-что для вас сделать. Время – деньги, я отнюдь не хочу, чтобы вы даром тратили свой досуг.

– Понимаю, – кивнул господин Ма, думая: «Эти заморские черти страшно прилипчивы, не могут не загнать тебя в угол!»

Ивенс поморгал своими желтыми глазами:

– Так когда у вас есть время? И что я могу сделать для вас? Давайте договоримся прямо сегодня, чтобы начать как можно быстрее!

– Я в любой день свободен!

Пастор хотел что-то сказать, но в этот момент вошла его жена со спутанной ватой на голове. Овраги по обе стороны ее носа выглядели особенно глубокими, а глаза под вспухшими веками – особенно свирепыми.

– Господин Ма, что позволяет себе ваш сын? – грозно спросила она.

– Я пришел, чтобы…

– Что позволяет себе ваш сын? – повторила она, не дав гостю договорить и надув шею. – Я вижу, ваши парни совсем обнаглели и решаются бить наших детей! Лет двадцать назад вы дрожали, встретив иностранца, а сейчас смеете лезть в драку? Вот убьют одного из вас, тогда узнаете! Это вам не Китай, чтобы целыми днями устраивать свары! В Англии есть законы!

Ма Цзэжэнь молча проглотил слюну. Видя, как он жалок и как страшна его супруга, пастор открыл рот, но тут же закрыл его. Он знал, что Ма Вэй не ранил Пола, а только слегка надавал ему по шее. Миссис Ивенс любила своего сына, однако тоже не стала бы сердиться из-за такого пустяка. Разгневало ее другое – то, что Пола победил китаец. Англичане привыкли к тому, что весь мир находится под их ногами: Гонконг, Индия, Египет, Африка… Сыны Альбиона не только сами гордились собой, но и хотели, чтобы все другие нации признавали их превосходство. Вот почему миссис Ивенс и не могла стерпеть позора – его мог снести лишь такой слабый человек, как ее муж; она почти ненавидела его!

– Мама! – приоткрыв дверь, крикнула Кэтрин.

– Что случилось? – повернулась миссис Ивенс, словно дуло горного орудия.

– С тобой хочет поговорить мисс Уэндел.

– Зови ее сюда! – выстрелила госпожа Ивенс.

Мэри вошла, Кэтрин за ней. Хозяйка приблизилась и с милой улыбкой поздоровалась. Казалось, она совсем забыла о муже и господине Ма. Пастор тоже поздоровался, но Мэри почему-то не ответила, только мяла в руках шляпу. Шея у нее была красной, а лицо – белым, в расширенных глазах блестели слезы. Девушка вытянула шею и вдруг засучила ногами по полу, точно не в силах стоять.

– Садись, Мэри, – все с той же улыбкой сказала хозяйка.

Пастор подал гостье стул, она неловко села и даже не поправила юбку, из-за чего показались ее полные ноги. Миссис Ивенс недовольно покривилась. Кэтрин тоже была бледной, но очень спокойной, лишь глаза выдавали волнение: она поглядывала то на мать, то на Мэри. Господина Ма она как будто не заметила.

– Ну что, Мэри? – Миссис Ивенс ласково положила ей руку на плечо и заодно бросила свирепый взгляд на Ма Цзэжэня.

– Спросите вашу дочь, она знает! – Мэри дрожащей рукой указала на Кэтрин.

Миссис Ивенс повернулась к дочери и ничего не сказала, спросила только взглядом.

– Мэри считает, что я похитила ее Вашингтона! – с расстановкой произнесла Кэтрин.

– А кто это такой? – покрутила головой хозяйка.

– Малый на мотоцикле, рано или поздно разобьется! – тихо вставил господин Ма.

– Мой жених! – закусила губу Мэри.

– Зачем тебе его похищать? Да и как? – спросила хозяйка у дочери.

– Я никого не похищала! – спокойно и твердо ответила Кэтрин.

– Как же не похищала, если он ко мне не приходит? – вскричала Мэри. – Ты только что сказала, что часто с ним видишься. Говорила или нет?

– Говорила. Я не знала, что он твой возлюбленный, знала только, что он мой друг. А друзья часто ходят вместе! – улыбнулась Кэтрин.

Госпоже Ивенс наскучило слушать эту дискуссию. Она привыкла все решать сама, а тут еще разбирайся в девичьих глупостях! И она, надув шею, спросила:

– Кэт, ты действительно знаешь этого Вашингтона?

– Да, мама.

