1

Весна прошла вместе с первыми опавшими цветами, и, овеваемое теплым ветром, все в уборе из зеленых листьев, явилось лето. Выяснилось, что в Лондоне тоже бывает чистое голубое небо. Целыми машинами ехали американцы в соломенных шляпах, видимо желая посмотреть, как выглядит этот Лондон. На ветках тополей под солнечными лучами колебался зеленый свет, над домами висело какое-то белое марево, похожее на туман; эти зеленые и белые тона радовали людей и в то же время несли с собой возбуждение. Самыми несчастными были огромные доги, вся сила которых, казалось, ушла в язык: тяжело дыша, они следовали за своими хозяевами. Машин на улицах стало еще больше, в некоторых ехало по сорок, а то и пятьдесят туристов в бумажных шапочках разных цветов. Все машины отчаянно сигналили, как будто собираясь раздавить сам Лондон. На остановках, стенах, машинах пестрели объявления о сдающихся дачах, и люди, шарахаясь от мчащегося транспорта, только и думали, как бы им отдохнуть хотя бы несколько дней на море или в деревне. Девушки стали еще красивее: все с обнаженными белыми руками, в широкополых шляпах до самых плеч, на полях – всякие украшения вроде цветов, страусовых перьев, китайских вышитых подвесков, японских фарфоровых куколок… Сидевшие на вторых этажах автобусов видели перед собой целое море цветочных грибов.

Каждый раз, когда Ма Вэй наблюдал все это, к его глазам подступали слезы и он говорил себе: «Видишь, люди зарабатывают, наслаждаются, веселятся, а мы вынуждены жить, экономя последние монеты, да и те зачастую отбирают военные!..»

Начиная с мая мисс Уэндел мечтала о поездке к морю, что ни вечер обсуждала свои планы с матерью, но так и не могла ничего решить. Мать хотела поехать к родственникам в Шотландию, а дочь считала, что это слишком дорого, лучше съездить на ближайшее побережье. В конце концов мать соглашалась на ближнюю поездку, но тогда дочь вспоминала, что в Шотландии значительно красивее. Мать уже собиралась написать письмо родственникам – тут дочь соображала, что на побережье гораздо оживленнее. Ведь девушки ездят отдыхать вовсе не ради отдыха, а чтобы повеселиться среди людей, показать свои новые платья и обнаженные руки; на побережье можно показать и ноги. В общем, слово за слово, а мать и дочь, проявляя характерный для англичан дух независимости, никак не могли договориться и расходились во мнениях все дальше.

Наконец миссис Уэндел сказала:

– Мэри, мы не можем поехать вместе! Если мы обе уедем, кто будет готовить еду для квартирантов?

– Пусть они тоже едут отдыхать! – беспечно заметила мисс Уэндел, и ямочки на ее щеках шевельнулись.

– Я спрашивала господина Ма, он отдыхать не собирается. – Миссис Уэндел так вздернула свой носик, что чуть не пригвоздила к потолку муху, которая как раз там сидела.

– Что-что? – Глаза Мэри округлились, ресницы встали торчком. – Не собирается отдыхать? Никогда о таком не слышала! – В самом деле, англичане даже представить себе не могут, что на свете есть люди, работающие всю жизнь без отдыха, хотя к господину Ма это не относилось. Она фыркнула и продолжала: – Молодой Ма говорил мне, что он очень хотел бы прокатиться со мной на море, но я ему ответила, что не собираюсь ехать вместе с китайцем. Меня бы просто засмеяли!

– Мэри, ты не должна так обижать людей! Честно говоря, наши квартиранты совсем неплохи.

Вдова хоть и не любила китайцев, но с детства обожала поспорить, и если кто-нибудь утверждал, что красные розы самые пахучие, то она настаивала на преимуществах белых роз или в крайнем случае розовых.

– Ладно, мам! – надув губы, склонила головку Мэри. – Я знаю, что ты влюбилась в старого Ма! А он дарит тебе то коробку чая, то чайничек… Я бы ни за что не приняла таких подарков! Посмотри на физиономию этого старикашки, по ней как будто пощечин надавали! И вечно сидит у себя, слова не скажет. Молодой Ма еще противнее. Чуть что – спрашивает, ухожу я или нет. Вчера снова собрался со мной в кино, а я…

– Каждый раз, когда вы ходите в кино, он покупает за тебя билеты? – холодно парировала мать.

– Я не хочу, чтобы он покупал, даю ему денег, а он не берет! Кстати, мам, ты мне еще шесть пенсов должна, правильно?

– Завтра отдам, непременно! – Вдова пошарила в кармане, но мелочи не нашла. – По-моему, китайцы еще щедрее нас. Вспомни, когда господин Ма дает сыну деньги, то просто сует их в руку и не считает. А Ма Вэй часто покупает ему что-нибудь и не требует долга. Кроме того… – она качнула головой и тут же легонько поправила свои пучки пальцами, – господин Ма каждую неделю, рассчитываясь за квартиру, платит безропотно, никогда ни о чем не спрашивает. А ты говоришь!..

– Что же тут особенного?

– Как это?

– Мораль меняется вслед за экономикой! – Мэри засунула палец в кармашек и выпятила грудь, как университетский профессор. – Наши предки тоже жили большими семьями и тратили деньги сообща, вроде китайцев. А сейчас экономическая система изменилась, каждый зарабатывает сам и сам кормится, вот моральные представления и обновились. Люди познали вкус независимости, прелесть собственных денег и не хотят ими разбрасываться! Китайцы ничуть не щедрее нас, просто у них экономика менее развита.

– Откуда ты это взяла? Чтоб мне противоречить?

– Какая разница, откуда взяла! – Мэри блеснула своими голубыми глазами и усмехнулась. – Главное, что это правда. Правда или нет? – Увидев, что мать кивает, она продолжала: – Ты не защищай китайцев. Если они такие хорошие, то почему в кино, пьесах и романах их вечно изображают убийцами, поджигателями и насильниками?

Насчет связи между экономикой и моралью Мэри вычитала из газет, а насчет китайцев – из тех же газет и бульварных романов, да еще в кино предостаточно насмотрелась. Впрочем, если бы Китай не находился в хаосе, иностранной прессе неоткуда было бы черпать такую информацию.

– В кино все неправду показывают! – промолвила миссис Уэндел – не из любви к китайцам, а лишь из желания взять верх над дочерью. – По-моему, смеяться над слабой страной – самое позорное дело!

– Неправду? Ох, мама! Да абсолютно во всех фильмах и романах так. Допустим, там половина вранья, но половина-то правды? – Мэри тоже не хотела уступать матери.

Вдова кашлянула и замолчала, готовя новые аргументы. В дверях гостиной послышался такой звук, будто по ним стегали веревкой.

– Это Наполеон, – сказала миссис Уэндел, – впусти его!

Мэри открыла дверь, и болонка вбежала, виляя хвостом.

– Наполеон, золотце мое, иди сюда, помоги мне справиться с дочкой! – захлопала в ладоши вдова. – Она слушает всякие глупости, а потом приходит домой и нам голову задуривает! Правда, мое золотце?

Девушка, не дожидаясь, пока болонка подбежит к матери, бросилась на колени на ковер и стала бодать собачку. Потом она нарочно поползла назад, а Наполеон перешел в наступление. Мэри надула губы, гавкнула, собачка тоже и, играючи, схватила девушку зубами за руку. Долго они так шалили, волосы у Мэри совсем растрепались, пудра со щек и носа слезла.

– Мам, посмотри, он кусает мои новые туфли!

– Иди сюда, Наполеон, не надо с ней играть!

Запыхавшаяся Мэри встала и, поправив волосы, погрозила собачке кулаком. Та спряталась под ноги вдовы и, моргая, смотрела на девушку. Отдышавшись, Мэри снова стала обсуждать с матерью проблему путешествия. Миссис Уэндел по-прежнему стояла за раздельную поездку, а дочь не соглашалась, не желая готовить для квартирантов.

– Кстати, я и не умею готовить! Не так ли, мам?

– Вот и научишься заодно! – парировала мать.

– Давай сделаем по-другому: напиши тете Дороти, чтобы она приехала на время нашего отсутствия. Хорошо? Она ведь деревенская и будет рада-радешенька пожить немного в городе. Но нам придется оплатить ей дорогу на поезде!

– Ладно, ты и напиши, а я деньги дам.

Мэри торжественно вымыла руки, погляделась в зеркало и, повертев головой, напудрилась. Снова погляделась в зеркало (ровно ли наложена пудра?) и только тогда принесла бумагу, конверт, перо и чернила. Пододвинув чайный столик поближе к окну, села, поправила складки на платье, обмакнула перо в чернильницу. На улице призывно закричал торговец яблоками. Девушка откинула занавеску, выглянула в окно, вновь взяла перо и нарисовала несколько яблок. Потом замазала их, поглядела на свои полные руки, начала подрезать ножичком ногти. Закончив, положила ножичек на промокашку, но что-то ей не понравилось. Взяла ножичек, подула на него, положила рядом с конвертом. Посадила пером несколько клякс на бумагу; некоторые кляксы оказались недостаточно круглыми, пришлось их обвести.

– Мам, напиши лучше ты, а я искупаю Наполеона. Ладно?

– Мне сейчас в магазин нужно! – Миссис Уэндел подошла с собачкой на руках. – Что это с тобой? Когда ты пишешь своим поклонникам, ты можешь разом настрочить по пять-шесть писем…

– Да, но кому интересно писать письма теткам? – Мэри сунула матери перо, схватила Наполеона и побежала:

– Пойдем со мной купаться, маленький грязнуля!

2

Опыт, полученный господином Ма за несколько месяцев жизни в Лондоне, был совсем невелик: он нашел три-четыре китайских ресторана и каждый день в них обедал. Тут он не нуждался в помощи Ма Вэя, в рестораны ходил самостоятельно. Усовершенствовался немного и в английском, но грамматику основательно подзабыл, потому что простые англичане, разговаривая, с успехом обходятся без грамматики.

Жизнь его шла довольно однообразно. Иногда часов в девять утра он отправлялся в лавку и медленно переставлял местами вещи в витрине, так как считал, что Ли Цзыжун расставил их неправильно, безвкусно. Приказчик множество раз объяснял ему, как именно нужно расставлять предметы, как учитывать их форму и цвет, чтобы они привлекали внимание прохожих, но господин Ма упрямо мотал головой.

Во время первой такой перестановки он брал антикварные вещи обеими руками, словно таблички с именами предков для поклонения. Высунув язык и затаив дыхание, Ма Цзэжэнь решался вздохнуть лишь тогда, когда водворял вещь на место. Но уже после второго раза осмелел. Порою он даже нарочно нес предмет, не глядя на него, будто официант в харчевне. В присутствии Ли Цзыжуна эта бравада усиливалась: Ма-старший нес редкости не только руками, но и ртом, да при этом еще усами шевелил, точно говоря: «Подумаешь, торговцы! Я ничуть не слабее многих других! Вот!»

Однажды в приливе такой гордости Ма Цзэжэнь кашлянул, и чайничек, который он держал зубами, немедленно подчинился силе земного притяжения. Пытаясь спасти чайничек, господин Ма протянул к нему руки, а в них были вазочка и две тарелки. Тарелки Ли Цзыжун успел подхватить, но чайничек и вазочка разбились!

Расставив товар заново, господин Ма обычно выходил из лавки, поглядывал на витрину соседнего антиквариата и, подкручивая усики, сравнивал ее со своей витриной, считая, что сосед чересчур вульгарен. Но дела соседа шли лучше, чем у него, и Ма-старший не мог понять, в чем тут причина. Наверное, в вульгарности англичан! Хозяин соседней лавки был высоким, толстым, лысым стариком с такой же высокой, толстой, старой, но отнюдь не лысой женой. Они не раз приветливо разговаривали с господином Ма, однако он лишь отпускал шпильки, отворачивался и думал: «Как бы ваша торговля ни шла, а я вас все равно презираю, мужланы!»

Ли Цзыжун часто советовал ему, какой товар – не только китайский – стоит еще закупить, как издать красочный каталог продаваемых вещей, но Ма-старший постоянно огрызался:

– Зачем еще товару добавлять, когда здесь и так много стоит! Чтоб в глазах рябило?

Иногда он вообще не приходил в лавку, а предпочитал возиться в садике миссис Уэндел. У нее за домом был небольшой дворик, в котором до приезда господ Ма росли только трава да две чахлые индийские розы. Хозяйка очень любила цветы, но не имела для них времени и денег на рассаду. А Мэри вечно покупала на улицах букеты, так что садоводство ее не интересовало. И тогда господин Ма, даже не предупредив хозяйку, раздобыл на рынке саженцы роз, хризантем и прочих цветов, нашел на кухне лопату и посадил их. В центре клумбы он поместил розы, вокруг – лилии, а еще дальше – страстоцвет. Саженцы хризантемы оказались не очень хорошими, но он и их использовал. Потом вернул лопату на прежнее место, полил плоды своих трудов, вымыл руки и молча уселся с трубкой в кабинете. Тем временем начался небольшой дождь. Господин Ма вышел во двор и радостно смотрел, как лепестки цветов шевелятся под легкими ударами капель. Лишь совсем промокнув, он вернулся в кабинет.

