В марте лондонское небо неожиданно прояснилось. Деревья, которым уже не мешали облака, как будто подросли, с веток вязов слетала оранжевая чешуя, на ивах повисли желтые сережки, из влажной земли вылезали нежные ростки цветов. Лица людей тоже повеселели. На улицах радостно прыгали собаки, лая на деревья и их тени. Машины начали чаще сигналить, наверное реагируя на цветы и солнечный свет; их голубые выхлопы стали еще голубее. Вывески магазинов сияли всевозможными красками, отражая солнечные лучи. У людей рябило в глазах, но на сердце было приятно.
Несмотря на такую хорошую погоду, у Ивенсов, собравшихся в гостиной, не было видно ни одной улыбки. Пол сидел нахмурившись, с трубкой во рту. Пастор откинулся в кресле и время от времени украдкой поглядывал на жену. В ее ватных волосах, скрученных на затылке, по-прежнему не было ничего весеннего, одни сухие палки. Шея надута, в глазах злобный блеск, борозды около носа глубокие, словно пересохшие рвы.
– Надо непременно вернуть Кэтрин! Я сама пойду к ней! – воскликнула она, кусая губы.
– Тебе неприлично идти, а я больше не пойду! Оставь ее в покое, мама! – так же твердо сказал Пол.
– Если мы ее не вернем, Мэри может подать в суд на Вашингтона, и тогда вся наша семья пропала! Никто не сможет отвертеться! Меня выгонят из миссии, тебя – из банка… Разве у нас хватит сил заткнуть рот газетам? Надо вернуть ее, другого способа нет!
– Раз уж она сбежала с ним, назад ее не заманишь! – с гневом молвил Пол. – Я давно знал, что она эгоистична, упряма и бесстыдна!
– Нечего поносить ее, нечего! Надо думать, что делать. Когда ты ее ругаешь, мое сердце совсем разрывается. С детства я каждый день учила ее библейским заповедям, неусыпно присматривала за ней, так что это я должна ненавидеть ее, а не ты! Но ругань бесполезна, бессмысленна, нужно воспитывать человека любовью! Вот она убежала, а мы обязаны вернуть ее на путь истинный, вразумить ее словом Христа! Лишь бы она согласилась прекратить свое безумное поведение… Я пойду за ней хоть на край света, но найду ее! Уверена, что она сейчас не может быть счастлива: моя дочь обретет счастье только дома, в семье, со мной… Сделать ее счастливой – это мой долг, как бы она передо мной ни провинилась!
Все это миссис Ивенс выпалила словно по шпаргалке, которую она вызубрила наизусть. Глаза ее увлажнились, но чем-то особым, непохожим на слезы.
– Она ни за что не вернется! Если бы мы ее интересовали, она не сбежала бы с этим малым! Делай что хочешь, мама, а я пойду в банк и попрошу послать меня в Индию, Египет, Японию – куда угодно, лишь бы не видеть больше свою милую сестрицу! Если Англия когда-нибудь погибнет, то именно из-за таких эгоистичных людей, не любящих ни семьи, ни родины, ни Бога!
Сказав это, Пол встал и вышел.
Мировая война поколебала не только экономическую основу многих стран, но и сами человеческие идеи. Люди стали по-новому оценивать старую мораль, старые представления, сбрасывать с себя прежние оковы и строить мир, в котором не было бы войн. Брак, семья, религия, политика – все перевернулось и даже почти рухнуло под напором новых идей. Простые люди барахтались в этих волнах и иногда плыли по течению, а иногда пытались идти наперекор и обнаруживали то широту, то узость мышления, достигали то свободы, то скованности. Оба эти типа людей не могли, да и не хотели, понять друг друга, они терзали себя лишь взаимными подозрениями и ненавистью, даже между братьями, между отцами и детьми разыгрывались непримиримые конфликты. Англичане, при всем их консерватизме, тоже оказались втянуты в этот водоворот.
Кэтрин по своему образу мыслей опередила брата по крайней мере на сто лет. Она ценила мир, свободу, не придавала большого значения браку, религии, была чужда узкому национализму и парламентской политике, поддерживающей аристократию. А Пол обожал свою нацию, войны и хотел сохранить даже старые формы брака и религии. Кэтрин считала только что прошедшую мировую войну, да и предвоенную обстановку, страшной, отвратительной; Пол воспринимал их как славное, золотое время. Ее идеи были извлечены главным образом из книг, а его – из собственной природной сущности. Оба они принадлежали к послевоенной молодежи, но к разным ее течениям. Кэтрин часто улыбалась и во всем сомневалась; он, попыхивая трубкой, вечно рубил сплеча. Она хотела как можно больше узнать и понять, он – побольше сделать и получить. Порою это выливалось в противоречие между умом и чувствами, и тогда брат и сестра ненавидели друг друга, потому он решал все, исходя из собственных эмоций и того, что подсказывал ему голос крови.
Она спокойно сожительствовала с Вашингтоном, потому что любила его. Зачем непременно покупать обручальные кольца, идти в церковь, класть руку на Библию, брать фамилию мужа? Ко всем этим проблемам Кэтрин, в отличие от Мэри, относилась несколько иронически. Мэри обязательно были нужны и кольца, и церковь, и Библия, и новая фамилия. Внешне она походила на кошечку, а внутренне – на боевого быка. Она любила обнажать перед мужчинами свои белые ноги, но только до колен, и едва ветер задирал ей юбку, тут же, смеясь, поправляла ее. Одежда, шляпки и прочая красота были для нее главным средством завоевания мужчины, который женится на ней, и на этом ее миссия закончится. Детей она не любила. Это было одной из новых идей, но Мэри исповедовала ее только из-за того, что так удобнее. Дети портят красоту женщины, они очень надоедливы, поэтому и не надо их рожать, а вовсе не потому, что необходим какой-то контроль над рождаемостью.
Сравнив Мэри с Кэтрин, Вашингтон предпочел жить с Кэтрин. Он по-прежнему любил Мэри, не мог забыть ее, но с Кэтрин его связывало нечто большее, чем любовь, – новая атмосфера, возникшая после мировой войны. Эта атмосфера включала в себя нескованность формой, предельную живость и свободу. Мэри не могла понять ее, наслаждаться ею, потому что ее любовь ограничивалась представлениями о браке, семье, отношениями супругов, а представления эти давно устарели.