Та нахмурилась.

– Миссис Ивенс, вы должны помочь мне, спасите меня! – вскочила Мэри. – В этом все мое счастье, вся моя жизнь. Скажите Кэтрин, чтобы она отпустила его, он мой, мой!

Хозяйка холодно усмехнулась:

– Мэри, будь осторожнее в словах! Моя дочь не похищает мужчин с улицы! Ты явно ошиблась. Если бы Кэт была такой дурной, как ты думаешь, я бы приструнила ее. Я ее мать и сумела бы ее приструнить! – Переведя дух, она обратилась к дочери: – Кэт, свари кофе! Мэри, ты хочешь чашечку кофе?

Девушка не ответила. Видя, что все молчат, господин Ма решил сказать словцо:

– Мэри, пойдем домой!

Та кивнула. Ма Цзэжэнь попрощался с пастором и, не решаясь взглянуть на миссис Ивенс, взял за руку Мэри. Рука у нее была холодной. Кэтрин все так же спокойно улыбнулась господину Ма и сказала девушке:

– До свидания, Мэри. Мы ведь добрые подруги, не так ли? Не думай обо мне дурно, до свидания!

Мэри замотала головой и надела шляпку. Господин Ма кликнул такси.

10

Во время завтрака все сидели надувшись. Господин Ма считал виноватым сына, сын – отца, миссис Уэндел страшно жалела дочь, но еще больше – себя, Мэри находила мать смешной, однако смеяться почему-то не хотела. Короче говоря, никто не решался сказать ни слова, но все сидели надувшись. На бедного Наполеона просто не обращали внимания. Он попробовал лизнуть ногу Мэри – та убрала ее; попытался понюхать ботинки господина Ма – они тоже были спрятаны от него. Недовольный Наполеон отправился во дворик и надулся на высохшие розы. Почему эти комичные люди все время на что-то дуются? Они не понимают, что в такие моменты, как и собаки, выглядят еще комичнее!

После еды господин Ма медленно пошел наверх и закурил свою трубку. Мэри холодно поцеловала мать и, надев шляпку, ушла на работу. Ма Вэй тоже собрался в лавку и уже надел пальто. Внезапно его подозвала хозяйка. Глаза у нее были заплаканы, когда она тихо сказала:

– Ма Вэй, вы должны переехать.

– Почему, миссис Уэндел? – натянуто улыбнулся юноша.

Вдова тяжело вздохнула:

– Этого я не могу сказать. Причин нет, но лучше вам подыскать другую квартиру. Ради бога, извините!

– Мы в чем-нибудь провинились?

– Нет, абсолютно ни в чем! Именно поэтому я и прошу вас переехать! – Хозяйка попыталась засмеяться, но у нее это не вышло.

– А как же отец?

– Ни о чем не спрашивай! Твой отец… твой отец… ни в чем не виноват! И ты хороший парень! Вы оба нравитесь мне, но сейчас вы не можете здесь больше жить, не можете… Ладно, Ма Вэй, иди скажи об этом отцу, а то я не в силах! – По ее щекам покатились две одинокие слезинки.

– Хорошо, миссис Уэндел, я сделаю все, о чем вы просите! – Он пошел наверх, а вдова, кивнув, стала вытирать глаза платочком.

– Отец, хозяйка велит нам съезжать! – с беззаботным видом сказал он, желая проверить, как тот поведет себя.

– А-а! – протянул господин Ма и поглядел на сына.

– Будем искать другую квартиру? – спросил юноша.

– Погоди! – Отец вынул трубку изо рта. – Погоди, я скажу тебе, если надо будет.

– Ладно, тогда я пойду в лавку! Вечером увидимся!

И Ма Вэй убежал. Ма-старший сидел еще долго, но придумать ничего не мог. Хотел спуститься и начистоту поговорить с миссис Уэндел – не решился. Неужели безропотно уезжать? Может быть, попросить пастора Ивенса потолковать с ней? Нет, он не станет заниматься такими пустяками, заморские черти вообще не любят влезать в чужие дела. «Вот вам и преимущества свободного брака! Если б нам помогала сваха, то побегала бы раза два и все сладилось… А сейчас смотрите, как трудно: и посредников не найти, и самому действовать неудобно!»