Когда во второй половине дня миссис Уэндел отправилась во дворик с Наполеоном, она вскоре пулей взлетела на третий этаж и, широко раскрыв глаза, спросила:

– Господин Ма, это вы посадили цветы во дворике?

Тот передвинул трубку из одного угла рта в другой и еле заметно улыбнулся.

– О, господин Ма, вы снова так мило шалите! И мне ни слова не сказали! Сколько вы заплатили за эти цветы?

– Немного. С цветами дворик красивее… – продолжал улыбаться квартирант.

– А китайцы тоже любят цветы? – Миссис Уэндел, как и многие другие англичане, не могла себе представить, что кто-нибудь на свете, кроме них, способен любить прекрасное.

– Конечно! – Ма-старший уловил эти сомнения, но не хотел задевать ее и лишь немного помолчал. – С тех пор как умерла моя жена, я не сажал цветов. – При словах о жене его глаза увлажнились.

Вдова понимающе кивнула и вспомнила о своем муже: когда он был жив, во дворике чуть не круглый год благоухали цветы. Господин Ма пригласил ее сесть, и они долго разговаривали. Миссис Уэндел спрашивала, как одевалась госпожа Ма, какие шляпки носила, а он – какие должности занимал ее муж, какой табак курил. Они говорили все оживленнее, но часто не понимали друг друга. Например, он отвечал, что его жена носила парчовую безрукавку, а миссис Уэндел никогда не видела таких; она отвечала, что ее муж не служил, а господин Ма не представлял, как это возможно.

Вечером вернулась Мэри, и мать сразу потащила ее во дворик:

– Идем скорей, я покажу тебе кое-что интересное!

– О, мам, зачем ты тратишь деньги на такие вещи? – сказала девушка, наклоняясь над цветами и нюхая их.

– А я совсем ничего не тратила, это господин Ма купил и посадил! Ты вот вечно говоришь, что китайцы плохие, погляди…

– Посадить несколько цветочков – не бог весть что! – сразу выпрямилась Мэри, не желая больше нюхать.

– Я только хочу сказать, что китайцы разбираются в цветах совсем как цивилизованные люди…

– Можно разбираться в цветах и в то же время любить убийства и поджоги! Ты знаешь, сегодня я видела в газете три фотографии, снятые в Шанхае, так это просто ужас! Китайцы отрубают людям головы, подвешивают к телеграфным столбам и стоят вокруг, глазеют, будто в кино! – Она побледнела и с дрожащими губами побежала к себе в комнату.

После посадки цветов господин Ма нашел себе еще одно добровольное дело: начал прогуливать Наполеона, когда миссис Уэндел бывала занята. Обычно Наполеон гулял во дворике, но сейчас там росли цветы, и он портил их, если пытался ловить пчелок или мух. Пришлось выводить его на улицу: тут-то Ма-старший и пригодился. Мэри много раз советовала матери не отпускать Наполеона с квартирантом, потому что она слышала, что китайцы едят собак. А вдруг господин Ма соблазнится и по дороге прирежет болонку, чтобы разговеться? Страшно подумать!

– Я спрашивала его, он говорит, что китайцы обычно не едят собачатину, – холодно возражала вдова.

– Понимаю тебя, мам! – иронизировала Мэри. – Раз он любит цветы и собак, значит, скоро полюбит и маленьких детей.

Дело в том, что по английским понятиям все это входит в качества хорошего мужа. Мэри намекала на то, что мать влюбилась в квартиранта. Вдова мрачнела и молча устремляла на дочь негодующий взор.

Ма Вэй тоже советовал отцу не гулять с собачкой, потому что видел, как на улице или на пустыре за ними гоняются мальчишки и кричат:

– Посмотрите на этого желтолицего старика! Такой тощий, а таскается с толстой болонкой!

Один белобрысый парнишка даже дергал господина Ма за одежду; другой, явно лишенный всякого родственного тепла, хватал Наполеона и пускался наутек, заставляя старика бежать за ним. А остальные мальчишки в это время орали:

– Поглядите на его кривые ноги! Совсем как у таксы! Эй, Том, давай быстрей, а то он тебя догонит!

Особенно звонко кричала рыжая девчонка с почти такой же красной физиономией:

– Да хорошенько держи собачку, не урони!

На уроках истории в английских школах никогда не рассказывали о Китае, о нем знали только миссионеры и торговцы, но эти люди, как правило, не питали к Китаю добрых чувств и судили о нем соответственно. Говорили, что там нет ни настоящего флота, ни настоящей армии, а как после этого могут относиться к стране европейцы, мерящие уровень цивилизации военным развитием? Если же учесть, что в Китае еще не было знаменитых ученых, литераторов, путешественников, спортсменов, то уважать его не приходилось.

Не слушая советов Ма Вэя, отец тайно собирал табачные наклейки, чтобы подкупить ими шалунов. Но это лишь раззадоривало ребят.

– Называйте его китаезой, и тогда он сразу отдаст свои наклейки! – кричали они. – Эй, Том, хватай его собачку!..

3

Миссионерша Ивенс, жившая в маленьком красном доме на Ланкастерской, отдала приказ пригласить ее брата Александера, господ Ма и миссис Уэндел с дочерью на обед. Первым получил этот приказ, естественно, ее муж. Власть жены над ним была абсолютной. Повзрослевшие дети иногда не во всем слушались миссис Ивенс, но муж, напротив, с годами становился все покладистее. Неудивительно, что многие европейские женщины предпочитают выходить замуж за стариков.

Отдавая приказы, госпожа Ивенс и сама, по существу, была живым приказом. Ее желтые, вечно припухшие глаза были по крайней мере втрое больше, чем у мужа; едва она раскрывала их, как пастор, дочь и сын умолкали, точно преступники в зале суда. На верхней губе у нее росли черные усы – иначе муж никогда не осмелился бы отпустить себе усики: это означало бы попытку соперничать с женой. Ростом она была на голову выше мужа и значительно крепче его. На лице никакого жира – одни кости и мускулы, покрытые шершавой кожей, напоминающей наждак или цемент. По обе стороны от носа две глубокие борозды, ведущие к углам рта. Когда госпожа Ивенс плакала (а порою плакала даже она!), слезы без лишних препятствий текли по обеим бороздам и сразу высыхали. Ее волосы, собранные в жидкий пучок, уже наполовину поседели и очень походили на вату, вылезающую из порванных китайских туфель.

Преподобный Ивенс встретил ее в Тяньцзине. В то время борозды по обеим сторонам носа были уже достаточно глубокими, но волосы еще не полностью походили на вату. Пастор спешил остепениться, да и она была не прочь обзавестись мужем, поэтому они поженились так же быстро, как три умножается на семь. Ее старший брат Александер остался не очень доволен этим браком, потому что он был торговцем и, естественно, презирал священников, которые за ничтожные деньги рассуждают о долге, гуманности и добродетели. Но и он ничего не возразил. Глядя на глубокие борозды и чисто символические волосы сестры, Александер думал: «Пусть выходит за кого угодно, а то через несколько лет борозды превратятся в каналы, и тогда даже пастора в зятья не получишь!» В день свадьбы он преподнес молодым супругам две лаковые вазы из провинции Фуцзянь, так госпожа Ивенс до сих пор многозначительно указывала на них, поясняя: «Смотрите, какое у моего брата чувство прекрасного! Эти вазы стоят по меньшей мере шесть или семь фунтов!» А еще Александер подарил сестре сорокафунтовую ассигнацию.

Сын и дочь Ивенсов родились в Китае, но не очень умели говорить по-китайски. Главным воспитательным принципом матери было не дать детям сразу болтать на каком-нибудь варварском языке вроде китайского или индийского, а то в дальнейшем у них ни за что не будет возвышенных идей. Если китайчонок с колыбели говорит по-английски, это хорошо, потому что он не вырастет таким противным, как все остальные китайцы. Но английский ребенок, говорящий по-китайски, наверняка плохо кончит! Даже английские баклажаны, выращенные на чужой земле, не получаются по-настоящему сочными и вкусными. Она не разрешала своим детям играть с китайчатами, считая, что им достаточно усвоить лишь несколько необходимых китайских фраз: «Принеси чай!», «Цыпленка!», «Уходи!» – и каждую фразу произносить в повелительной интонации.

Пастор Ивенс не очень одобрял этот метод. Основываясь на извечном английском прагматизме, он как раз хотел, чтобы его дети изучили китайский язык, который в будущем, по возвращении на родину, поможет им зарабатывать на жизнь. Но открыто перечить жене он не смел. Госпожа Ивенс и сама была не лишена прагматизма, только она считала, что вместо китайского языка детям гораздо лучше овладеть французским. Французов она тоже презирала, была уверена, что выше английского языка ничего нет, однако английская аристократия изучала французский, поэтому и госпожа Ивенс не желала отставать.

Ее сына звали Полом, а дочь – Кэтрин. Пол уже в двенадцать лет был послан учиться в Англию и там быстро забыл свои немногочисленные китайские слова, помнил лишь несколько смачных ругательств. Кэтрин же училась в китайской школе для иностранцев, тайком от матери освоила немало местных слов и даже могла читать со словарем легкие китайские книжки.

– Кэтрин! – загремела из кухни миссис Ивенс. – Приготовь сладкий рисовый пудинг! Китайцы любят рис!

– Но они любят его без молока и сахара, мама! – попыталась возразить девушка.

– Много ли ты знаешь о Китае? Неужто больше меня? – надулась мать. Она никогда не допускала, что на свете есть второй такой же специалист по Срединной империи. Даже английских послов в этой стране или профессоров китайской литературы она в грош не ставила и часто говорила мужу: «Чего стоит этот посол? Что понимает этот жалкий профессор? Может быть, они кое-что соображают в китайских делах, зато мы по-настоящему понимаем китайцев, их душу!»

Зная эту уверенность матери, Кэтрин ничего не сказала, а опустив голову, пошла готовить рисовый пудинг.

Тут явился ее дядя Александер.

– Китаезы еще не пришли? – спросил он, поцеловав сестру где-то между ватными волосами и носом.

– Нет. Входи и садись! – сказала госпожа Ивенс и снова отправилась на кухню.

Александер пришел специально, чтобы поесть, а не поболтать, скажем, с зятем. О чем можно разговаривать с пастором? Ивенс протянул шурину кисет.

– Нет, благодарю, у меня свое курево! – Александер вытащил огромный золотой портсигар и дал Ивенсу маленькую сигару. Сам тоже взял одну, чиркнул спичкой и выпустил изо рта изрядный клуб дыма. Потом усмехнулся, бросил спичку в пепельницу.

Он был так же высок, как сестра, широк в плечах, лыс, с толстой шеей и полным ртом вставных зубов. Щеки очень красные, как будто по ним долго и усердно били. Костюм дорогой, с иголочки, без малейшего изъяна. Держа в одной руке сигару, а другую положив на лоб, будто в глубокой задумчивости, он спросил:

– Послушай, как звали того китайца из тяньцзиньской компании «Прекрасный доход»? Ну, того малого, который вечно всем кланялся… Ты понимаешь мою мысль?

– Чжан Юань, – ответил пастор Ивенс. Свою сигару он не зажигал, но все-таки вертел ее в руке, чтобы никто не подумал, что он не умеет курить сигары.

– Правильно, Чжан Юань! Мне нравился этот малый, скажу я тебе. – Александер снова затянулся и наполнил всю комнату дымом. – Внешне он был дурашливым, но на самом деле довольно умным. Ты знаешь, я в китайском не силен, а он не владел английским, но дела мы ловко обтяпывали. Придет, бывало, скажет: «Две тысячи юаней!» Я киваю. Тогда он протягивает счет. Я спрашиваю: «Подписать?» Он тоже кивает. Я подписываю, и дело с концом! – Александер, выпятив живот, захохотал; пепел от его сигары посыпался на ковер. Коммерсант хохотал до тех пор, пока весь не покраснел, и только тогда с неудовольствием остановился.

Пастор Ивенс, не понимая, что тут смешного, поправил очки и, слегка разинув рот, с опаской смотрел на пепел на ковре.

Наконец пришли господа Ма и миссис Уэндел. Вдова, на которой были коричневое платье и широкополая шляпа, сразу закашлялась от дыма, а Ма-старший не знал, куда девать свою черную фетровую шляпу. Ма Вэй, желая выручить отца, наконец повесил ее на вешалку.

– Хэлло, миссис Уэндел! – поднявшись и воздев сигару, первым протрубил Александер, словно из глиняного чана. – Уже несколько лет не видел вас! Как поживает ваш супруг? Чем он торгует?