Кэтрин и Вашингтон без малейшего стыда увиделись бы и с миссис Ивенс, и с Мэри, но боялись непонимания. Вернее, не боялись, а просто не хотели сталкиваться со старой моралью. Они как будто несли личную ответственность перед всемирной историей, ее переменами. Их совесть была чиста, но она не совпадала с теми представлениями о совести, какие были у Мэри или миссис Ивенс, поэтому они и предпочли не высовываться, не попадаться им на глаза.
– Бедный Пол, как он хочет быть сильным! Я понимаю его! – пробормотала миссис Ивенс после ухода сына.
Пастор увидел, что теперь он может вставить словечко, и робко сказал:
– Кэтрин тоже неплохая девочка, не надо ее ругать!
– Вечно ты ее защищаешь! Если б ты ей не потакал, она никогда не дошла бы до такого позора! – выстрелила из своей пушки жена. Пастор обозлился, но спорить не стал. Миссис Ивенс натянуто усмехнулась и стала похожа на кроткого дьявола. – Я найду ее, вразумлю словами нашего Господа Иисуса Христа!
– Бесполезно искать ее, она все равно не вернется! – повторил пастор вслед за сыном. – Если она счастлива с этим Вашингтоном, то результат ясен, а если несчастлива, она найдет в себе силы прокормиться и тоже не вернется. Я люблю ее больше всех на свете, очень хочу, чтобы она вернулась, но… – Его глаза покраснели. – Но я не хочу заставлять ее, у нее есть свое мнение и свои права, только следуя им, она будет счастлива. Сейчас все зависит от Мэри. Если она подаст в суд, наша семья пропала, если смилуется… Все зависит от нее одной! Не ищи Кэтрин, давай лучше я найду ее, послушаю, что она скажет, а потом пойду умолять Мэри!
– Умолять Мэри?! Умолять? – гневно возопила жена, непривыкшая умолять никого, кроме Бога.
– Да, умолять! – с неожиданной решимостью, но очень тихо ответил пастор.
– Твоя дочь сбежала, а ты собираешься умолять какую-то девчонку? Где твоя гордость?!
– У меня нет гордости – это у тебя и Пола она есть. Ты хочешь вернуть дочь только ради собственного гонора, а не ее счастья! И к Мэри у тебя нет ни капли жалости. А я спрячу свою гордость в карман и пойду к Мэри; надеюсь, она прислушается ко мне и пожертвует собой ради нашей дочери. Если же не прислушается, это ее право, я не могу ее неволить. Бедная Мэри!
Миссис Ивенс хотела запустить ему чем-нибудь в голову, но вовремя вспомнила о Боге. С ненавистью зыркнув на мужа, она удалилась, неся на голове свою свалявшуюся вату.
Пастор Ивенс и миссис Уэндел сидели друг против друга, а Мэри с Наполеоном на руках расположилась поодаль. Лицо пастора при свете лампы казалось мертвенно-бледным.
– Послушайте, Мэри, – говорил он, – Кэтрин и Вашингтон поступили нехорошо, они обидели вас! Но дело уже сделано, и если вы станете их наказывать, вы погубите всю мою семью. Юридические права на вашей стороне, вы можете потребовать компенсацию и наверняка получите ее. Заплатив ее и судебные издержки, Вашингтон будет разорен. Поднимется шум в газетах – вот тогда моя семья и погибнет! Хотя вы имеете на это полное право, молю вас, будьте снисходительнее! Ведь Кэтрин и Вашингтон – не такие уж плохие люди, они просто задели вас своим дерзким поступком, от вас зависит, дать ли им счастье на всю жизнь. Если вы не помилуете их, я не сочту вас жестокой, а только молю вас, потому что снисходительность к ним будет спасением для нас! По закону они достойны наказания, но чувства во многом извиняют их, ведь они сделали все это под влиянием страсти. Они вовсе не хотели обидеть или унизить вас! Скажите хоть одну фразу, Мэри, что вы прощаете или, наоборот, не прощаете их, только одну фразу!
Девушка обливала слезами болонку и молчала.
– Ну что ж, мистер Ивенс, я думаю, мы поступим по закону? – дрожащими губами произнесла миссис Уэндел.
Пастор обхватил руками голову.
– Нет, мама! – стремительно встала Мэри. – Я ненавижу Вашингтона и в то же время люблю! Не могу наказывать его и тем более разорять! Но он должен сам прийти и поговорить со мной! Сам! Сторонние наблюдатели здесь не нужны, в том числе и ты, мама, и вы, отец Ивенс! Я должна видеть и Вашингтона, и Кэтрин! Я хочу только посмотреть на них, только посмотреть! – Она дико захохотала.
– Мэри! – бросаясь к ней, воскликнула мать. Пастор продолжал сидеть как ушибленный.
– Ха-ха-ха! – истерически смеялась девушка, вся налившись кровью. Потом уронила голову на пианино и зарыдала.
Наполеон спрятался в ногах пастора и боязливо выглядывал оттуда.
Ма Вэй и Ли Цзыжун договорились в воскресенье поехать в северный пригород Лондона, где после войны был построен новый квартал, даже целый район. Здесь один парк или сквер соединялся с другим, и летом все улицы благоухали от цветов. В единственном крупном универмаге можно было купить что угодно. Район был сплошь электрифицирован, топить углем не разрешалось – опять-таки чтобы не засорять атмосферу. Ездить позволялось лишь по нескольким улицам, так что жители днем и ночью наслаждались тишиной. Все тут было приближено к природе и в то же время к науке: и использование электричества, и способы застройки, и охрана насаждений, и прокладка дорог. Наука как бы усиливала красоту природы, ибо царящих здесь чистоты и тишины невозможно было достичь без научных методов.
В духовном плане наука – это поиск абсолютной истины, а в практическом – счастье для человечества. Конечно, бывают люди, использующие науку неправильно или нападающие на нее, но они ее просто не понимают. В жизни два главных наслаждения – поиск истины и удовольствие; наука сочетает оба.
Доехав до нового района, приятели пошли вдоль железной дороги, любуясь окружающим пейзажем. Луга и зеленые холмы перемежались рощами, в которых гуляли люди, щебетали какие-то белые птички. Старухи в немыслимых шляпах, под зонтиками от солнца спешили в церковь на молитву. Юноши и девушки шли под ручку или ехали на велосипедах. Пожилые мужчины в новых костюмах прохаживались с детьми, поглядывая на коров, свиней, кур и других птиц. Ребятишки играли в футбол. У домов с глиняными трубками во рту и газетами в руках сидели рабочие. Некоторые из них выходили на лужок поразмяться. Красивой оказалась английская деревня: зеленой, естественной, спокойной.