Он снова долго сидел, но, не в силах ничего придумать, попробовал догадаться, что руководило миссис Уэндел: «Почему она забила отбой? Не понимаю, ничего не понимаю! Может быть, она решила, что я слишком беден? Но у меня же лавка! Считает старым? Но и она далеко не девочка. Недовольна тем, что я китаец? Но ведь китайцы – самые цивилизованные люди! Считает некрасивым? Но все, у кого есть глаза, видят, насколько я аккуратен, порядочен, благообразен! Уж не присмотрела ли она себе кого-нибудь другого? – Усы у него встали торчком. – Ну и ладно, она тоже не бог весть какая находка! Носик остренький, характер колючий, так что нечего вокруг нее увиваться! Надо быть гордым… Переезжать так переезжать!»

Окончательно распалив себя, он вскочил и направился вниз по лестнице, бормоча:

– Вот пойду сейчас и напьюсь, и ничего она мне не сделает, я сам себе хозяин! – Он ударил себя кулаком в грудь и покрутил пальцем в воздухе.

Услышав его шаги, миссис Уэндел хотела подойти к нему, но он лишь искоса взглянул на нее, надел пальто, шляпу и вышел. Брякнув на прощание дверным кольцом, он повторил:

– Я сам себе хозяин!

Вдова одиноко плакала на кухне…

Тем временем Ма Вэй сидел в своей конторке, окруженный грудой объявлений о весенней распродаже, буклетов и открыток, наваленных на столе. Двигаться не хотелось. Казалось, все было достаточно просто, хоть по пальцам пересчитывай, но на самом деле сложно и запутанно. Переехать, решительно поговорить с отцом, начать новую жизнь? Легко сказать! Например, нужно ли вообще переезжать? Стоит ли ссориться с отцом, что это даст? Так ли уж необходимо полностью забывать Мэри? У великих и маленьких людей трудности и мучения одинаковы, но великие потому и велики, что обладают решительностью. Ма Вэй же обладал всем, кроме решительности.

Он сидел и сидел, как в коробке; мысли его были мрачны, словно лондонские туманы; кругом ни капли света – одна тоска. Любовь, которая теплилась в его сердце, точно рассеялась между Мэри, отцом, Ли Цзыжуном, осталось лишь тело, сидящее на стуле. Ад, настоящий ад! Хоть бы покупатель какой-нибудь пришел, но за полдня, как назло, ни одного клиента. И отец не идет.

Наконец явился Ли Цзыжун. Он показался Ма Вэю воплощением солнечного света.

– Старина, что же ты не отсылаешь открытки? – спросил Ли, указывая на заваленный стол.

– Не спеши, сегодня обязуюсь все отослать! – попробовал улыбнуться Ма Вэй. – Ты что делал в эти дни?

– Что делал? Снадобье от бедности варил! – Ли Цзыжун снял шляпу, аккуратно обтер ее рукавом и положил на стол. – Хочу поделиться с тобой приятной вестью…

– Какой вестью?

– Моей, – слегка покраснел Ли. – Я обручился.

– Ты?! Не верю! Я никогда не видел тебя ни с одной женщиной!

– Не веришь? Ну что ж, я тебя не виню. Действительно, это мать мне сосватала. Двадцать один год, умеет готовить, шить и собой недурна.

– Так ты не видел ее? – напрягся Ма Вэй.

– Видел. В детстве мы играли вместе! – ответил довольный Ли Цзыжун и взъерошил себе волосы.

– Старина, ты такой прогрессивный человек и вдруг так поступаешь! Подумай о будущем, подумай как следует! Ты способный, образованный, а она? Обыкновенная деревенская девчонка, не знает ни одного иероглифа, умеет только шить да готовить…

– Нет, она знает несколько иероглифов! – вступился за свою невесту Ли Цзыжун.

– Несколько иероглифов! – нахмурился юноша. – Послушай, я не одобряю твоей позиции. Я вовсе не завышаю наше с тобой значение и не презираю простых женщин, а прошу тебя хорошенько задуматься о будущем. Как она сможет помогать тебе, если не знает иероглифов?..

– Несколько знает! – повторил Ли Цзыжун.

– Ну ладно, пусть несколько! Но ведь она не сможет помогать тебе в делах. Твои знания, идеи никак не сочетаются с ее мыслями и малограмотностью!

– В твоих словах есть резон, – подумав, ответил Ли, – но все-таки послушай. У меня ведь тоже есть свои резоны. Давай сядем!

Они сели друг против друга. Ли Цзыжун спросил:

– Ты считаешь, что я слишком консервативен?

– Если не сказать: глуп.