Госпожа Ивенс поспешно остановила брата:

– Алекс, мистер Уэндел давно скончался! Миссис Уэндел, благодарю вас за приход. А где ваша дочь?

– Хэлло, мистер Ма! – Александер, не обращая внимания на сестру, бросился пожимать руку Ма-старшему. – Часто слышу о вас от сестры! Вы из Шанхая приехали? Как там торговля? Говорят, в последнее время у вас много заварушек… А Пекином по-прежнему заправляет Чжан?[6] Вот старый пройдоха! Уже сколько лет властвует над тремя восточными провинциями и не допустил ни одного антииностранного мятежа! Вы понимаете мою мысль? В Тяньцзине я говорил ему, чтоб он не…

– Алекс, еда уже готова, прошу всех к столу! – изо всех сил заорала миссис Ивенс, иначе ее брата было невозможно перекричать.

– Что, еда готова? А выпить есть что? – Александер бросил сигару и направился в столовую.

– Имбирное пиво! – робко бросила ему вслед сестра. Она любила брата, но немного побаивалась его, иначе и пива не поставила бы.

Все уселись. Александер снова загрохотал:

– Надо бы шампанского!

Вообще-то англичане по натуре очень сдержанны, Александер в детстве тоже придерживался правил, но с тех пор, как поехал торговать в Китай, почувствовал, что с китайцами нечего церемониться, особенно со своими подчиненными, на которых он просто орал, тараща глаза и раздувая усы. Теперь он уже не мог переделаться, поэтому многие друзья отвернулись от него. Это было одной из причин, почему он явился на обед к сестре. Если бы его приглашали к себе друзья, он никогда не опустился бы до того, чтобы пить имбирное пиво!

– А где Пол? – спросила миссис Уэндел.

– Поехал в деревню, еще не вернулся, – ответила госпожа Ивенс и мотнула носом в сторону мужа: – Муженек, начинай молитву!

Пастор Ивенс в душе терпеть не мог шурина, но никогда об этом не говорил. Сейчас ему выдался случай хорошенько помучить его молитвой, и он воспользовался этим в полной мере. Александер жадно поглядывал на имбирное пиво – пусть хоть это, лишь бы скорее! – втайне ругал зятя и, едва тот произнес «Аминь!», вцепился в бутылку. Разливая пиво, он спросил господина Ма:

– Ну, как вам в Англии?

– Прекрасно, просто нет слов! – За последнее время Ма-старший научился у миссис Уэндел говорить обо всем только в превосходных степенях.

– Что же это означает? – продолжал допытываться Александер, потому что он действительно не представлял себе, что такое «прекрасно». Вот если бы ему сказали, почем это «прекрасно» за фунт, тогда другое дело. Он умел разбираться даже в картинах и вазах на выставке, где на каждой вещи стояла цена.

– Что означает? – переспросил господин Ма и недоуменно закатил глаза. Его спасла миссис Ивенс, закричав:

– Алекс, передай миссис Уэндел солонку!

– Извините! – Александер схватил солонку, чуть не опрокинув при этом перечницу.

– Ма Вэй, ты любишь жирное или постное мясо? – поинтересовалась Кэтрин. Ее мать, не дав ему ответить, заявила:

– Все китайцы любят жирное!

Она воткнула вилку в кусок говядины и занесла над ним нож. Брови у нее взметнулись, рот приоткрылся, как будто она собиралась кого-нибудь зарезать.

– Замечательно! – вдруг пискнул господин Ма. Никто не понял, что он хотел этим сказать.

Наконец говядина завершилась, принесли сладкий рисовый пудинг.

– Ты можешь есть это? – спросила Кэтрин у Ма Вэя.

– Как-нибудь справлюсь! – улыбнулся юноша.

– Все китайцы любят есть рис! Правильно, господин Ма? – произнесла миссис Ивенс, испытующе глядя на дочь.

– Совершенно правильно! – воскликнул Ма-старший.

Александер снова захохотал – на сей раз до синевы. Но никто не обращал на него внимания, поэтому, когда его рот заболел от хохота, он остановился сам. Ма Вэй взял ложку пудинга, сунул в рот и долго не мог проглотить. Его отец проглотил, но не менее долго сидел, вытянув шею и вращая глазами, едва не теряя сознание.

– Может быть, водички? – спросила Кэтрин Ма Вэя. Тот кивнул.

– Вам тоже водички? – Миссис Уэндел приветливо повернулась к господину Ма. Он все еще сидел, вытянув шею, но через силу улыбнулся вдове. Александер развеселился.

– Алекс, хочешь еще пудинга? – Сестра бдительно следила за братом.

Пастор Ивенс молча налил господам Ма по стакану воды. Они ели пудинг и запивали, с честью преодолев эту смертельную опасность.

– Я расскажу один смешной случай! – обратился ко всем Александер, абсолютно не волнуясь, слушают его или нет. Миссис Уэндел зааплодировала – ей действительно было интересно, что расскажет Александер. Господин Ма, видя это, тоже захлопал в ладоши и воскликнул: «Замечательно!» – Приехал я однажды в Пекин… – Александер засунул большие пальцы за край жилета, вытянул ноги и развалился на стуле. – А Пекин, доложу я вам, препоганое местечко! Ни одного крупного магазина, рекламы нет, на улицах грязь… Мне говорили, что Пекин очень красив, но я этого не увидел: грязь и красота не совместимы. Понимаете мою мысль?

– Кэт, – сказала миссис Ивенс дочери, увидев, что молодой Ма слишком раскраснелся, – покажи Ма Вэю кабинет твоего брата, а потом будем пить кофе в гостиной! Пол собрал немало книг, его кабинет похож на библиотеку, так что тебе, Ма Вэй, будет интересно посмотреть.

– Ну, слушайте! – нетерпеливо продолжал Александер. – Поселился я в гостинице «Пекин» – это хорошее место, там можно и выпить, и потанцевать, и в бильярд поиграть, и в картишки перекинуться… Единственное хорошее место во всем Пекине, понимаете мою мысль? Поел я, делать нечего, спускаюсь в бильярдную, а там стоит черноусый старик, китаец, типичный китаец. Я очень люблю типичных китайцев, понимаете мою мысль? Сыграл я партию сам с собой, а он все стоит и улыбается. Ну, думаю, интересный старик! Спрашиваю его по-китайски: «Выпить хочешь?» – Александер щелкнул себя по горлу и закрыл глаза, изображая, как он соблазнял китайца.

Госпожа Ивенс воспользовалась этой заминкой и поспешно произнесла:

– Давайте перейдем в гостиную!

Пастор Ивенс еще более поспешно встал и открыл дверь. Александер подскочил к господину Ма, чтобы досказать ему свою смешную историю, но миссис Уэндел решила, что ее будет полезно послушать всем, и промолвила:

– Пойдемте лучше в гостиную, там и доскажете!

– Миссис Уэндел, на вас очень красивое платье! – Госпожа Ивенс хотела любыми способами прервать своего братца.

– Просто замечательное! – дополнил господин Ма.

Все перешли в гостиную, хозяйка начала разливать кофе. Ее муж с улыбкой обратился к вдове:

– Вы не хотите послушать граммофон? Какую музыку любите?

– С удовольствием, но пусть мистер Лэм, – (это была фамилия Александера), – доскажет свою смешную историю.

Пастор, не в силах помешать этому, взял чашку кофе и уселся. Александер радостно откашлялся:

– Так вот, я спрашиваю его: «Выпить хочешь?» Он кивает и смеется. Я иду, а он за мной, как старый пес…

– Алекс, передай миссис Уэндел… Миссис Уэндел, что вы хотите: яблоко или банан?

Александер передал соседке всю вазу с фруктами и, нетерпеливо дрожа, словно конь, переступающий с ноги на ногу, продолжил:

– Я спрашиваю: «Ты чего будешь пить?» Он отвечает: «А ты чего?» Я говорю: «Виски». Он говорит: «И я виски». Вот мы и начали лакать, а он силен, старый черт, целых пять порций со мной выдул, и хоть бы что!

– О, мистер Лэм, оказывается, вы в Китае учили туземцев пить шотландское виски! – смеясь, воскликнула вдова.

Пастор и его жена раскрыли рты, чтобы хоть чем-нибудь прервать этот затянувшийся рассказ, но заговорили одновременно, и никто их не разобрал. Александер легко подавил их тщедушные голоса:

– В общем, выпили мы, и тут новое дело: этот старикашка сует мне деньги за вино. Рассчитались мы с ним, а он спрашивает, где я достаю билеты на шанхайские скачки, не могу ли я и ему купить. Ведь вы, китайцы, любите играть на деньги, правда? – обратился он к Ма-старшему.

Тот кивнул. Миссис Уэндел откусила банан и тихо пробормотала:

– Учат людей тратить время на скачки, играть на деньги, а потом говорят, что эти люди…

– Господин Ма, – снова вмешалась миссис Ивенс. – В какую церковь вы ходите молиться?

Александер, прихлебывая свой кофе, чувствовал, что его смешная история становится все смешнее, и в конце концов оглушительно расхохотался.

4

В кабинете Пола его сестра села на вертящийся стул, а Ма Вэй стал разглядывать книжную полку. Здесь было всего двадцать или тридцать книг, из которых добрую половину занимало собрание сочинений Шекспира. На стенах висели репродукции знаменитых картин, купленные Полом на рынке за шесть медяков каждая. На столике рядом с полкой были разложены трубка для курения опиума, пара туфелек, какими пользовались китаянки, бинтовавшие ноги, сломанная расписная бутылочка для нюхательного табака и пара вышитых китайских подвесков.

Друзья Пола знали, что он родился в Китае, поэтому он был просто вынужден демонстрировать им разные китайские вещи. Каждый раз, когда приятели являлись, он объединял эти предметы в небольшой связный рассказ: вот это, мол, туфельки женщины, курившей опиум, а это бутылочка для опиума, которая засовывалась внутрь вышитого подвеска. К счастью, английские парни ничего не понимали в китайских делах, и он мог врать напропалую.

– Это все Пол собрал? – с улыбкой спросил Ма Вэй, повернувшись к Кэтрин.

Она кивнула. Ей было лет двадцать семь или двадцать восемь, внешне она походила на своего отца: невысокая, с большими глазами, но маленькими зрачками. Волос почти так же немного, как у матери, однако для ее гораздо более миниатюрной фигуры их вполне хватало. В общем, она была совсем недурна собой, особенно когда сидела выпрямившись. Тогда она напоминала тихую восточную женщину, только с золотистыми волосами, зачесанными назад. Во время разговора ее губы слегка улыбались, но эта улыбка не переходила в смех. Руки очень полные и красивые; иногда она поднимала их и поправляла свои волосы.

– Ну как, Ма Вэй, тебе хорошо в Англии? – спросила Кэтрин, взглянув на юношу.

– Конечно!

– Правда? – Она еле заметно улыбнулась.

Ма Вэй опустил голову и, поиграв табакеркой на столе, ответил:

– Отношения англичан к нам меня не очень беспокоят, но дела отца… печалят! Знаешь, сестрица, – он привык называть ее так еще в Пекине, – китайцы часто презирают торговцев, вот и отец относится к торговле несерьезно. А куда это годится, если мы сейчас только лавкой кормимся? Меня он не слушает, Ли Цзыжуна тоже. Целыми днями способен не ходить в лавку, а сажать для миссис Уэндел цветы! Когда же ходит, все попусту растрачивает. Услышит, что какой-нибудь покупатель хвалит китайскую вещь, и сразу дарит ее ему. Из состояния, завещанного нам дядей, мы за эти месяцы просадили уже больше двухсот фунтов. Сегодня отец приглашает случайного приятеля на обед, завтра на выпивку – так никаких денег не хватит. Если человек скажет что-то хорошее о китайцах, он не может не угостить его, а тот и рад выпить на дармовщину. Но это еще ничего, хуже, что отец и сам все время подлаживается под чужие мнения. Например, англичане, наслушавшись всякой чепухи о китайцах, иногда спрашивают, сколько у него жен. Он отвечает: «Пять или шесть, точно не помню!» Я упрекал его за это вранье, а он говорит: «Раз люди верят, что в Китае по-прежнему многоженство, почему не потрафить им, не доставить удовольствие?» Некоторые старики и старухи буквально боготворят его за то, что он им во всем поддакивает.

Недавно генерал Гор выступал с лекцией об английской военной экспедиции в Шанхае и специально пригласил моего отца. Во время лекции указывает на него и заявляет: «Если английская армия останется навсегда в Китае, это будет величайшим счастьем для Китая! Давайте спросим присутствующего здесь китайца, так ли это? Господин Ма, скажите…» Отец чинно встал и воскликнул: «Мы приветствуем английскую армию!» В другой раз одна старуха похвалила перед ним традиционную китайскую одежду, так он на следующий же день надел шелковый халат и отправился по улице. Ребятишки бегут за ним, кричат: «Китаеза!» Если бы он всегда ходил в национальном платье, то дело другое, но ведь он так вырядился лишь для того, чтобы потрафить всяким старухам. Знаешь, сестрица, мой отец принадлежит к поколению, до смерти напуганному иностранцами. Услышав их похвалу, он считает ее величайшей честью для себя. У него никакого представления о государственности!