– Старина, – сказал Ма Вэй, – как ты относишься к тому, что учудила мисс Ивенс? Ты не одобряешь ее?
Ли Цзыжун в это время смотрел на зеленое дерево, усеянное красными цветами, и машинально ответил:
– Что? Мисс Ивенс? А почему я должен ее не одобрять? Погляди, как красивы эти цветы на дереве!
– Действительно красивы! – нехотя откликнулся Ма Вэй и продолжал: – Так ты не считаешь, что она поступила странно?
– Нет, не считаю, – улыбнулся Ли Цзыжун. – Такое часто бывает, только я сам не способен на подобные авантюры! Она девушка незаурядная и решительная: полюбила парня и стала жить с ним. Ну что ж, это ее право, кстати, она сумеет помочь ему. А не захочет с ним жить – расстанется, она достаточно самостоятельна. Смотри: она хорошо пишет по-английски, владеет машинописью, стенографией, энергична и собой недурна. Чего ей бояться? Она не похожа на многих одержимых новыми идеями, которые только и знают, что лозунги орать!
За одно я уважаю иностранцев – они умеют зарабатывать деньги. Даже эта старая миссис Ивенс и то получает триста – четыреста фунтов в год! Твоя куколка Мэри тоже умеет шляпки продавать. Александер – грубиян грубияном, но делает декорации для кино. В Британском музее я познакомился с молодым поэтом Линкольном, так он помимо всего прочего переводит китайские стихи. Однажды я спросил его: «Разве наши стихи сейчас в цене, что ты ими заинтересовался?» А он отвечает: «Сейчас все китайское в моде, я на этих стихах неплохо зарабатываю!»
Умение иностранцев делать деньги просто поразительно, и именно на этой основе они развивают свою живопись, музыку, литературу, потому что все это – предметы духовной роскоши, без денег их вперед не двинешь. А посмотри на лорда Саймона с его богатейшей коллекцией! Он говорит, что перед смертью собирается подарить ее лондонским музеям. Скажи, хоть один китаец подарил свои редкости музею? И не мудрено, потому что большая часть нашего народа даже мякиной насытиться не может. Только богатство ведет к щедрости, к поощрению искусств, к благотворительству! Деньги – совсем неплохая штука, если человек тратит их на высокие цели. Я надеюсь стать богачом, заработать много сотен тысяч и начать открывать библиотеки, газеты, театры, музеи, картинные галереи… Добрых дел много, очень много!
Ли Цзыжун, расправив грудь, с наслаждением глотнул свежего воздуха. Ма Вэй, все еще думавший о другом, вздохнул:
– Бедная Мэри!
– Ты что, не слушал меня? – возмутился Ли Цзыжун.
– Слушал, слушал! – с улыбкой ответил Ма Вэй, но повторил: – Бедная Мэри!
– Да оставь ты этих девиц! «Бедная»! Вот я действительно бедный: кручусь с утра до вечера, а разбогатеть никак не могу!
Ли Цзыжун так отчаянно жестикулировал, что с дерева слетела стайка птиц. Ма Вэй молчал и, опустив голову, шел вперед. Неожиданно Ли бросился бежать, раскидывая свои кривоватые ноги, Ма за ним, и так они пробежали мили три, все раскрасневшись. Потом пошли опять молча.
– «Бедная Мэри»! – вдруг передразнил приятеля Ли Цзыжун. Тот раздраженно остановился:
– Ты что, смеешься надо мной? При чем тут Мэри?
– Да нет, ты все время обвиняешь меня в излишнем практицизме, вот я и решил поучиться чувствительности!
Они пошли медленнее. Ма Вэй взял Ли Цзыжуна под руку:
– Не понимаешь ты меня, старина! Откровенно говоря, я все еще неравнодушен к Мэри и ничего не могу с собой поделать! Иногда даже ночами не сплю, правда… Вспоминаю твои увещевания, отцовскую никчемность, думаю о торговле, об учебе, но все равно не могу забыть Мэри. Она прекраснее, чем фея, и в то же время страшнее демона!
– Старина, мы ведь с тобой как родные братья, и я снова советую тебе не предаваться глупым мыслям! – проникновенно молвил Ли Цзыжун. – Уверен, что она подаст на Вашингтона в суд, получит пятьсот – шестьсот фунтов компенсации, разоденется, точно павлин, да еще в газетах ее фотографию напечатают. Не пройдет и трех месяцев, как она выскочит замуж за другого! Иностранцы больше всего на свете боятся газет и вместе с тем очень любят, когда газеты пишут о них что-нибудь приятное. Это лучшая реклама! Кто сейчас знает маленькую Мэри? Никто. А если газеты зашумят, она за один день получит несколько сот предложений руки и сердца. У тебя нет ни малейших шансов, так что не занимайся глупостями!
– Ты ее не знаешь, она совсем другая! – твердо сказал Ма Вэй.
– Посмотрим! Тут пахнет и деньгами, и славой, а Мэри не дура. Вашингтон нарушил брачный договор, поэтому закон на ее стороне.
– Выходит, у меня нет никаких надежд? – печально спросил юноша.
Ли Цзыжун замотал головой.
– Я попробую еще раз. Если она снова меня отвергнет, я прекращу свои попытки!
– Ну что ж, и на том спасибо! – без особого удовольствия ответил Ли.
– Послушай, старина, я поговорю не только с ней, но и с отцом – насчет лавки. Если Мэри мне откажет, то мне останется только уехать. Отец не слушается меня: сам ничего не делает, вечно сорит деньгами, а мне надо учиться. Я не могу все время торчать в лавке. Сколько времени терпел, а он даже внимания не обратил. Если я не поговорю с ним начистоту, он так ничего и не поймет!
– Разговор начистоту – это самое лучшее дело! Но… – Ли Цзыжун взглянул на верстовой столб у обочины: – Скоро дойдем, еще полмили. Но уже час дня, где мы будем обедать? Боюсь, что в этом новом городе и столовых нет!