– Ничуть нет! Я считаю, что брак необходим, потому что отношения между мужчинами и женщинами… – Ли Цзыжун заскреб в затылке, взглянул на потолок, но так и не нашел подходящих слов. – В общем, сейчас брак очень труден. Я понимаю, что лучше всего жениться по взаимной любви, но ты взгляни на наших китаянок – и просто похолодеешь от ужаса! Разве те из них, которые окончили школу или институт, по-настоящему образованны? С другой стороны, разве они умеют стирать и готовить? Любовь любовью, но в основе ее должны лежать взаимная поддержка, понимание, ответственность. Я не могу полюбить девушку, которая не способна ни понять, ни поддержать меня, как бы красива и прогрессивна она ни была!

– Ты считаешь, что готовка и стирка – единственный долг женщины?

– Совершенно верно, по крайней мере, в сегодняшнем Китае! У нас сейчас нет возможностей предоставлять работу женщинам, потому что тысячи и десятки тысяч мужчин сидят без дела. Надо, чтобы все мужчины работали, а женщины помогали им управляться с семьей. Люди могут наслаждаться жизнью только при счастливых и прочных семьях, тогда и общество процветает! Самое опасное – это недостаток знаний, а наши учащиеся – и женщины, и мужчины – как раз этим и страдают. Не мудрено, что они губят любое дело. Прочитают один-два романа, завопят как безумные о свободной любви, а в результате делают то же, что и раньше, то есть спят друг с другом вповалку! В отношениях между ними нет ни настоящей радости, ни взаимной ответственности. Я не могу сказать, что ненавижу таких людей, но лучше уж женюсь на простой деревенской девчонке, умеющей готовить и стирать, чем свяжусь с современной полузнайкой, прочитавшей несколько романов!

– Ладно, оставим это, старина! – с улыбкой сказал Ма Вэй. – Поговори об этом с моим отцом, он наверняка одобрит тебя! Мы с тобой все равно не переубедим друг друга, так что хватит, а то еще подеремся!

– Я знаю, что ты презираешь меня, считаешь вульгарным. Думаешь, я не понимаю новых идей?

– Нет, я презираю в тебе только чрезмерный практицизм, приземленность.

– А я презираю в тебе чрезмерную непрактичность, отрыв от жизни!

Тут они начали смеяться.

– Теперь мы, кажется, поняли друг друга? – спросил Ли Цзыжун.

– Умом поняли, а в чувствах отстоим друг от друга дальше, чем Солнце от Земли!

– Но все-таки должны попытаться понять и в чувствах?

– Обязательно.

– Тогда поздравь меня с обручением!

Ма Вэй встал и торжественно пожал Ли Цзыжуну руку.

– Послушай, старина, я ведь пришел сюда вовсе не спорить, а о деле как раз забыл! – вдруг сокрушенно сказал Ли. – Я хочу пригласить тебя…

– Куда, на свое обручение?

– Нет, на мое личное приглашение ты можешь надеяться только тогда, когда я разбогатею! – засмеялся Ли Цзыжун, очень довольный своей шуткой. – Но поесть ты и в самом деле можешь. Сегодня вечером леди Саймон собирает у себя гостей; там все будет: и еда, и выпивка, и музыка, и танцы. На этот прием она намерена истратить много сотен фунтов, иностранные богачи умеют сорить деньгами! Для чего же она устраивает этот прием? Чтобы собрать пожертвования на больницу – ни за что не догадаешься – для кошек и собак! Больницы для бедных уже есть, а где будут лечиться кошки и собаки? Эта мысль давно мучила леди Саймон, она поделилась ею с мужем, вот он и посоветовал устроить благотворительный вечер. О чем это я говорил? – Он хлопнул себя по лбу. – Правильно, так вот леди Саймон попросила меня найти китайца, который сумеет развлечь ее гостей, может быть, и песню спеть. Леди поинтересовалась, умею ли я петь, я ответил, что могу, если она хочет, чтобы ее гости разбежались. Она засмеялась и сказала, что не собирается разгонять гостей. Тут я и вспомнил о тебе. Ты же умеешь петь арии из нашей классической оперы, спой одну сегодня вечером! Леди Саймон тебя не обидит. По моим наблюдениям, английские аристократы почти так же выдержанны и вежливы, как их рабочие, я не люблю только английские средние слои. Ну, пойдешь? Целый вечер будешь есть и пить на дармовщинку, да еще познакомишься с жизнью высшего английского общества. Пойдешь?

– Но у меня нет ни фрака, ни смокинга! – сказал Ма Вэй, хотя ему очень захотелось пойти.