Кэтрин вздохнула, а Ма Вэй продолжал:

– Только государственность или гражданственность, только она спасет Китай! Я не одобряю тех китайцев, которые, подобно японцам, увлекаются производством пушек, самолетов и другого оружия, но в сегодняшнем мире без этого не проживешь. Раз англичане считают, что у нас слабая армия, мы должны хотя бы разок побить их! Это негуманно, но иначе мы никогда не встанем на ноги…

– Ма Вэй! – Кэтрин взяла юношу за руку. – Ты хорошенько учись, а о другом постарайся не думать! Я понимаю твои терзания, твою боль, но разве ты спасешь Китай тем, что будешь попусту распалять себя? Нет. Когда в стране хаос, никто ей по-настоящему не сочувствует. Ты хоть глотку раздери, обращаясь к англичанам, французам, японцам: «У нас древняя страна, обновить ее нелегко, помогите нам, а не грабьте на пожаре!» Все будет напрасно. Люди станут обижать тебя именно потому, что ты слаб; высмеивать тебя, если ты поднялся на протест. Отношения между государствами – это борьба не на жизнь, а на смерть! Пока вы сами не усовершенствуете свою страну, не сделаете ее сильной, никто не будет уважать вас. Государство могут спасти только знания. Ведь в Китае не хватает и пушек, и самолетов, и различных специалистов. Если ты не станешь настоящим специалистом, ты не сумеешь ничем помочь своей родине!

Сейчас тебе выдался прекрасный случай: ты приехал за границу, можешь собственными глазами увидеть наши достоинства и недостатки, сравнить их с вашими, а потом спокойно все обдумать. Не нужно поддаваться эмоциям. У англичан тоже есть очевидная слабость – нежелание учиться. Видишь эти жалкие книги Пола? А у моей матери еще хватает ума хвастаться ими перед тобой. С другой стороны, Англию утвердили в мире именно настоящие люди, специалисты и ученые. Один из них открыл средство от холеры, и все человечество им лечится; другой изобрел телефон, и все человечество им пользуется. Люди никогда не будут до конца равными, большинство из них идет за яркими личностями и героями. А китайцы тоже как следует не учатся, они уступают в этом даже англичанам…

Итак, не волнуйся понапрасну, а учись, только учись! Кстати, что ты собираешься изучать? Коммерцию? Прекрасно, но ты должен глубоко проникнуть в нее, чтобы помочь соотечественникам и конкурировать с иностранцами. Что же касается отца, то вы с Ли Цзыжуном обязаны заставить его работать! Я понимаю твои трудности: ты, с одной стороны, хочешь следовать китайскому принципу сыновней почтительности, а с другой – устранить надвигающуюся опасность; но совместить это невозможно. С европейской точки зрения избавиться от опасности важнее, чем твердить о своем почтении к родителям. Я родилась в Китае и чуть-чуть разбираюсь в ваших проблемах. В то же время я англичанка и знаю проблемы Англии, так что могу сравнивать. Если тебя будет что-нибудь мучить, заходи, попробую помочь хотя бы советом!

Честно сказать, мне и самой не очень весело: с родителями я не нахожу общего языка, о брате и говорить нечего. Но у меня есть свои дела, я тоже учусь и практически не чувствую тоски. Две самые приятные вещи в жизни, на мой взгляд, – это получать знания и использовать их…

Кэтрин снова еле заметно улыбнулась.

– Послушай, Ма Вэй, – ласково сказала она. – Я хотела бы усовершенствоваться в китайском. Может быть, мы поможем друг другу? Ты будешь учить меня китайскому, а я тебя – английскому. Но… – Она поправила свои волосы. – Где нам это делать? Я не хочу, чтобы ты часто приходил сюда; откровенно говоря, мать не любит китайцев! У тебя? Но вы…

– У нас даже есть специальный кабинет, – поспешно прервал ее Ма Вэй. – Но мне неудобно заставлять тебя ездить туда-сюда…

– Это пустяки. Я часто хожу заниматься в Британский музей, а он недалеко от вас. Погоди, я еще должна подумать. Да, пусть так и будет, жди от меня вестей!

Говоря об изучении английского, Кэтрин назвала Ма Вэю разные нужные книги и посоветовала, как записаться в библиотеку.

– А теперь пойдем в гостиную, посмотрим, что там происходит!

– Спасибо тебе, сестрица! После этого разговора мне стало гораздо веселее! – тихо сказал Ма Вэй.

Кэтрин не ответила и еле заметно улыбнулась.

5

В гостиной миссис Ивенс и миссис Уэндел сидели, сдвинув головы, и тихо шушукались. Миссис Ивенс положила левую руку себе на колено, а правой рубила воздух перед лицом гостьи, несколько раз чуть не отшибив ей носик. Гостья тоже не оставалась в долгу и, разинув рот, покачивала головой перед миссис Ивенс, как будто собираясь откусить ей руку. О чем шептались дамы, никто не знал.

Господин Ма и пастор Ивенс разговаривали не менее доверительно. Очки пастора уж съехали на кончик носа. Александер сидел на стуле, далеко вытянув ноги и держа потухшую сигару. Глаза его были закрыты, лицо пылало, изо рта вырывался храп. Когда вошли Кэтрин и Ма Вэй, госпожа Ивенс поспешно предложила юноше кофе. Кэтрин села рядом с миссис Уэндел и включилась в их разговор.

Храп Александера становился все громче. Наконец он всхрапнул так оглушительно, что даже проснулся. «Кто меня разбудил?» – спросил он, моргая.

Этот вопрос всех ужасно рассмешил. Госпожа Ивенс смеялась так заразительно, что дрожали ее ватные волосы. Коммерсант тоже кое-что понял и расхохотался, заглушив всех остальных.

– Господин Ма, пойдемте в бар, осушим по рюмочке! – возопил Александер, беря Ма-старшего за плечи. – Пойдем и ты, зятек, ладно?

Пастор толкнул очки к переносице и вопросительно глянул на жену.

– У него еще есть дела! – ответила госпожа Ивенс. – Хватит тебе, братец, господина Ма, только смотри не напои его! Слышал?

Александер подмигнул китайцу и промолчал. Ма-старший, улыбнувшись, встал и сказал сыну:

– Возвращайся домой с миссис Уэндел, а я выпью рюмочку – только одну! Я ведь никогда не пью много.

Поцеловав племянницу, Александер подхватил господина Ма под руку:

– Ну, пошли!

Мистер Ивенс проводил их до крыльца.

– Ты в самом деле не идешь? – спросил Александер.

– Увы, не пускают, – промолвил Ивенс и повернулся к господину Ма: – Скоро увидимся! Я еще хочу обсудить с вами одно дело.

Александер и Ма выбрались на Ланкастерскую улицу и пошли вдоль железной ограды парка. Стояло лето, дни были длинными, и в парке, несмотря на приближающуюся темноту, все еще толпился народ. Листья на деревьях были сплошь зелеными, но цветы на клумбах горели в вечерней заре, как золотые. На берегу пруда росли какие-то мелкие белые цветочки, покрывавшие землю, словно только что выпавший снег; при взгляде на них человеку даже становилось холодно. Сквозь ветви деревьев можно было видеть и воду, над которой летали чайки. Вдали играл военный оркестр, мелькали красные мундиры музыкантов, и звуки оркестра доносились вместе с порывами прохладного ветерка. На небе не было ни облачка, только на западном краю среди листвы пестрела заря – разноцветная, точно шляпки гуляющих девушек.

В гостинице напротив парка были настежь открыты все окна, обрамленные белыми, розовыми, зелеными шторами. Возле них сидели женщины с обнаженными руками и пили чай, любуясь вечерней зарей в парке. Господин Ма тоже залюбовался ею, даже проникся каким-то поэтическим чувством, но стихов все-таки не сложил, ибо отродясь их не писал.

Александер шел только вперед, изредка улыбаясь прохожим. Наконец он добрался до бара, радостно засмеялся и, облизнув губы, увлек за собой господина Ма.

Перед баром хромой музыкант играл на скрипке, прося подаяние. Коммерсант сделал вид, что не заметил его. Другой полунищий – седой старик – протяжно кричал: «Вечерняя газета!.. Вечерняя газета!» Тут Александер смилостивился, купил газету и сунул ее под мышку.

В баре возле стойки толпились мужчины и женщины, держа в руках бокалы, разговаривая и смеясь. Одна беззубая старуха с покрасневшим лицом продиралась сквозь толпу и спрашивала: «Вы не видели моего ребенка?!» Наверное, он куда-то убежал, пока она пьянствовала. Александер с трудом дождался, когда старуха пройдет, и потащил господина Ма в глубь бара.

Здесь, рядом с пианино, сидели несколько стариков. Один из них, прислонившись к стене и закрыв глаза, курил, держа в руке бокал. Полная и высокая женщина с налитыми кровью глазами, мотая головой, бренчала на пианино. Подле нее, тоже с бокалом, стоял рыжий и краснорожий верзила, который, разинув рот с тремя или четырьмя почерневшими зубами, пытался петь какой-то марш. Голос у него был неплохой, но мелодия никак не совпадала с тем, что игралось на пианино.

Увидев господина Ма, женщина вдруг покраснела, затем побледнела и выдавила из себя:

– О боже! Китаеза пришел.

Она снова мотнула головой и, заерзав толстыми ляжками по табуретке, забренчала еще энергичнее. Певший верзила остановился, осушил свой бокал. Все старики, сидящие по углам, не раскрывая глаз, указали на него трубками и разом воскликнули: «Пой, Джордж!» Тот опять выпил, с шумом поставил бокал на столик и запел, по-прежнему никак не согласуясь с тем, что играло пианино.

– Что будешь пить, господин Ма? – спросил Александер.

– Все равно! – ответил тот и скромно сел на стул у стены.

Александер взял вина и, прихлебывая его, начал рассказывать свои китайские истории. Старики по углам раскрыли глаза, поглядели на Ма и тут же закрыли их. Поскольку голос Александера звучал значительно мощнее, чем пение Джорджа, последний обиделся и умолк; толстуха тоже обиделась – все стали слушать коммерсанта. Господин Ма заискивающе посматривал то на одного, то на другого, то на третьего и улыбался, не забывая при этом пить. Джордж, у которого зять был солдатом в Гонконге, приблизился к Александеру, чтобы поведать ему свои впечатления о Китае, но тот работал языком, не переставая и не давая никому ни малейших шансов. В конце концов Джордж пошамкал ртом, пощелкал своими черными зубами и уселся.

– Еще рассказать? – спросил Александер, завершив первую историю.

Господин Ма кивнул.

– А еще? – после второй истории.

Ма кивнул снова…

Английские старики уже ушли на своих заплетающихся ногах; вслед за ними, надев шляпку и покачиваясь, ушла и толстуха. Джордж все еще ждал возможности поделиться своими китайскими впечатлениями, но Александер был неумолим. Разочарованный Джордж поглядел на часы и молча вышел, продолжив свое пение на улице.

К Александеру приблизилась официантка:

– Извините, господа, уже время закрывать!

– Спасибо, девушка! – громыхнул Александер. Он еще не напился, но знал, что по распоряжению правительства бары закрываются в одиннадцать, тут уж ничего не поделаешь. – Пойдем, господин Ма!

Звезд на небе было так много, что они теснились одна к другой. На деревьях по обеим сторонам дороги, шелестя, дрожала листва, раздуваемая прохладным ветром. Мимо проезжали редкие машины; асфальтовая улица под их фарами напоминала сверкающий ледник, который сразу скрывался во тьме, едва машина исчезала. Кругом ни звука – лишь деревья, травы и пряно пахнущие цветы.

Господин Ма, держась за железную ограду, заглянул в парк: у деревьев как будто выросли ноги, они шатались из стороны в сторону, а вокруг деревьев плясали бесчисленные звезды. Ма Цзэжэнь оглянулся, еще крепче ухватился за решетку и протер глаза, но звезды продолжали плясать, как и огни газовых фонарей. Некоторые фонарные столбы, похожие на стебли гаоляна, казались искривленными, точно их согнул ветер.

Голова не слушалась его, она лезла куда-то вперед, таща за собой ноги. Вот он повис в воздухе, словно обезьяна, зацепившаяся за ветку и лакомящаяся персиками. Ноги еще не оторвались от тела, но уже не подчинялись ему, это была настоящая революция! Все прохожие на улице почему-то шли с двойниками. Странно! В мозгу будто закрутили граммофонную пластинку, и она жужжала, жужжала не переставая.