– Ничего, на вокзале наверняка есть харчевня. Выпьем пива, съедим по паре бутербродов, вот и все!
На склоне недалеко от вокзала стоял сосновый бор. Друзья поднялись на склон и начали смотреть оттуда на город-спутник. Между высокими и низкими зданиями вилась сверкающая асфальтовая дорога на Кембридж; по ней, как черные челноки, взад и вперед сновали машины. Погода стояла пасмурная, но тумана не было, поэтому все вдали виднелось вполне отчетливо. Высокие шпили церквей поднимались над деревьями, точно молодые ростки бамбука. Между старым и новым городом зеленели холмы и поля, на которых паслись коровы и овцы. Их стада передвигались будто снежинки, колеблемые ветром. Приятели долго стояли, не в силах оторвать взор. Часы на ближайшей церкви пробили один раз…
С тех пор как Ма Вэй вернулся из города-спутника, он все время хотел поговорить с Мэри, но это никак не удавалось. Однажды вечером миссис Уэндел, сославшись на головную боль, легла спать очень рано, а господин Ма после ужина куда-то скрылся. Мэри сидела одна в гостиной и жаловалась на свои невзгоды Наполеону. Юноша кашлянул за дверью и вошел.
– А, Ма Вэй!
– Да, Мэри, это я. Вы сегодня никуда не пошли? – спросил он, заигрывая с Наполеоном.
– Нет. Вы не могли бы помочь мне?
– Чем именно?
– Скажите, где сейчас живет Вашингтон?
– Я не знаю, ей-богу!
– Не знаете, и ладно, это неважно! – разочарованно протянула она.
– Мэри, – он пододвинулся еще ближе, – Мэри, вы все еще любите Вашингтона? Не хотите дать хотя бы шанс человеку, который действительно любит вас?
– Я ненавижу его! – Она подалась назад. – И всех мужчин ненавижу!
– Но среди мужчин есть и хорошие! – Ма Вэй покраснел от возбуждения, сердце его запрыгало.
Девушка вдруг развеселилась, правда, не очень естественно:
– Вы не могли бы купить бутылку вина? Мы с вами выпьем. А то тоска смертная, я скоро с ума сойду.
– Конечно, куплю. А что бы вы хотели выпить?
– Я ничего не понимаю в вине, лишь бы жгло!
Юноша кивнул, надел шляпу и вышел.
– Ой, Ма Вэй, у меня все лицо горит, потрогай!
Он прикоснулся – лицо действительно было горячим.
– А теперь я тебя потрогаю! – Глаза у Мэри блестели, щеки пылали, как цветы айвы под солнцем.
Он сжал ее руку и весь задрожал, по спине поползла струйка пота. Рука Мэри была мягкой, словно вата; он поднес ее к губам, и она слегка поддалась. Другой рукой он обнял девушку за плечи и привлек к себе. От нее пахнуло жаром. Он ничего не соображал, слышал только биение собственного сердца. Всю свою силу он, казалось, вложил в губы; она тоже крепко обняла его, и они слились воедино. Ее губы были такими горячими, ароматными, мягкими, он впился в них еще сильнее. Глаза ее закрылись, голова откинулась.
Внезапно Мэри открыла глаза и легонько оттолкнула его. Ма Вэй подался назад, чуть не упав. Она налила себе еще бокал и с яростью выпила. Смотреть на нее было страшно. Девушка облизала губы и устремила взор на Ма Вэя:
– Ха-ха! Это ты? А я думала, что Вашингтон! Но ты тоже сгодишься. Поцелуй меня еще раз, вот сюда! – Она подставила щеку.
Юноша в недоумении отступил на шаг:
– Мэри, ты пьяна?
– Я? Нет, это ты пьян! – Она, пошатываясь, приблизилась к нему. – Ты смеешь позорить меня, целовать? Ты?
– Мэри! – Он схватил ее за руку.
Она вырвала и, опустив голову, натужно засмеялась. Постепенно ее смех перешел в рыдания. Наполеон долго смотрел на них и не понимал, что происходит. Вдруг его ушки встали торчком, и он дважды пролаял: это вернулся господин Ма. Увидев молодых людей, Ма-старший оторопел, но вскоре опомнился и рассердился:
– Ма Вэй, что это значит?! Мэри, идите спать!
Юноша, не говоря ни слова, повел ее в спальню. Сердце его будто кололи ножами. Он раскаивался в том, что случайно напоил Мэри, жалел ее и в то же время ненавидел за то, что она не оценила его любовь, жаждал ее мягких, теплых губ, вспоминал, как хорошо ему было всего несколько минут назад… Снова пройдя мимо отца и даже не обратив на него внимания, он поднялся на третий этаж.
Господин Ма рассердился не на шутку. С тех пор как вдова отказала ему, он не знал, на ком выместить свою злость, а тут подворачивался удобный случай. Надо хорошенько задать этому щенку! Он выпил оставшееся вино, еще больше обозлился и пошел наверх. Но сын, не будь дурак, запер дверь изнутри, и Ма Цзэжэню осталось только бессильно топать ногами:
– Ну погоди, Ма Вэй, завтра я поговорю с тобой! Спаивать чужих девушек, да еще лапать их? Есть ли у тебя совесть?! Завтра поговорим!
Юноша не отвечал.
Ночь прошла спокойно, и весь гнев господина Ма вышел. Когда он проснулся, ему хотелось лишь завтракать, а о сведении счетов с Ма Вэем он забыл. После завтрака Ма Цзэжэнь вернулся в кабинет, взял свою трубку и никак не ожидал, что сын сам явится к нему. Ма Вэй был нахмуренным, строгим, в глазах – ни малейшей теплоты. «Ах ты, паршивец! – подумал Ма-старший. – Я совсем забыл, что надо проучить его, так он сам напрашивается! Ну что ж, сейчас мы с тобой поговорим!»
Видя, что отец весь пылает от гнева и с удовольствием надавал бы ему батогов, Ма Вэй отнюдь не собирался сдаваться. Сегодня они оба ненавидели друг друга и понимали, что это момент решительного объяснения. Их взаимная ярость все росла.
– Отец, – первым заговорил Ма Вэй, – нам надо серьезно потолковать!
– Ладно! – процедил Ма-старший, не выпуская изо рта трубки.
– Сначала о нашей торговле?
– Нет, о чужой девушке! – отпарировал господин Ма, довольный своим остроумием.