– А китайская одежда есть?

– Есть. Шелковый халат и парчовая куртка.

– Прекрасно! Забирай эти наряды и иди в кабинет к лорду Саймону, я буду ждать там. Когда переоденешься, я представлю тебя леди Саймон. Она просто в восторг придет, если ты в национальной одежде споешь китайскую арию! Ты помнишь, как ее муж недавно купил у нас вышитую юбку? Потом я еще нашел ей на Пикадилли темно-синий китайский халат с мехом шиншиллы, так что сегодня леди Саймон тоже будет красоваться в китайском наряде – и для того, чтобы гостей удивить, и потому, что наша одежда действительно очень красива. Если я когда-нибудь стану президентом, то непременно запрещу китайцам ходить в европейском платье! На свете нет ничего красивее и изысканнее китайской одежды.

– Но европейская одежда на китайцах тоже экзотична! – возразил Ма Вэй.

– Это вульгарная, а не подлинная экзотика!

– Европейская одежда удобнее и практичнее.

– Китайские куртки тоже практичны и удобны для работы. А шелковые и холщовые халаты очень легки и красивы!

– Ты ретроград, старина Ли!

– А ты экстремист, старина Ма!

– Ладно, хватит об этом, а то скоро подеремся!

– Итак, в семь часов вечера в доме Саймона! Там будет французская кухня, так что не ужинай! Вечером увидимся! – Ли Цзыжун взял шляпу. – И срочно отошли все эти рекламы и открытки! Если я еще раз увижу их здесь, мы и впрямь подеремся!

– Не послать ли экземпляр будущей госпоже Ли?

– Можно, она ведь знает несколько иероглифов.

– Но ведь все это на английском, господин!

Ли Цзыжун нахлобучил шляпу, ткнул Ма Вэя кулаком и убежал.

11

Теплый ветер играл со струйками дождя, и они падали на землю уже обессиленные. Уличные торговки выставили на своих лотках нарциссы и другие весенние цветы, придав мрачному Лондону яркие пятна надежды. Новогодние представления в цирке, балете и прочих местах уже закончились: люди интересовались только последним футбольным матчем да предстоящими соревнованиями по гребле между Кембриджским и Оксфордским университетами. Любовь к играм и развлечениям сидит в англичанах так же глубоко, как привязанность к говядине и трубочному табаку.

На деревьях в парке уже набухли розовые почки, покрытые росой; земля у корней, как живая, дышала сыростью; на немногочисленных диких нарциссах появились белые бутоны. Молодая травка была еще зеленее, чем летом. Ветер набегал на нее, шевелил травинки, и с них падала роса. Лондон снова шумел и хлопотал, но здесь, в парке, было тихо и уединенно, чтобы люди хотя бы изредка могли подышать чистым воздухом.

Господин Ма, заложив руки за спину, осторожно шел по траве, боясь раздавить какого-нибудь спрятавшегося червячка. На полях шляпы у него уже скопилась роса, туфли промокли, но он все-таки шел вперед, к улице, где стоял памятник жертвам войны. Ма знал об этом памятнике и в то же время не очень помнил о нем; он всегда путался в названиях, а спрашивать дорогу не любил. Сейчас он хотел перейти улицу, но машин было так много, что у него закружилась голова.

Стряхнув глину с туфель, он вернулся в парк и сел на скамейку. Рядом с ним уселась старуха с длинномордой собачкой. Ма неодобрительно взглянул на своих новых соседок, встал и снова начал ходить по траве: «Черт побери, с раннего утра встретить старуху да еще с собакой!» Он в сердцах плюнул. Опять подошел к улице, но уже другой – памятника на ней не было. Что же это за улица? Вдали висела табличка, однако гордость не позволяла ему подойти. Какой почтенный человек заглядывается на всякие таблички? Лучше снова вернуться в парк, но ноги уже болят, да и туфли промокли. Как бы не заболеть! Пора идти домой.

Домой? Но он еще не разрешил ни одного из вопросов, которые его мучают. Хоть три дня ходи по парку, хоть три недели, хоть три года – вряд ли что-нибудь придумаешь. С детства не знал трудностей, ни с одним крупным делом не сталкивался, и вдруг ни с того ни с сего появятся ум и решительность?

И все-таки надо идти домой. Увидеть ее и объясниться! Он кликнул такси.

Когда он вошел, миссис Уэндел занималась уборкой.

– Хэлло, – сказала она, – как погуляли?