Он все хорошо понимал и радовался, поскольку смотреть на окружающее было очень смешно. Особенно забавно выглядели фонарные столбы. Вволю посмеявшись, Ма отцепил одну руку от ограды и пошарил ею перед собой: «Дом вон там! Ничего, пойдем медленно, не торопясь. Куда спешить? И зачем?.. Алекс, ты куда делся? Он хороший человек! А кто это со мной разговаривает?» Господин Ма пошарил рукой вокруг и наткнулся на собственный нос: «Вот кто, оказывается, со мной говорит!.. Верно, парень?..»

6

Ма Вэй и миссис Уэндел вернулись домой. Вдова чувствовала себя немного усталой, так как слишком долго болтала с миссис Ивенс. В доме не было слышно ни звука, только Наполеон лаял во дворике. Хозяйка, не переодеваясь, ринулась во дворик: Наполеон сидел под кустом роз и, задрав голову, тявкал на звезды. Заслышав шаги хозяйки, он бросился к ней и начал клубком крутиться возле ее ног.

– Хэлло, мое золотце! Один остался? А где же Мэри?

Наполеон подпрыгнул и изо всех сил тявкнул, что означало: «Скорей обними меня! Мэри убежала и забыла обо мне, а я поймал трех больших мух и спугнул черную кошку!»

Миссис Уэндел понесла собачку в гостиную. Там у окна стоял Ма Вэй и смотрел на улицу. При виде хозяйки он тихо сказал:

– Что же это отец не возвращается?

– И Мэри куда-то пропала! – садясь, откликнулась вдова. Болонка радостно прыгала на ее груди. – Наполеон, потише, я устала! Иди поиграй с Ма Вэем! – Она протянула собачку юноше, но та напоследок сумела хвостиком сбросить новую хозяйкину шляпу.

На руках Ма Вэя болонка продолжала бесчинствовать. Тогда он начал чесать ее под подбородком, и собачка заметно успокоилась, уткнула нос в грудь Ма Вэя. Тут юноша обнаружил под ошейником какой-то предмет. Вытащил – оказалось, записка! Наполеон продолжал ждать почесывания и только помахивал хвостиком.

Ма Вэй передал записку хозяйке, та развернула и прочла:

«Мам, ужин я весь испортила, яичницу со сковородки никак не отодрать. А тут пришел Вашингтон и повел меня есть мороженое, так что увидимся позже. Наполеон во дворике, любуется розами старого Ма. Мэри».

Вдова порвала записку, прикрыла ладонью рот и зевнула.

– Миссис Уэндел, вы ложитесь, я подожду их! – предложил Ма Вэй.

– Да, подожди, пожалуйста! Чашечку кофе не хочешь?

– Нет, спасибо.

– Пойдем, Наполеон! – Хозяйка взяла болонку и вышла.

В последнее время Ма Вэй уже нравился ей: во-первых, потому что он был очень вежливым и часто отпускал комплименты, а во-вторых, потому что он не нравился Мэри. Миссис Уэндел была немного строптивой и любила действовать наперекор другим.

Юноша открыл окно и сел у чайного столика, продолжая смотреть на улицу. Услышав чьи-нибудь шаги, он всматривался в темноту особенно внимательно, но все это был не отец. Ма Вэй взял с книжной полки какой-то роман, перелистнул несколько страниц, однако читать не стал и положил книгу на место. Хотел поиграть на пианино, но вспомнил, что уже слишком поздно. Снова вернулся к окну и, нахмурившись, подумал: «Как веселятся сейчас другие молодые люди! Ни о чем не волнуются, спокойно гуляют с девушками, курят, ходят в кино, на футбол, если есть деньги… А я?.. Вынужден смотреть на этого грубого Алекса, на госпожу Ивенс с ее ватными волосами!..»

«Кстати, искренне ли говорила со мной ее дочь? Улыбалась она очень сердечно… Ей тоже невесело, но все-таки лучше, чем мне!» Перед его внутренним взором встала фигура Кэтрин с зачесанными назад волосами, с еле заметной улыбкой, и ему стало легче. Он задумался над чем-то и в то же время не решался думать, лишь покраснел. «Мэри, конечно… но она красива! С кем она ушла сегодня? Этот парень сейчас наверняка смотрит на нее, а может быть, и целует ее алые губки!» Ма Вэй нахмурился и стукнул себя кулаком по колену. В окно влетел порыв прохладного ветра, юноша встал и глубоко вздохнул.

Издалека послышался гул машины, сердце Ма Вэя подпрыгнуло. Через минуту автомобиль уже подкатил к крыльцу, кто-то из приехавших сказал: «Вот здесь!» Это был голос Мэри! Дверца открылась, но из нее вышла не Мэри, а полисмен! Он кивнул подбежавшему Ма Вэю, и тут только из машины вылезла Мэри – бледная, с округленными глазами, со шляпкой в руках, но все же не очень всполошенная. Она указала внутрь:

– Там твой отец!

– Умер, что ли?! – Ма Вэй бросился к машине. Он решил, что отца сбили насмерть или, по крайней мере, ранили. Горло у него перехватило, губы задрожали.

– Бери его за ноги, понесем! – спокойно сказал полисмен.

Только теперь юноша осмелился внимательно рассмотреть отца. Господин Ма лежал на заднем сиденье, скрючившись и неестественно свесив ноги. Одна его рука покоилась на груди, другая – на сиденье. На лбу виднелся синяк, на носу и глазах – следы крови, но рот, казалось, улыбался.

– Отец, отец! – схватил его за руку Ма Вэй. Рука была холодная, тоже со следами крови, но почему-то потная.

– Бери же его, он жив, ничего страшного! – усмехнулся полисмен.

Юноша пощупал губы отца: действительно, дыхание есть, и усы слегка шевелятся. Заметно успокоившись, он взглянул на полисмена и покраснел. Вместе с полисменом и шофером они потащили пьяного господина Ма, голова которого болталась во все стороны, точно собираясь отделиться от тела. В горле у старика что-то хрипело. Его втащили на третий этаж, положили на кровать, и тут, с новым хрипом, из его рта показалась белая слюна.

Мэри, уже порозовевшая, принесла кувшин холодной воды и полбутылки бренди. Ма Вэй взял все это, но девушка, поправив себе волосы, отобрала у него кувшин со словами:

– Я напою его, а ты заплати за такси!

Ма Вэй пощупал у себя в кармане – всего несколько медяков. Тогда он полез в карман отца, открыл кошелек, который, слава богу, оказался на месте, и дал шоферу фунт. Тот радостно заулыбался, бегом спустился вниз и уехал.

В уголке кошелька юноша обнаружил что-то твердое – наверное, кольцо с бриллиантом, однако разглядывать не стал, а засунул кошелек под отцовский матрац. Затем он стал благодарить полисмена, поднес ему коробку манильских сигар, но тот взял только одну, положил в карман и, пощупав голову господина Ма, сказал:

– Ничего страшного, просто перепил немного! – Он окинул взглядом комнату и медленно пошел к выходу. – До свиданья!

Тем временем Мэри влила в господина Ма немного воды, а подоспевший Ма Вэй расстегнул ему пуговицы на рубашке. Потом он повернулся к девушке:

– Пожалуйста, не рассказывайте о случившемся вашей матушке! Хотя бы сегодня…

– Ладно, не скажу! – Лицо ее из порозовевшего уже стало обычным.

– Как вы его обнаружили?

Мэри погляделась в зеркало.

– Я ходила с Вашингтоном в Гайд-парк и вдруг на обратном пути наступила на что-то мягкое. Испугалась ужасно, даже подпрыгнула! Смотрю – это твой отец. Лежит на земле и барахтается, как крокодил. Я осталась присматривать за ним, а Вашингтон нашел полисмена и такси. Полисмен хотел отвезти господина Ма в больницу, но Вашингтон сказал, что твой отец просто пьян и лучше отвезти его домой. Видишь, как здорово все получилось! Но я ужасно испугалась, даже губы дрожали…

– Мисс Уэндел, я не знаю, как благодарить вас! Когда увидите Вашингтона, поблагодарите и его за меня! – В душе Ма Вэй ненавидел своего соперника, но иначе сказать не мог.

– Ладно. Пойду спать! – Мэри снова поглядела на господина Ма и сказала уже в дверях: – Дай ему еще воды.

Миссис Уэндел, слышавшая шум наверху, спросила, когда дочь спустилась:

– Что там произошло, Мэри?

– Ничего, мы вернулись поздно. А где Наполеон?

– Да уж, конечно, не во дворе!

– Ха-ха! Ладно, до завтра, мам!

7

Раздев отца, Ма Вэй укутал его одеялом. Господин Ма приоткрыл глаза и тут же снова закрыл их, пошамкав губами, но веки его еще дрожали, как будто не в силах вынести свет лампы. Юноша сел у его кровати и, убедившись, что отец способен двигаться, немного успокоился. «Этот Вашингтон каждый день с ней ходит! – снова нахмурился он. – Но, с другой стороны, они выручили отца. Сегодня Мэри вела себя совсем неплохо; может, сердце у нее не такое уж жестокое? А отец здорово сплоховал! Что, если бы на него машина наехала? Чертов Александер! Завтра же пойду к Ивенсам!»

Пока его мысли скакали, рука отца шевельнулась под одеялом, как будто он хотел повернуться. Затем господин Ма открыл рот и пробормотал:

– Больше не буду пить, сынок!

Голова его скользнула по подушке, и он снова умолк, но часа в три ночи проснулся. Вынул из-под одеяла руку и пощупал синяк на лбу, который уже превратился в шишку размером с утиное яйцо. В груди словно разожгли охапку хвороста, в глотке тоже жгло, как в давно не чищенной печной трубе. Руку саднило, особенно большой палец, голова, казалось, висела в пустоте и болталась из стороны в сторону, язык прилип к гортани, точно высохшая деревянная затычка. Ма-старший разинул рот, вдохнул прохладного воздуха, и стало чуть полегче, но вся горечь изнутри ударила в глотку, как будто в ней застрял терпкий финик.

– Ма Вэй, дай попить! Где ты?

Юноша в это время дремал на стуле, его мозг витал где-то далеко-далеко. Услышав возглас отца, он клюнул носом, вздернул голову и открыл глаза. Лампа все еще горела.

– Тебе лучше, отец?

Господин Ма снова закрыл глаза и пощупал грудь:

– Пить хочется!

Ма Вэй дал ему стакан воды, но отец, увидев ее, покачал головой:

– Нет, чаю!

– Где же сейчас кипятка взять?

Господин Ма долго молчал, хотел перетерпеть, но в горле слишком жгло, и он не выдержал:

– Ладно, вода тоже сойдет!

Он разом выпил всю воду, потом облизнул губы и уронил голову на подушку. Через некоторое время старший Ма снова попросил пить, еще и еще, пока лишняя вода не начала выливаться у него через нос.

– Ма Вэй, я не умру? – тихо спросил он. – Дай мне зеркальце!

Посмотревшись в зеркальце, он удовлетворенно кивнул: все было более или менее ничего, только глаза мутные. На белках красные прожилки, а под ними что-то желтое. Шишка на лбу – это пустяки, легкая рана, но глаза!

– Так я не умру, сынок?

– Отчего же тут умирать? – Ма Вэй хотел добавить еще что-то, однако постеснялся.

Господин Ма отложил зеркальце, потом опять взял, поглядел на язык. Он все еще не мог решить, ждет его смерть или нет.

– Сынок, когда я вернулся? – Ма Цзэжэнь смутно помнил Александера, бар, парк, но не мог вспомнить, как он добрался из парка до дома.

– Поздно. Мисс Уэндел привезла тебя на машине.

– А! – откликнулся господин Ма. В душе он немного раскаивался, но не видел необходимости открыто признать свою неправоту, тем более перед собственным сыном. Это молодые должны вести себя скромно, а старики могут и побеситься, даже крепко выпить. Ведь он пока еще не умер, значит… При этой мысли от сердца у него отлегло, и он великодушно произнес:

– Ты можешь идти спать, я, наверное, выживу.

– Но я не устал! – возразил Ма Вэй.

– Иди, иди! – На самом деле господин Ма был рад, что сын не хочет уходить, однако ему захотелось подчеркнуть не только «сыновнюю почтительность», но и «отцовское милосердие»[7].

Юноша еще плотнее укрыл отца одеялом и, завернувшись в плед, сел в кресло. Ма-старший снова задремал, потом все-таки проснулся от боли. О голове и большом пальце нечего и говорить, но страшно, что болели и ноги, и локти, даже позвоночник. Господин Ма ощупал всего себя: кажется, кости не сломаны, других ран тоже нет, а болит! Он не хотел стонать, чтобы не волновать сына, но без этого было невозможно. С другой стороны, стонать пересохшей глоткой очень неинтересно. Обычно, когда у него побаливала голова, Ма Цзэжэнь стонал мелодично, будто стихи декламировал, а сегодня не то, не до мелодий!