Юноша побледнел и холодно сказал:
– Чужой или нашей, а о женщинах нам с тобой лучше не говорить!
Ма Цзэжэнь молча кашлянул и покраснел.
– Так поговорим о торговле?
– «Торговля», «торговля», вечно эта торговля! Как будто я специально для нее родился! – с нетерпением воскликнул господин Ма.
– А почему нельзя о ней упоминать? – выпучил глаза сын. – Мы живем этой торговлей, так что поговорить о ней придется…
– Ах ты, заячье отродье! Еще смеешь на меня глаза пялить, поучать меня? Я твой отец! А лавка моя к тебе отношения не имеет, так что можешь не волноваться! – Господин Ма довольно редко позволял себе ругательства, но сейчас он был уж слишком взбешен.
– Могу не волноваться? Тем лучше! Посмотрим, кто теперь будет заниматься лавкой! Пошел ты!.. – тоже не сдержался Ма Вэн и, толкнув дверь, выбежал.
На улице он огляделся, не зная куда идти. В лавку – значит унизить себя, куда-нибудь еще – значит пропустить целый рабочий день. Нет, придется все-таки пойти в лавку. Отец есть отец, учить его действительно нехорошо, да и лавка фактически принадлежит им обоим. Если она разорится, оба и помрут с голоду. Делать нечего, он не сам придумал себе такого отца!
В огромном Лондоне юноша чувствовал себя страшно одиноким. Из семисот тысяч жителей почти никто не знал его и никто не жалел. Даже отец не понимает его, только ругает! Любви нет, Мэри ее отвергла. Идти некуда, хоть Лондон и славится множеством музеев, картинных галерей, театров, кинотеатров, магазинов, – некуда потому, что не тянет. Всюду тоска, хоть плачь. И все потому, что потерял самое драгоценное для человека – любовь!
Он сидел в лавке, прислушивался к шуму автомобилей на улицах, к бою часов на башне собора Святого Павла и понимал, что он по-прежнему находится в многоголосом городе, но ему было так тоскливо и одиноко, будто он бродил по пустыне Гоби или по необитаемому острову, где живут лишь дикие птицы. Юноша пытался взбодрить себя, подавить свой гнев, вообразить, что он идет на танцы, в театр, кино или на футбол… Проклятая лавка, никак ее не оставить! И никто не поможет ему, даже родной отец! Но порвать с ним нельзя, как бы тот себя ни вел! Все равно не пойдет он ни на танцы, ни в кино, надо работать, как следует учиться, извлечь хотя бы небольшой опыт из своих страданий… Однако думать об этом было легче, чем следовать: взбудораженные чувства подавляли разум; усердно учиться, когда кровь бьет в голову, невозможно.
«Если бы Мэри полюбила меня, если бы я мог каждый день целовать ее, хотя бы раз, брать ее за руку, говорить ласковые слова, я бы все преодолел и в самом деле хорошо бы работал и учился! – думал Ма Вэй. – Я подарил бы ей львиную долю собственного счастья и вдохновения. Может быть, и отец так думает о миссис Уэндел? Но это его проблемы… Бедная Мэри, она тоскует о Вашингтоне точно так же, как я о ней! Увы, любовь всегда неопределенна, бессистемна, а мир – это огромная сеть, из которой тщетно пытаются выпрыгнуть люди. В конце концов они все там и погибают».
Выходит, человечество слабо, его воля бессмысленна? Нет, эта воля велика, она тверже железа и стали! Любой может стать героем, если мечом воли разрубит шелковые путы чувств! Ма Вэй стукнул себя кулаком в грудь. Действовать, действовать, идти вперед. Что такое одиночество? Всего лишь одно из чувств. Что такое слабость? Недостаток воли.
В лавку вошла старуха и спросила, не продается ли у них китайский чай. Юноша с трудом усмехнулся и выпроводил ее. «Ну что это за торговля? Неудивительно, что отец не желает заниматься ею. В антикварную лавку приходят за чаем! Какой здесь, к чертовой матери, чай?.. Вот Ли Цзыжун – настоящий человек. Он видит, перед собой только дело и ничего другого, поэтому и не унывает никогда. Словно лев, он с одинаковым удовольствием ловит и оленя, и зайца, лишь бы поймать что-нибудь. Это подлинный герой, потому что он умеет сам создавать себе окружающий мир. В его мире есть только работа и никаких мечтаний, только мужчины и женщины и никакой слезливой любви, только материя и никаких фантазий. Он всему радуется, поэтому и стал героем!»
Ма Вэй во многом не одобрял Ли Цзыжуна, но все-таки уважал его; хотел ему подражать, однако это не получалось…
– Хэлло, Ма Вэй! – крикнул за окном Александер так, что стекло задребезжало. – А где твой батюшка?
Он вошел, чуть не высадив дверь из петель. Сегодня нос его был особенно красен, а изо рта разило, словно из открытой винной бочки. Одетый в новое красно-серое пальто, он стоял перед Ма Вэем как небольшая гора, озаренная вечерним солнцем.
– Отец не пришел. А что вас интересует? – спросил юноша, протягивая ему руку. Она была не толще одного из пальцев Александера.
– Ладно, тогда передай ему это! – Александер вынул десятифунтовую банкноту. – Он просил меня поставить на двух лошадок, одна из них выиграла, а другая проиграла, вот столько и получилось.
– Отец часто играет на скачках? – встревожился Ма Вэй.
– Не спрашивай! Вы, китайцы, все любите азартные игры! Ты понял мою мысль? Да, кстати, твой батюшка и впрямь хочет жениться на миссис Уэндел? Он тут недавно выпил и сказал мне, что идет покупать обручальные кольца. Это правда?
– Нет, ничего подобного! Как англичанка может выйти за китайца? Вы поняли мою мысль? – довольно резко передразнил его Ма Вэй.
Александер взглянул на него и, разинув рот, захохотал:
– Ну что ж, не женятся так не женятся, их дело! А отец говорил тебе, не собирается ли он сегодня на киностудию?
– Нет. А что ему там делать?
– Ты посмотри, какие китайцы скрытные, ничего друг другу не скажут! Он согласился помочь мне в съемках фильма, сегодня обещал прийти. Пусть не забудет!
Отец стал Ма Вэю еще противнее.
– Он дома? – спросил Александер.
– Не знаю, – холодно ответил юноша.