– Очень хорошо. В парке прекрасно: цветут нарциссы – вот такие маленькие! – Он показал мизинец. – Только что появились. Мэри ушла на работу? Она сегодня повеселее?

– Да, значительно веселее! – ответила миссис Уэндел, вытирая окно и не глядя на Ма Цзэжэня. – Умерла тетя Дороти и оставила ей сто фунтов. Бедная Дороти! Так эти сто фунтов совсем всполошили Мэри: она хочет купить шляпку, хороший граммофон, шубку и еще положить деньги в банк под проценты. Но ведь эти вещи несовместимы: чем больше она купит, тем меньше процентов получит, не так ли? И маленькая Мэри просто не знает, что делать!

– Вашингтон так и не объявился? – спросил господин Ма.

– Нет! – Она медленно покачала головой.

Ма вздохнул:

– Молодые люди ненадежны, ох, ненадежны!

Вдова обернулась, в глазах ее сверкнула смешинка.

– Ненадежны молодые люди! – повторил Ма Цзэжэнь. – Любовь для них – только временное возбуждение, они не умеют его продолжить, создать настоящую семью!

Господин Ма еще никогда не произносил такой проникновенной речи, причем она получилась у него вполне естественной и искренней. Утренняя прогулка по саду не прошла для Ма даром, она наполнила его поэзией. Закончив свою тираду, он с печалью и мольбой взглянул на вдову. Та молча протирала окно. «Сегодня или никогда!» – решительно сказал он себе, сделал два шага вперед и, вытянув дрожащую руку, позвал:

– Миссис Уэндел!!

– Что, господин Ма? – обернулась она, продолжая держаться за подоконник. – Наша история закончилась, не нужно ее вспоминать!

– И все из-за этого кольца? Из-за того, что продавец болтал какие-то глупости?

– Нет, причин много, это было только началом! Когда я вернулась из магазина, я все как следует обдумала и поняла, что препятствий перед нами масса, так что лучше ничего не затевать! Я люблю вас…

– Этого вполне достаточно! Зачем же думать о другом?

– Общество, общество мастерски убивает любовь! Мы, англичане, равны только в политике, а в общественных связях разделены на классы. И браки у нас свободны внутри определенного класса. Если люди обладают сходным общественным положением и состоянием, они могут пожениться, такой брак будет счастливым. А деревенские девушки, выходящие замуж за принцев, встречаются только в сказках да романах. В жизни они никогда не были бы счастливы, этому мешали бы и свет, и обычаи, и привычки, и язык высшего общества, который они не знают! – Вдова вздохнула, машинально мазнула себя тряпкой по носу и продолжала: – А у нас с вами нет классовых препятствий, но есть расовые. Это похлеще, чем классовые! Я долго думала и решила, что мы не можем рисковать. Посмотрите, сватовство Мэри почти наверняка рухнуло! Даже из-за нее я не могу выйти за вас. Если в нее влюбится какой-нибудь парень и узнает, что у нее отчим китаец, он немедленно откажется от нее! С предрассудками бороться безнадежно. Когда вы впервые появились здесь, я тоже думала, что вы какие-то чудовища, потому что все так говорят. Сейчас я знаю, что это неправда, но люди-то не знают! После женитьбы мы должны жить в обществе, но оно в три дня бы нас погубило… Если англичанин женится на иностранке, это еще ничего; общество относится к ней с подозрением, но без ненависти. Если же англичанка выходит за иностранца, все пропало. Вы знаете, что англичане – гордая нация, они не любят, когда их женщины смотрят на сторону, и ненавидят иностранцев, которые покушаются на их женщин! Я часто слышала, что женщины Востока – настоящая драгоценность для семьи: они не интересуются иностранцами и тем более не выходят за них замуж. И англичане хотят видеть своих женщин такими же! Мы с вами не преодолеем этого, не победим расовых предрассудков… Но мы можем навеки остаться добрыми друзьями, только друзьями!

Господин Ма как будто одеревенел и долго не мог вымолвить и слова. Потом тихо спросил:

– Значит, мы можем остаться здесь жить?

– Конечно, мы же добрые друзья! Недавно я сказала Ма Вэю, чтобы вы переезжали, но это я сгоряча! Если бы я действительно хотела вашего отъезда, я уже поторопила бы вас… Конечно, живите здесь! – Она улыбнулась.

Ма Цзэжэнь, понурив голову, сел.

– Я позову вам Наполеона для компании! – заискивающе сказала она и вышла.