Он тихо скулил, размышляя о проблеме смерти: «Когда люди умирают, они всегда стонут. Если и не умрут, то, по крайней мере, насладятся, а то живешь-живешь целую жизнь без всяких удовольствий, это уж совсем несправедливо… В следующий раз нельзя пить так много, это просто опасно! Но почему, собственно, не выпить с хорошим человеком? Это же общение! Главное – не помереть, и тогда все нормально…» Устроив голову на подушке поудобнее, он снова уснул.

Подули розовые губы солнца, принеся ветерок с капельками росы. Лондон снова поднимался. Толкали свои тележки продавцы молока и зелени, шли вперевалку рабочие с трубками в зубах. Цветы на заднем дворике миссис Уэндел обзавелись новыми лепестками, Наполеон тщательно обнюхал их и заодно поймал двух еще не совсем проснувшихся мух.

Звуки, доносившиеся с улицы, разбудили господина Ма. Внутри у него по-прежнему жгло, во рту было нестерпимо сухо, язык напоминал подошву от только что купленных туфель. В желудке пусто, но зато грудь чем-то забита, без конца позывает к рвоте. Утиное яйцо на лбу уже не такое большое, однако все еще болит.

При мысли о своих страданиях господин Ма заметно успокоился: кто не пожалеет больного? Даже Ли Цзыжуну придется считаться с этим. Когда детишки едят немытые яблоки, их часто поколачивают, но стоит им заболеть, как все улаживается, потому что больного бить неудобно. Его не только не бьют, но и угощают конфетами, другими лакомствами. А старикам сам Бог велел болеть, их тогда жалеют еще больше. Правильно, он болен! И господин Ма застонал уже довольно мелодично.

Сын вытер ему лицо горячим мокрым полотенцем, спросил, что он хочет съесть, но Ма-старший только покачал головой. Умереть он не умер, однако почти смертельно болен, а разве больной может разговаривать? Нет, надо молчать.

Миссис Уэндел, уже узнавшая о похождениях господина Ма, и сердилась и смеялась в душе, но, поднявшись наверх, напустила на себя участливый вид. Подойдя к кровати, спросила, что он хочет съесть или выпить; Ма-старший снова покачал головой. Вдова хотела вызвать врача, но больной замотал головой еще активнее.

Мэри, позавтракав, тоже пришла.

– Я думаю, вам сегодня опять стоит выпить! – пошутила она.

Господин Ма чуть не расхохотался, но вовремя вспомнил, что он болен, а больному смеяться не полагается, поэтому он простонал:

– Ох, мисс Уэндел, доставил я вам вчера хлопот! Когда выздоровею, обязательно куплю вам новую шляпку…

– Хорошо, только не забудьте! – усмехнулась Мэри и убежала.

Миссис Уэндел все-таки принесла завтрак. Ма-старший выпил лишь чай, но и он произвел немалый переполох в его пищеварительном тракте.

Ма Вэй отправился к Ли Цзыжуну, чтобы тот пораньше пришел в лавку. Вдова спустилась вниз по своим делам, а господину Ма для компании принесла Наполеона. Болонка вспрыгнула на кровать, обнюхала больного с головы до ног и тихо вылакала молоко, от которого отказался Ма-старший.

Когда Ма Вэй вернулся и услышал, что отец все стонет, он тоже предложил вызвать врача, но господин Ма держался неколебимо:

– К чему этот врач? Я постону, и мне полегчает!

Хозяйка принесла из садика охапку роз и других цветов и поставила их в вазу перед кроватью. Услышав запах, Ма-старший возрадовался и, продолжая стонать, заговорил с Наполеоном:

– Ты вот посмотри и понюхай! Разве на свете есть что-нибудь более прекрасное, чем цветы? Ни ты, ни я не знаем. Когда цветы распускаются, они благоухают, а потом лепестки опадают, и все кончается. Такова и человеческая жизнь, и ваша, собачья. Никто не знает, для чего она!.. Ох, только бы не умереть! Как ты думаешь, я умру?

Наполеон ничего не ответил, только масляными глазками смотрел на кусочек сахара на тарелке, однако схватить его не решался.

Вечером пришел Ли Цзыжун, принеся больному гроздь бананов и корзину слив. Господин Ма боялся, что приказчик начнет поучать его, и застонал особенно усердно. Но Ли Цзыжун ничего не сказал, лишь долго шептался с Ма Вэем в кабинете.

Пришел и Александер, неизвестно откуда узнавший, что Ма заболел. Он торжественно преподнес больному бутылку бренди.

– Ну что ж вы, господин Ма, выпили сущую каплю и свалились на улице? Ладно, вот вам подкрепление! – Он поставил бутылку на столик, вынул манильскую сигару и мигом закоптил всю комнату.

– Я много не пью! – Ма перестал стонать и через силу улыбнулся. – Никогда много не пил, впервые попробовал, вот и свалился. Но в следующий раз мы еще посмотрим, кто кого перепьет!

– Ничего, полисмены на улицах есть! – захохотал Александер.

Наполеон, привлеченный этим смехом, тихонечко подбежал, тщательно обнюхал толстые каблуки Александера, но не осмелился погрызть их, хотя точно знал, что каблуки эти очень вкусны.

8

Погода в Лондоне меняется не сильно, но быстро. Стоит небу посереть, как на голых руках девушек от холодного ветра вскакивают пупырышки, а старики и старухи начинают наперебой чихать и простужаться. Пастор Ивенс никогда не отставал в этом отношении. Посидев в парке под деревом, он вскоре почувствовал, что в носу у него щиплет, и вовсю зачихал. Сразу вернулся домой, лег в кровать, и жена дала ему чая с лимоном, а заодно положила под одеяло грелку. Но он продолжал чихать все громче и сильнее, так что его нос давно бы взорвался, если б не был достаточно прочен.

Пастор никогда не задевал свою жену, только во время болезни. Узнав, что господин Ма так опозорился, он был очень недоволен. А тут еще сам простудился – это усилило его агрессивность. «С таким трудом перевез сюда китайского прихожанина, а этот Александер напоил его до полного неприличия! Мы едва успеваем обращать туземцев в истинную веру, а он их тут же развращает! Вместо мудрых изречений из Библии накачивает людей винищем! Ап-чхи! Если бы он не напоил старого Ма, и я бы не простудился – ведь я поджидал их в парке. Ап-чхи! Все он, ее братец! Придется объясниться с ней как следует, чтобы он не смел совращать правоверных христиан. Она не должна больше приглашать его… Ап-чхи! Первым делом ее проучим!»

Он уже приоткрыл одеяло, чтобы пойти с ней поругаться, как в окно влетел порыв холодного ветра. «Ап-чхи! Нет уж, жизнь дороже, завтра поговорим! Но, когда поправлюсь немного, наверное, храбрость исчезнет? Это трудно сказать». Опыт подсказывал Ивенсу, что он только дважды или трижды одерживал верх над женой, и каждый раз – во время своей болезни. Тогда жена говорила: «Ладно, замолчи, ты прав, устраивает? Я не могу скандалить с больным!» И он торжествовал, гремя в победные барабаны. А после болезни что будет? Если жена врубит сплеча, плохо дело! Но на сей раз не поскандалить с ней невозможно, никак невозможно… «Я крестил этого старого Ма, а ее братец его спаивает! Что она может мне возразить? К тому же Кэтрин наверняка будет на моей стороне. Пол обычно поддерживает мать, но он сейчас в отъезде, ха-ха! Конечно, ради китайца не стоило бы идти на скандал, однако иначе не ублаготворить Бога! Да и Ма Вэй может предъявить мне претензии: эти молодые желтолицые черти поумнее старых, дьявол бы их побрал! Или миссис Уэндел будет недовольна… Да, без скандала не обойдешься. К тому же мне всегда был противен этот Александер!»

Ивенс прижал ноги к грелке, тепло приятно потекло по ступням, он закрыл глаза и вскоре заснул. Ночью он неожиданно проснулся: за окном шумел противный дождь, в форточку дул холодный ветер, от которого нос пастора основательно замерз. Ивенс сунул голову под одеяло, размышляя, как завтра будет ругаться с женой, и захлопал глазами. Нет, лучше не думать об этом, а то сердце все больше размягчается, с таким не победишь! На улице залаяла собака… Что это она лает? Явно не к добру!

Наутро дочь принесла ему завтрак. Пастор сначала хотел отказаться, но запах яичницы с ветчиной был слишком соблазнителен. «Ладно, поем! К тому же английские завтраки, как известно, самые вкусные в мире… Отречься от завтрака – значит лишиться своей национальной специфики. Съем, и притом все целиком!»

После завтрака Ивенс снова приободрился и решил ринуться в бой – иначе зачем он поглощал этот завтрак? Когда Кэтрин спросила его, не хочет ли он чего-нибудь еще, он ответил вопросом на вопрос:

– Твоя мать дома?

– Да, на кухне, а зачем она тебе? – промолвила девушка, забирая поднос с посудой. Она еще не успела причесаться, и волосы причудливо падали на ее белоснежную шею.

– Ее брат, твой милейший дядюшка, напоил вдрызг Ма-старшего! – Ивенс завертел глазами, потому что был без очков и не знал, куда направить свои зрачки.

Кэтрин, усмехнувшись, ничего не сказала.

– Я кровью своего сердца учил Ма вечным истинам, а Александер одним движением все испортил!

Девушка снова усмехнулась – вернее, лишь шевельнула губами, но улыбка получилась вполне отчетливой и очень красивой.

– Ты поддержишь меня, Кэт?

Кэтрин поставила поднос и, сев на край постели, ласково похлопала отца по руке:

– Конечно, поддержу! Я всегда тебя поддерживаю. Но зачем тебе ссориться с мамой? Потом увидишь дядю Алекса и скажешь ему все, что считаешь нужным.

– Меня он не послушает, он вечно смеется надо мной! – Ивенс взгрустнул при мысли о том, какая тяжкая миссия ему сегодня предстоит. – Нет, это мама должна поговорить с ним, а если я с ней не поскандалю, она с ним не заговорит! – Он наконец сформулировал свое главное опасение.

Видя, как дрожит у отца голова, как заострился его нос, Кэтрин поняла, что он действительно очень волнуется, и успокаивающим тоном сказала:

– Выздоровей сначала, а через день-два все уладишь!

– Нет, я не могу ждать! – Он знал, что после выздоровления у него уже не хватит смелости, и в то же время опасался, что это поймет дочь, поэтому быстро добавил: – Я не боюсь ее! Я глава семьи! Это мой дом!

– Я поговорю с ней, верь мне. Ладно?

Ивенс промолчал, лишь смахнул со рта остатки яичницы. Если бы его рот был поменьше, пастор был бы похож на только что вылупившегося цыпленка.

– Не хочешь еще чаю? – спросила Кэтрин, забирая поднос.

– Нет. Поговори со своей матерью. Ладно. – Пастор чувствовал, что немного заикается, но для больного это сойдет. – Итак, поговори с ней!

– Ладно, иду! – с улыбкой кивнула девушка и вышла.

– Иди, иди! Если у тебя разговор не получится, я сам за это возьмусь! – уже после ее ухода бормотал Ивенс, как бы заводя себя. – Ох, забыл сказать Кэтрин, чтобы принесла мне трубку! – Он приподнялся и поглядел, нет ли трубки где-нибудь рядом. – Впрочем, у меня еще есть сигара, которую в тот злополучный день дал мне Александер! О, как вспомню это имя, так злость берет!

После обеда, когда мать и дочь обсуждали происшествие с господином Ма, вернулся Пол. Это был двадцатипятилетний парень, еще выше матери, с редкими, аккуратно зачесанными белокурыми волосами. Его желтые глаза постоянно рыскали по сторонам, но необязательно что-нибудь видели. На нем были голубая куртка, широкие фланелевые брюки, рубашка с отложным воротником и желто-красный галстук. Руки вечно засунуты в карманы, как будто приросли к ним. Во рту – небольшая трубочка, давно погасшая.

Войдя, он вынул из кармана одну руку, взял в нее трубку и поцеловался с матерью и сестрой.

– Пол, ты что собираешься делать в ближайшие дни? – спросила миссис Ивенс. Ее сухое лицо даже порозовело от радостного возбуждения: Пол был ее любимчиком.

– Да все то же! – процедил парень и, усевшись, вернул трубку в рот, а руки – в карманы.

Госпожа Ивенс еще больше возбудилась: все-таки он настоящий мужчина, это чувствуется в каждом его слове! В последние дни он вместе с несколькими сверстниками жил в палатке на природе, так что об этом действительно нечего долго говорить. Все то же.

– Мама, ты потолкуй, пожалуйста, с отцом, он ведь болен и волнуется! – сказала Кэтрин, как бы завершая их предыдущий разговор.

– А что такое? – тоном судьи спросил Пол.

– Господин Ма напился! – ответила за Кэтрин мать.

– А к нам это какое имеет отношение? – сморщил нос юноша.