– Ну ладно, еще увидимся! – И небольшая гора вышла за дверь.
«Играет на деньги, пьет, покупает обручальные кольца, снимается в кино, а мне ни слова! – бормотал Ма Вэй. – Погоди, мы еще потолкуем об этом!»
Апрельский дождик то останавливался, то снова шел, отмыв воздух до полной чистоты. Листочки на деревьях по-прежнему были маленькими, но все-таки зеленели. Стыдливое весеннее солнце робко вытягивало свои лучи из редких облаков, и тени людей, деревьев на земле становились совсем бледными. Под ударами дождя и ветра колебались первые розовые цветы, похожие на нарядных деревенских девушек. Уже закончились футбольные матчи, люди говорили главным образом о весенних скачках. Эти развлечения были одной из неотъемлемых частей английской жизни, и в них проявлялись характерные черты англичан: выдержка, терпение, любовь к порядку и чувство коллективизма.
А Ма Вэй как раз забросил свои спортивные занятия: не бегал, не греб, только сидел нахмурившись либо дома, либо в лавке. Кэтрин не приходила, Мэри тоже не обращала на него большого внимания. Часто он сидел с книгой в руках, но читать не мог, лишь рассматривал заголовок и бранил себя. И Ли Цзыжун появлялся редко, а когда приходил, у них не выдавалось случая поговорить. Господин Ма собирался свернуть торговлю и передать вырученные деньги Фаню – хозяину ресторана «Уголок лауреатов», который задумал расширить свои дело. Тогда господин Ма стал бы акционером и ничего не делал, только проценты получал. Ма Вэю не нравился этот план, но ссориться с отцом не хотелось.
Чем больше входила в свои права весна, тем тоскливее ему становилось. Это была какая-то первобытная тоска, шедшая с доисторических времен и вдруг давшая, будто дерево, новые ростки. Пальто уже казалось ему слишком тяжелым, он пошел в лавку в плаще, вновь остановился перед золоченым куполом собора Святого Павла – он любил это место.
– Старина! – вдруг тронул его сзади за плечо Ли Цзыжун.
Юноша обернулся. Выражение лица друга было очень беспокойным.
– Не ходи в лавку! – продолжал Ли.
– Почему?!
– Возвращайся домой, а ключ от лавки отдай мне! – ничего не объясняя, торопливо сказал Ли Цзыжун.
– Но что случилось?
– Китайские рабочие Ист-Энда хотят разгромить вашу лавку! Скорее возвращайся домой, а я удержу их!
– Очень хорошо! – приободрился Ма Вэй. – Мне как раз хотелось подраться! Разгромить лавку? Сперва им придется иметь дело со мной!
– Нет, старина, быстро возвращайся, а остальное сделаю я! Разве мы с тобой не друзья? Ты не доверяешь мне?
– Вполне доверяю, ты мне как родной брат! Но близкого человека я тем более не могу бросить! Вдруг они изобьют тебя?
– Меня они не тронут, а вот если ты будешь здесь, придется гораздо труднее. Иди, иди, старина! – Ли Цзыжун протянул руку за ключом.
Ма Вэй стиснул зубы и упрямо замотал головой:
– Я никуда не уйду! Не могу подвергать тебя даже малейшему риску. Лавка моя, и я должен нести за нее ответственность! Сил у меня хватит, так что схлестнусь с удовольствием!
Ли Цзыжун чуть не завертелся от нетерпения.
– Ты меня просто в гроб сведешь! – воскликнул он, брызжа слюной.
– Скажи, наконец, почему они решили разгромить нашу лавку? – холодно усмехнулся Ма Вэй.
– Времени нет, они уже вышли из Ист-Энда!
– Я не боюсь их, говори!
– Ну ладно, оставайся, только с одним условием: ни при каких обстоятельствах не высовывайся из лавки! Если мне понадобится твоя помощь, я сам тебя позову! До этого сиди в конторке и ни шагу! Согласен?
– Куда же денешься… Не знаю, как и благодарить тебя! Ты для нас…
– Пойдем скорее, некогда лясы точить! – Ли Цзыжун увлек Ма Вэя в переулок. – Отпирай дверь и закрывай ставни!
– Может, еще прибрать все аккуратно, чтобы им легче было громить? – язвительно спросил юноша.
– Не болтай зря, делай, что сказано! Зажги свет, а в конторке не зажигай! Так, теперь иди внутрь и не появляйся без моего вызова! Сядь у телефона. Когда я хлопну в ладоши, звони в полицию и говори, что нас грабят. Понял?
Ли Цзыжун быстро спрятал в несгораемый шкаф самые ценные вещи и молча сел у прилавка, словно генерал, охраняющий город. Ма Вэй с лихорадочно бьющимся сердцем сидел в конторке. Он боялся не драки, а ожидания ее. Украдкой встал, посмотрел на Ли Цзыжуна и несколько успокоился: тот сидел абсолютно безмятежно, как старый буддийский монах, погруженный в самосозерцание. Юноша подумал, что с такими друзьями действительно бояться нечего.
– Сядь, старина! – приказал Ли Цзыжун, услышав его шевеления. Ма Вэю пришлось подчиниться.
Прошло минут пять, и тут перед окном появился китаец в картузе, злобно взглянувший на витрину. Ли Цзыжун поспешно встал и сделал вид, будто убирает что-то на полке. Еще через некоторое время перед лавкой очутилась целая группа таких же китайцев, которые, яростно жестикулируя, что-то обсуждали. Ли Цзыжун не разобрал, что они говорят, слышал только протяжные звуки кантонского диалекта.
Внезапно в витрину врезался кусок кирпича, стекло со звоном посыпалось. Ли Цзыжун хлопнул в ладоши, и Ма Вэй стал набирать по телефону номер полиции. Еще один кирпич, второй, третий! Осколки стекла летели, точно кометы. Один из камней упал перед самыми ногами Ли Цзыжуна, другой разбил вазу на полке. Нападавшие ломились в дверь, но Ли вовремя задвинул засов, а теперь неожиданно вытащил его, и трое или четверо погромщиков свалились кучей на пороге. Ли Цзыжун подпрыгнул и ударил ногами сразу двоих. Они истошно заорали, но Ли, конечно, понимал, что он долго не продержится, и закричал по-кантонски в толпу:
– Эй, Ачоу, Ахун, Ли Саньсин! Вы что делаете? Это же моя лавка!