– Я пригласила его с сыном на обед, а он с дядей Алексом отправился потом в бар, – продолжала мать, поглядывая на Кэтрин.

– Ну и скажи отцу, что больше не будешь их звать. Невелика честь таскать к себе домой китаез!

– Нет, Пол, не говори так! Мы настоящие христиане и должны любить ближних. Это твой дядя повел Ма пропустить рюмочку…

– И напились?

– Алекс нет, а Ма свалился на улице.

– Я знаю, что дядя Алекс силен, люблю этого старика! – Пол снова вытащил изо рта потухшую трубку и, понюхав ее, обратился к сестре: – Кэт, ты что, хочешь помочь китайцам свалить все на нашего дядю? Не обращай на них внимания, это же азиаты! Помнишь, как в детстве мы бросали им в головы глиняные шарики? Они даже визжали от боли!

– Нет, не помню, – холодно ответила Кэтрин.

Тут дверь распахнулась, и перед ними, словно привидение, предстал мистер Ивенс в длинном халате.

– Скорей возвращайся к себе, – вскочила его жена. – Чуть лучше стало, а он уже бродит!

Пастор взглянул на сына.

– Хэлло, старый друг! – вскричал Пол. – Ты снова простудился? Ну-ка, ложись скорее! Давай, я тебя отведу! – Он бросил трубку и чуть не волоком потащил отца наверх.

В результате Ивенс не только не излил своего гнева, но еще больше рассердился, ибо сын фактически унизил его перед родными. Лежа в постели и куря манильскую сигару Александера, пастор вовсю ругал шурина.

9

Когда городская жизнь развивается до английского уровня, время начинает исчисляться на вес золота. Потратил попусту четверть часа – все равно что потерял золотую крупинку. Только люди, обладающие горами золота и серебра, могут бездумно танцевать, ходить по театрам, пировать, приглашать гостей, болтать, распространять слухи, охотиться, плавать, болеть, а все остальные, простые люди, вынуждены соразмерять каждый свой шаг со временем. За спиной их вечно занятого суматошного общества всегда стоит жесткий и неумолимый предмет – часы! Экономика, зависящая от времени, значительно сократила живые связи людей между собой, сделав письма и телефоны подлинными благоценностями цивилизации. Если у миссис Уайт умер муж, то миссис Блак чаще всего не приходит к ней с соболезнованием, а ограничивается письмом – занята! Миссис Уайт звонит ей по телефону, благодарит, и все.

Господин Ма недоумевал, зачем почтальон приходит в их дом раз по пять в день: откуда столько писем? Почти каждый вечер миссис Уэндел, взяв перо и нахмурив брови, тоже писала письма, но кому? О чем писать? Он удивлялся и в то же время немного ревновал, потому что за письменным столом хозяйка выглядела очень красивой. Жаль, что она не ему пишет! Все иностранные женщины какие-то дикие… Ма-старший не мог сказать, влюбился ли он в нее, но каждый раз, когда она писала письма другим, его сердце ныло.

С тех пор как отец и сын поселились у нее, вдове действительно приходилось писать больше, чем прежде, потому что в дом, где жили китайцы, неудобно было приглашать ни родственников, ни друзей. «Разве можно кого-нибудь посадить за один стол с желтолицыми? А кормить китайцев отдельно – слишком хлопотно. Им самим-то, может быть, и ничего, но за что же мне такое наказание? Ладно, напишу друзьям письма, передам приветы, и все будут довольны!»

Кстати, раза два она приглашала к себе гостей, но никто не приходил. Причина проскальзывала между строк ответных писем: «Не хотим мы сидеть рядом с китайцами!» Конечно, прямо об этом не говорилось, но она ведь не дура, сама кое-что видит. Вот почему, сочиняя очередное письмо, вдова почти каждый раз думала: «Пожалуй, права была дочь, не следовало сдавать квартиру азиатам! Мэри от этого не очень страдает – целыми днями носится всюду со своими приятелями, а я обрекла себя на полное одиночество: ни людей позвать, ни в гости сходить. Ради двух китайцев лишиться общества и всяких развлечений?» Она невольно роняла слезы, но понимала, что выгнать квартирантов нет оснований, китайцы ни в чем не виноваты, даже платят больше других. И она, нахмурив брови, продолжала писать дипломатические письма.

Перед завтраком Мэри вытащила из почтового ящика два конверта. В одном был счет за газ, в другом – письмо из деревни.

– Мам, тетя Дороти прислала ответ! Посмотри!

Миссис Уэндел как раз в это время готовила завтрак и, не имея возможности оторваться, попросила дочь прочесть вслух. Мэри открыла конверт ножичком:

Дорогая Сьюзен!

Спасибо за письмо, но я снова заболела и не смогу приехать в Лондон, извини! Говорят, у вас живут два китайца, это правда?

Девушка бросила письмо на стол:

– Ты посмотри, мам, она не приедет! Чувствуешь почему?

– Приедет она или нет, а мы с тобой отправимся отдыхать! – Миссис Уэндел в сердцах вылила яйца на сковородку, и кипящее масло брызнуло ей на руку. – О, проклятье!

Приготовив завтрак, она положила порцию господина Ма на поднос и понесла наверх. Тот давно уже оправился от своего опьянения, даже шишка зажила, но вел себя с предельной осторожностью. Утром вставал не раньше одиннадцати, завтракал только в постели.

Едва миссис Уэндел вышла из дверей кухни, как на нее радостно налетел Наполеон, вернувшийся со дворика. Вдова испугалась от неожиданности, ноги у нее обмякли, и она присела на порожек. Поднос немедленно перевернулся, яичница оказалась на ковре, а бутерброды стукнули Наполеона по носу. Собачка посмотрела на хозяйку, понюхала бутерброды, поняла, что она сделала что-то не то, и, поджав хвост, снова отправилась во дворик.

– Что с тобой, мам? – поспешно подняла вдову Мэри. – Что случилось?

Миссис Уэндел побледнела, потом покраснела, на носу выступил холодный пот, губы и руки задрожали. Она тупо смотрела на еду, валявшуюся на полу, и не произносила ни звука. Дочь, тоже побледнев, перевела мать на стул, велела ей спокойно сидеть, а сама начала собирать все с пола. Тарелки из-за ковра не разбились, только у молочника ручка откололась.

– Мам, что с тобой? – повторила Мэри.

Вдова покраснела еще больше, как будто разом вспомнив все свои жизненные горести. Губы вдруг перестали дрожать, она ощутила неодолимую потребность выговориться:

– Мэри, я не могу больше! Такая жизнь не по мне… Все деньги, деньги, деньги – всегда и во всем! Твой отец надорвался ради денег, я работала ради них же, да еще страдала… Сейчас вынуждена прислуживать китайцам, а друзья меня презирают! Неужели умные люди не могут чего-нибудь придумать, отменить эти проклятые деньги? Получается, что без денег в жизни нет никаких радостей…

Произнеся это, миссис Уэндел немного успокоилась, но слезы хлынули у нее потоком. Мэри не знала, что делать, только утирала ей глаза платочком:

– Не надо им прислуживать, мам, скажи, чтоб они съехали!

– А на что жить?

– Можно другим квартиру сдать.

– Они меньше платить будут!

Мэри не очень понимала, что произошло, но увидев, что у матери уже нет слез, начала вытирать собственные глаза. После долгого молчания вдова поднялась:

– Завтракай, Мэри, а я пойду к Наполеону…

– Мам, ты почему все-таки упала?

– Наполеон неожиданно бросился на меня и испугал.

Девушка позвала Ма Вэя завтракать. Видя выражение ее лица, он не решился заговорить: просто отнес отцу часть того, что приготовили для него.

После завтрака Мэри ушла во дворик к матери. Та стояла с Наполеоном в руках у куста роз. Солнце уже позолотило все цветы; шевеля листьями, дул легкий ветерок, и во дворике было удивительно свежо. На одуванчиках у стены облетали пушинки, похожие на крохотных старичков; они медленно поднимались в воздух вслед за ветром. Наполеон одним глазом следил за своей хозяйкой, а другим – за седыми «старичками», но от стыда не смел лаять.

– Ну как, мам, тебе лучше?

– Да. Иди по своим делам! Наверное, уже много времени? – Лицо миссис Уэндел не было таким красным, как недавно, но все-таки горело под солнечными лучами, потому что здесь она успела снова поплакать. Даже у болонки глаза, казалось, были влажными. Завидев Мэри, она вильнула хвостиком.

– Наполеон, ты хоть чувствуешь себя виноватым перед мамой? – спросила девушка. – Кто ее напугал и свалил?

Миссис Уэндел слегка улыбнулась:

– Иди на работу, Мэри, уже поздно!

– До свидания, мама! До свидания, Наполеон! Мам, ты все-таки должна поесть!

Видя, что хозяйка засмеялась, Наполеон наконец решился дважды пролаять, как бы прощаясь с Мэри.

10

После ухода дочери миссис Уэндел с Наполеоном вернулась на кухню, вскипятила чайник, сварила одно яйцо, но еда не шла в горло, и она отнесла остаток яйца болонке. Хотела убрать в доме, но почему-то было лень. Она посмотрела в окно: погода все такая же ясная. Может быть, прогуляться в парке? Услышав про парк, Наполеон навострил уши; у него даже слюнки потекли. Вдова переоделась, почистила туфли и надела шляпу. Ей не терпелось выйти на улицу, но англичане любят солидность, и показаться на людях, не переодевшись, она не могла, какое бы настроение у нее ни было. К тому же она все-таки женщина…

Конечно, она не воплощение красоты, однако тоже должна наряжаться. Эти молодые девицы, включая Мэри, не понимают, что такое красота: юбки у них до неприличия короткие, шляпки – крохотные, как яичная скорлупа. Но времена меняются, никого не вразумишь! А если бы она сама все еще была молодой? Тоже, наверное, носила бы короткие юбки и крохотные шляпки. Ведь что женщины носят, то мужчины и любят. Мужчины! Хорошо бы сейчас пожаловаться одному из них… Может быть, господину Ма? Фу, он же китаец! Кстати, встал он уже или нет? Надо бы пойти посмотреть. Да нет, бог с ним…

– Наполеон, ну-ка иди сюда, я тебя причешу! Где ты снова вымазался?

Собачка, высунув язык, позволила привести себя в порядок, а потом задней ногой начала чесать под подбородком, как будто там были вши. Впрочем, может, они и в самом деле там были.

Выйдя на улицу, вдова села в автобус и заплатила медяк до Риджентс-парка. Она поднялась на второй этаж автобуса, где дул теплый свежий ветерок. Наполеон прильнул к перилам и пытался зубами ухватить свисающие зеленые листочки тополей, но ему никак не удавалось это сделать, потому что автобус шел слишком быстро.

Риджентс-парк благоухал цветами: темно-красные георгины, крупные голубые колокольчики, белые и желтые хризантемы – все улыбались под солнечным светом и, казалось, кричали: «Мы – посланцы природы! Мы – душа лета!» Листья на деревьях тихо шевелились и оставляли на песчаных дорожках подвижные узоры. На белых руках девушек, сидевших на скамьях, тоже мелькали зелено-золотые узоры. Найдя свободное место, вдова отпустила Наполеона, а сама принялась вдыхать запах цветов и трав, наслаждаться солнечными лучами, пробивавшимися сквозь листву.

На сердце миссис Уэндел стало спокойнее, но в голове по-прежнему стоял туман, вспоминались всякие странные вещи. Неожиданно ветер приподнял ее юбку, солнечный свет брызнул на ноги, и она вся покрылась испариной. Поспешно поправив юбку, вдова покраснела. Двадцать лет назад она бывала с мужем здесь, сидела на лавке, слушала далекий львиный рев, доносящийся из зоопарка! Сколько времени прошло с тех пор, а она так и не ходила больше в зоопарк. Когда Мэри была маленькой, он нес дочку на руках, а миссис Уэндел шла с какой-нибудь едой, и они вместе кормили обезьян. «Как было тогда весело! И цветы, пожалуй, пахли лучше, чем сейчас. Все-таки жизнь – жестокая штука и все время меняется к худшему. Прислуживать китайцам – подобное и во сне не могло присниться!

Пора возвращаться, размышлять бессмысленно. Надо жить, вот и все. Может быть, я постарела? Нет, богатые женщины и после пятидесяти выглядят как цветы! Мэри не понимает этого, но если она выйдет замуж, я останусь совсем одна, еще более одинокой!» Птица на дереве что-то крикнула, и вдове показалось, будто та произнесла: «Одинокая, одинокая!» «Да, пора возвращаться и посмотреть на господина Ма. Что это я все время думаю о нем? Странная все-таки вещь – отношения мужчины и женщины. Он китаец, люди смеются надо мной, но почему я должна обращать внимание на то, что говорят другие?» Пролетел воробей, едва не коснувшись ее шляпы. «Бедные птицы, целыми днями вынуждены летать в поисках пищи! А где же Наполеон? Его не видно…»

– Наполеон! – вскочила вдова, озираясь по сторонам. – Ты не видел Наполеона? – спросила она мальчишку, что-то собиравшего под деревом в баночку.