Он знал их, потому что был раньше их переводчиком. Почти все китайские рабочие Ист-Энда так или иначе общались с ним. Передние из нападавших, услышав знакомые имена, остановились и поглядели друг на друга. Те, что лежали на земле, воспользовавшись случаем, улизнули.
– Бегите, бегите! – замахал Ли Цзыжун остальным. – Сейчас приедет полиция! Бегите!
Рабочие оглянулись в начало переулка: там уже собрались зеваки, правда, немного, потому что время было слишком раннее. Нападавшие заколебались, а Ли Цзыжун все повторял:
– Бегите, бегите!
Один из погромщиков побежал, другие, не говоря ни слова, последовали его примеру, но двоих полиция все-таки поймала.
На следующий день газеты были полны аршинными заголовками: «Китайские обитатели Ист-Энда разгромили антикварную лавку», «Беззаконные действия китайских рабочих», «Дерзкое ограбление», «Правительство должно унять китайских голодранцев!». Фотографии лавки семьи Ма и самого Ма Вэя обошли все первые страницы, а «Ивнинг стар» дала к портрету юноши такую подпись: «Герой, сумевший голыми руками отразить бандитов». Корреспонденты, несмотря на его сопротивление, осаждали Ма Вэя толпами, а некоторые проникли и к Ма-старшему, напечатав потом такие его слова: «Моя не говорит, моя не говорит!» На самом деле это были вовсе не его слова, но журналисты, описывая китайцев, всегда пользуются такими нелепыми выражениями – иначе им просто не поверят читатели. Поскольку англичане не отличаются способностью к языкам, они не представляют себе, что иностранцы могут хорошо говорить по-английски.
Это событие всколыхнуло весь город. На улицах Ист-Энда добавили два полицейских патруля, которые начали следить за любым движением желтолицых; парламент в тот же вечер запросил министра внутренних дел, почему он не вышлет китайцев из страны. Вокруг лавки семьи Ма с утра до вечера толпился народ, и Ма Вэй за три часа выручил больше пятидесяти фунтов.
Но господин Ма от страха целый день не решался выйти из квартиры. Он ждал возвращения сына, чтобы понять наконец, кто кого избил, и пришел к твердому выводу, что эту проклятую лавку надо продать – иначе и ему самому когда-нибудь разобьют голову кирпичом. У дверей дома упорно прохаживались двое: по словам миссис Уэндел, сыщики в штатском. Услышав это, господин Ма совсем всполошился и даже перестал курить, боясь, что сыщики заподозрят его в поджигательстве.
Китайские рабочие, живущие в Лондоне, делятся на два типа. Первый хватается за любую, даже самую непривлекательную работу; из него, в частности, берут статистов в фильмы, где избивают китайцев. Второй тип – это настоящие, хоть и неграмотные рабочие, не владеющие английским и, как правило, не имеющие профессии. Они любят свою родину и готовы скорее умереть с голоду, чем опозорить ее. Обе эти группы почти одинаково невежественны и грубы в своих действиях, но обе достойны жалости. Отличия же между ними состоят в том, что первая группа стремится просто заработать на жизнь, а вторая – заработать на жизнь честно. Группы эти постоянно враждуют между собой, даже дерутся. И глупо патриотичные, и глупо непатриотичные при встречах используют лишь один способ – драку. Отсюда иностранцы черпают неистощимую пищу для анекдотов, в которых достается и патриотам, и непатриотам.
Эти простые люди ни в чем не виноваты, вина лежит целиком на китайском правительстве, не способном управлять своими гражданами. Если правительство не защищает народ, он всегда подвергается гонениям. Китайские студенты в Англии тоже делятся на два типа: приехавшие с родины и потомки китайских эмигрантов. Оба они патриотичны, но не чувствуют окружающую обстановку. Потомки эмигрантов родились за границей и не знают жизни в Китае. Приехавшие с родины пытаются помочь иностранцам понять Китай, но не представляют, до какой степени он слаб и не достоин уважения. Только равные страны могут стоять друг с другом, а мышь не может дружить с тигром.
И то, что иностранцы в своих фильмах, пьесах и романах ругают китайцев, уже стало исторической закономерностью подобно тому, как на китайской сцене Цао Цао всегда изображается белолицым[11]. У китайцев Цао Цао не может быть чернолицым, а у иностранных авторов не может быть хорошего китайца. Это не эмоции, а нечто вроде сознательной установки, потому что так легче писать. Если китаец нарисует Цао Цао чернолицым, все подымут его на смех и скажут, что он ничего не понимает. То же самое случится с иностранцем, изобразившим китайца, который не убивает и не поджигает. У Цао Цао уже нет перспектив: его лицо и через многие годы вряд ли изменит свой цвет. А у Китая еще есть надежда, если его жители укрепят свое государство. Тогда уймутся и иностранные авторы. Люди всегда обижают слабых и боятся сильных.
Сценарий фильма, в котором Александер предложил сниматься Ма-старшему, написал известный английский литератор. Этот господин прекрасно знал, что китайцы – народ цивилизованный, но в интересах интриги, а также в угоду своим будущим зрителям нарисовал китайцев жестокими, коварными, чуть что – хватающимися за нож. Иначе его фильм не приняли бы. Действие фильма происходило на фоне Шанхая, который и изобразил на своих декорациях Александер: кусок иностранного сеттльмента и кусок китайского города. Первый, конечно, чистый, красивый, чинный; второй – грязный, суматошный, зловещий.
Сюжет фильма состоял в том, что китайская девушка полюбила англичанина. Ее отец хочет убить ее, но неизвестно почему отравляется сам и умирает. Его многочисленные родственники, пылая жаждой мести, закапывают девушку живьем, ищут молодого англичанина, но он вместе с английскими солдатами разбивает преследователей в пух и прах. Китайцы на коленях молят о пощаде и получают ее. Рабочие Ист-Энда должны были играть именно этих избиваемых преследователей, а господин Ма – богатого торговца с косой на затылке, который стоит в стороне и безучастно наблюдает за избиением.
Услышав о съемках такого фильма, китайские студенты взорвались и устроили собрание, на котором потребовали от посольства заявить протест. Протест был заявлен, но на следующий же день автор сценария обругал посольство в газете. Посольство другой страны он не решился бы обругать, по крайней мере, это привело бы к серьезным осложнениям, а с Китаем все можно: он ни войны не объявит, ни чего-нибудь другого. Видя это, студенты устроили еще одно собрание, где председательствовал тот самый господин Мао, который получил от Ма Вэя пощечины в ресторане. Идея Мао была такой: дальнейшие протесты бессмысленны, надо просто запретить китайцам играть в этом фильме. Собрание послало Мао на переговоры с рабочими Ист-Энда, а они, оказывается, уже подписали договор с киностудией. Тогда Мао связался с патриотами из рабочей среды и объявил войну китайским статистам. Ма Цзэжэнь тоже, конечно, стал его врагом, да и рабочие недолюбливали Ма за то, что он имеет лавку, отнюдь не голодает, а занимается таким позорным делом. Короче говоря, все решили разгромить лавку и хорошенько вздуть господина Ма. Решили это студенты, а наивные рабочие согласились быть исполнителями, так в лавку и полетели кирпичи.
Ли Цзыжун давно знал об этом плане, но не сообщал о нем Ма Вэю. Он думал, что господин Ма согласился на съемку не ради нескольких фунтов стерлингов, а потому, что не мог отказать Александеру. Однако, если поговорить с Ма Вэем, он начнет скандалить со стариком. Попытаться все объяснить рабочим? Сам первым делом получишь тумаков. Со студентами тоже бесполезно разговаривать. И тут ему в голову пришло устранить из схватки семейство Ма, самому встретить погромщиков. Пусть они побьют в лавке стекла, выпустят из себя злость, а за разбитые вещи заплатит страховая компания. Заодно лавка прославится и торговля пойдет куда веселее. Погром – это же бесплатная реклама!
Ли вовсе не хотел, чтобы рабочих хватали и сажали в тюрьму, он понимал, что те исходят из благородных побуждений, поэтому велел Ма Вэю звонить в полицию не сразу, как придут буяны. Ли Цзыжун сознательно дал им время побить стекла и убежать. Он не ожидал, что полиция все-таки схватит двоих, что остальные рабочие, желая отплатить за своих сотоварищей, задумают мстить господину Ма, что тот от страха решит продать лавку, что студенческий союз постановит преследовать Ма Вэя, что клеветнический фильм скоро выйдет на экран и все газеты поддержат его. Сразу после погрома Ли Цзыжун специально спрятался, чтобы в газетах ради рекламы появилась только фотография Ма Вэя, а теперь эта фотография тоже обернулась против юноши. Да, жизнь сложна, никто не может ее предугадать! Но Ли был человеком самоуверенным и сейчас вовсю клял себя.
Ма Вэй понимал его и хотел продолжать торговлю, чем бы ему ни грозили. В аресте двух рабочих он не виноват, его совесть чиста. Надо набраться духа и действовать – только так можно оправдать усилия друга. Он тоже не ожидал, что его отец окажется слишком труслив и решит продать лавку. Помешать ему? Но это невозможно, лавка его!
А господин Ма не мог понять, за что его собираются бить, и целыми днями, топорща свои усики, вздыхал о мирской несправедливости. Он не понимал, почему его сын неожиданно приободрился и хочет продолжать торговлю. Не иначе как Ли Цзыжун гипнотизирует Ма Вэя, а это опасно для жизни! Ничего не понял он и тогда, когда миссис Уэндел поздравила его с погромом, который сулит лавке процветание. «Какое, к чертовой матери, процветание, если лавку разгромили? – думал он. – Чем только заполнена голова у этих иностранцев?» Он хотел пойти поплакаться к пастору Ивенсу, но не решался выйти за дверь, боясь, что его поймают рабочие. Правда, вечерами большинство рабочих сидит дома, но зато можно нарваться на миссис Ивенс.
Приходил Александер, тоже твердил ему:
– Почтенный Ма, тебе повезло! За все разбитые вещи заплатит страховая компания, а лавка твоя прославилась, скорее завози новый товар! Не упускай случая! Ты понял мою мысль?
Но господин Ма по-прежнему ничего не понимал. Однажды вечером он тайком сходил к хозяину ресторана «Уголок лауреатов», чтобы договориться с ним о продаже лавки и заодно попросить его уладить дело с рабочими Ист-Энда. Он был готов заплатить семьям задержанных несколько десятков фунтов. Согласившись помочь ему, Фань выставил на стол тарелку горячих пирожков и бутылку вина. Господин Ма, съев и выпив все это, так растрогался, что даже прослезился.
Дома он увидел, что сын весело разговаривает с миссис и мисс Уэндел, и немного возревновал. Они теперь смотрели на Ма Вэя как на героя, а на господина Ма просто не обращали внимания. И он почти ненавидел их, особенно миссис Уэндел: «Жаль, что я не могу схватить ее за волосы и дать ей парочку пинков! Только вот сумел ли бы я побить ее? Ведь иностранки такие сильные!» Еще больше обижало его невнимание со стороны Наполеона. Причина же была в том, что за последние дни Ма Цзэжэнь боялся выходить, не гулял с собачкой, и она платила ему презрением.
«Делать нечего, придется идти спать, авось во сне увижу свою покойную жену и поплачусь!» К сожалению, в последнее время она никак не являлась ему…
Ма Вэй стоял на тротуаре у Гайд-парка. Солнце уже давно село, люди из парка разошлись. Перед мысленным взором юноши остались только три фигуры: безнадежно стареющий отец, верный Ли Цзыжун и любимая Мэри. С отцом ему никак не договориться, Мэри отвергла его любовь, а Ли Цзыжуна он сам бросает. Уехать, подальше от них всех!..
В комнате было еще темно, когда он проснулся и тихо встал. Ли Цзыжун ровно и сладко сопел, как невинный ребенок. Ма Вэй подошел к его кровати, еле слышно позвал: «Цзыжун!», но тот не проснулся. Слезы юноши упали на одеяло друга: «Прощай, Цзыжун!»
Лондон был таким печальным… Большинство людей еще спали, на улице мертвенным светом горели газовые и электрические фонари, и сам город напоминал мертвеца, только фонари на кого-то глядели. На кого и на что? Ведь город умер, у него даже души не осталось.
Через час или два Лондон снова оживет, но Ма Вэй уже не увидит его. «Прощай, Лондон!» – молвил юноша. И кто-то тихо ответил ему: «Прощай!» Кто?..