– Это француз, что ли? – разинул рот мальчик.

– Нет, моя болонка! – усмехнулась миссис Уэндел.

Мальчишка покачал головой и снова присел на корточки.

Вдова беспокойно отправилась в глубь парка, заглянула и в клумбы, и за деревья, но собачки нигде не было. Не на шутку испугавшись, миссис Уэндел забыла обо всем другом – лишь бы отыскать Наполеона. Она побежала к задним воротам парка, оглядела обе стороны реки, опять тщетно. На реке плавали в лодках мужчины и женщины. Они посмеивались при виде ее старомодной шляпы, однако вдове не было дела до того, смеются над ней или нет, она продолжала осматривать берега. Чуть не плача, ковыляя на подгибающихся ногах, миссис Уэндел вдруг бессильно села на траву, люди снова засмеялись, но она и не ждала от них сочувствия. Пусть смотрят, ведь она все-таки не голая! Где же Наполеон? Под мостом возле ивы плескались два лебедя с целым выводком маленьких лебедят; в поднятых ими волнах колебалось отражение моста в воде. У моста важно, как бронзовое изваяние, стоял полисмен. «Надо его спросить!» – подумала вдова и уже хотела подойти, как из-за спины послышался возглас:

– Миссис Уэндел!

Это был Ма Вэй с Наполеоном на руках!

– Боже, Ма Вэй, это ты? Где ты его нашел? – Вдова поспешно забрала собачку и покрыла ее поцелуями. – Как ты здесь оказался? Садись, отдохни вместе с нами!

Она так обрадовалась, что снова все забыла, даже то, что Ма Вэй – китаец.

– Я смотрел, как ребятишки ловят рыбу, и вдруг что-то ткнулось мне в ноги. Гляжу – Наполеон!

– Ах ты, маленькая дрянь, нехорошее золотце, заставил свою мамочку волноваться! Ну-ка, поблагодари Ма Вэя!

Наполеон дважды тявкнул. Продолжая крепко держать его, миссис Уэндел взглянула на реку, и все показалось вдруг красивым: и лодки, и фигуры мужчин и женщин, и лебеди с лебедятами.

– Ты грести умеешь, Ма Вэй?

Юноша покачал головой.

– Жаль, гребля – прекрасный спорт! А плавать?

– Немного умею, – улыбнулся Ма Вэй и, сев рядом, стал любоваться тем, как плавают лебеди.

– За последнее время ты что-то похудел.

– Да, вы же понимаете, из-за отца…

– Понимаю, – поддакнула вдова, неожиданно ощутив в себе новый прилив сочувствия. – Вы на отдых собираетесь куда-нибудь поехать?

– Нет, – снова замялся юноша и подумал: «Знаешь ли ты, что я люблю твою дочь?»

Опять подошел мальчишка, что-то собиравший под деревом, увидел, что миссис Уэндел держит собачку и, утирая рот, спросил:

– Это и есть Наполеон, девушка?

Вдова усмехнулась от такого вольного обращения. Между тем, мальчишка продолжал:

– А почему ты сидишь с китайцем?

– Он нашел мне собачку! – все еще улыбаясь, промолвила миссис Уэндел.

– Подумаешь! – сказал мальчишка и умолк. Потом отбежал к дереву, подобрал сук, хотел бросить, но увидел вдалеке полисмена и раздумал.

– Не обращай на него внимания, Ма Вэй, он ведь еще ребенок!

– А я и не обращаю.

«Мне вы уже не противны! – чуть не сорвалось с языка миссис Уэндел. – Ведь вы хорошо себя ведете… Пусть другие смеются над вами, а я не буду!» Она снова взглянула на реку и сказала:

– Со следующей недели у Мэри начинается отпуск, мы хотим уехать на несколько дней. Вам придется питаться вне дома, ничего?

– Конечно, ничего. А Мэри едет вместе с вами? – спросил юноша, выдергивая из земли травинку.

– Да. Вообще-то я хотела найти женщину, которая бы вам готовила…

– Но никто не хочет прислуживать азиатам? – усмехнулся Ма Вэй.

Миссис Уэндел кивнула, поразившись его догадливости. С точки зрения англичан, только французы иногда бывают умнее их, а все остальные – набитые дураки. Лишь англичане мыслят по-настоящему правильно и могут понять друг друга, а если их понимает кто-то третий, это не просто удивительно, а крайне удивительно. Видя сообразительность юноши, вдова решила заодно проверить, есть ли у него чувство прекрасного:

– Как ты думаешь, Ма Вэй, у кого шляпы красивее – у меня или у Мэри?

– У обеих.

– Ты все-таки не ответил на мой вопрос.

– У вас.

– А когда увидишь Мэри, скажешь, что у нее?

– Нет, правда, миссис Уэндел, у вас обеих шляпы очень красивы! И отец так же говорит…

– Ах вот оно что! – Вдова сняла шляпу и отряхнула ее платочком.

– Мне пора идти. – Ма Вэй посмотрел на часы. – Сейчас к нам должна прийти мисс Ивенс заниматься со мной. Вы не идете?

– Иду! – решительно ответила миссис Уэндел и подумала: «Пусть смеются, что я иду с азиатом, мне все равно!»

11

В последнее время Ма Вэй зачастил в Риджентс-парк с книгой в руках, находил тихий уголок и читал. Иногда он прочитывал всего несколько строк, а остальное время бесцельно листал страницы, даже не понимая, что он делает. Или бросал книгу на траву и ударял себя кулаком по голове: «Ты для чего сюда приехал? Учиться!!» Он ненавидел себя за никчемность, но все было напрасно – буквы не лезли в голову.

Он не мог не только читать, но и есть, пить, разговаривать с людьми. Почему? Все из-за Мэри. Лишь видя ее, он чувствовал себя хорошо. Так это и называется любовью? Ма Вэй краснел, ему жгло скулы. Только бы отец не заметил, да и другие тоже, не исключая Ли Цзыжуна! Но эти проклятые красные пятна на скулах все время пылают, их невозможно не заметить!

Каждый день он видел Мэри дважды – за завтраком и за ужином. Сколько часов проходило между этими мгновениями? Он не мог сосчитать. Порою еще до ужина он стоял в дверях и ждал, когда она вернется с работы. Но зачем было ждать? Все равно она только кивнет, иногда улыбнется, а иногда и нет. Пойти в ее шляпный магазин? Неудобно. Ма Вэй крутился по улице, надеясь случайно встретить ее и пригласить куда-нибудь, хотя отлично знал, что она сейчас в магазине и ждать на улице бесполезно. А вдруг? Он заглядывал в разные лавки, в автобусы… Вдруг она там? Завидев похожий силуэт, он радостно подпрыгивал, забегал вперед – нет, не она! Иногда он долго следовал за какой-нибудь девушкой, наступая прохожим на ноги, не успевая извиняться, и вновь его ждало фиаско. Да, одета она была точно так же, но лицо совсем другое… Надо продолжать поиски!

Во время дождя он тоже выходил. А вдруг ее раньше отпустят с работы? «Ты совсем свихнулся, Ма Вэй! Когда это отпускали с работы по случаю дождя? Ничего, все равно дома не усидеть, выйду!» Зонтика он не брал, ненавидел зонтик – тот заслоняет лица прохожих. Шляпа тоже мешала, с нее лило, и он мог не заметить Мэри.

Вот, это уж точно она! Идет по той стороне улицы. Его сердце отчаянно прыгало, ноги болтались в штанинах. Догнать ее! Но что ей сказать? Пригласить на обед? Сейчас три часа, она уже наверняка пообедала. Пригласить на чай? Слишком рано. «А вдруг у нее важное дело, и я оторву ее. Вдруг она просто не обратит на меня внимания, а прохожие будут глазеть. Вдруг она рассердится и больше никогда не захочет разговаривать со мной?» Он уже почти догонял ее, но тут храбрость его покидала. Он останавливался, следил за ней глазами и, наверное, расплакался бы, если б не находился на улице.

Почему он такой робкий, такой нерешительный? Сердце было пусто, он не знал, как относиться к себе. Ненавидеть? Избить самого себя? Пожалеть? Все это от него не зависело, только от нее. Она завладела его сердцем! Может быть, попытаться просто забыть ее, не видеться с ней? Ведь на свете много девушек, зачем обязательно любить ее? Каждый раз, когда Мэри густо накрашивает губы, она так уродлива! К тому же она англичанка; совершенно незачем влюбляться в иностранку. «В будущем я непременно вернусь на родину, но разве я смогу взять с собой Мэри? Конечно, нет. Значит, все, надо забросить ее за облака, на девятое небо! Но она почему-то возвращается. Нет, это не она, это ее образ. Ямочки на щеках шевелятся, губы дрожат, чуть обнажая белые зубки, золотые волосы колышутся, словно весенние волны под солнечным светом, – все так естественно и красиво. Ни о чем так не хочется думать и говорить, как о Мэри!

Если бы я мог обнять ее, я бы жизнь отдал за это! Однажды в кино, в темном зале, я взял ее за руку – она оказалась такой мягкой! Мэри, похоже, не имела ничего против: может быть, иностранки вообще ведут себя свободнее, чем китаянки, а может, она не совсем равнодушна ко мне… Иначе почему она стала спасать моего отца? Выходит, у меня есть надежда? Но этот проклятый Вашингтон! Он наверняка трогал ее не только за руки, но и… Ненавижу его! Если бы она была китаянкой, я непременно сказал бы ей: “Я люблю тебя!” Но ты уверен, что смог бы вести себя так смело с китаянкой? Эх, Ма Вэй, Ма Вэй, никчемный ты человек! И думать не смей о Мэри, лучше учись как следует! А то и отец у тебя бестолковый, и ты такой же, как жить будешь? Нет, мне пока не до будущего, у меня теперь сердце болит, хоть помирай!..»

Перед ним текла река, летали птички, колыхались цветы под ветром. Все это, возможно, было красивее, чем Мэри, но человек есть человек, он сделан из плоти, да и любовь не только духовное чувство, подавлять ее бесполезно. Он совсем забыл, что сегодня к нему придет заниматься Кэтрин! Да, это очень важно, не учиться нельзя.

Когда он вернулся вместе с миссис Уэндел и Наполеоном, Кэтрин уже стояла на ступеньках. На ней были голубая кофта, хорошо сочетающаяся с ней желтая юбка и голубая соломенная шляпка с розовым цветком. Девушка стояла, склонив голову, и спокойно рассматривала собственную тень. «А ведь она тоже красива!» – подумал Ма Вэй.

– Как поживаете, мисс Ивенс? Входите, пожалуйста! – поздоровалась с ней за руку вдова.

– Извините, мисс Ивенс! Вы давно ждете? – спросил Ма Вэй.

– Нет, только что пришла, – улыбнулась Кэтрин.

– Поднимайтесь наверх, я не хочу мешать вашим занятиям! – промолвила хозяйка и, взяв Наполеона, направилась в гостиную.

– Еще увидимся, миссис Уэндел! – ответила девушка, вешая шляпу на вешалку и поправляя волосы.

Господин Ма, собиравшийся идти обедать, встретил Кэтрин на лестнице.

– Здравствуйте, мисс Ивенс! Как поживают ваши батюшка, матушка, брат? – Ма-старший никогда никого не забывал перечислить.

– Спасибо, все хорошо, а вы? Я слышала, мой дядя натворил с вами дел…

– Ничего, ничего! – зачастил господин Ма, как будто радуясь. – Это я сам виноват. Он добра мне хотел, вот и пригласил по-братски. Хи-хи-хи!

Кэтрин посторонилась, чтобы дать ему пройти:

– Ради бога, не теряйте на нас времени, мы с Ма Вэем должны заниматься.

– Тогда я вас покидаю, покидаю! Хи-хи-хи! – Господин Ма спустился немного и повернулся к сыну: – После обеда я пойду в лавку. – Эти слова он произнес совсем тихо, боясь, что Кэтрин услышит. «Пойти в лавку» было не бог весть какой честью; вот «пойти в департамент» – дело другое.

В кабинете Кэтрин уселась и вынула журнал:

– Ма Вэй, давай полчаса ты меня поучишь, а потом я тебя полчаса. Вот из этого журнала я перевела кусок на китайский. Сейчас я буду читать, а ты меня поправляй, хорошо?

Юноша открыл окно, солнечный свет упал прямо на ее волосы, и они заблестели, точно нимб над головой Богородицы. Взяв стул, Ма Вэй сел рядом с Кэтрин – так, чтобы не заслонять ее от солнечных лучей. «Какие у нее красивые волосы, даже лучше, чем у Мэри! Но Мэри, неизвестно почему, все равно желаннее ее. Наверное, у Мэри красота внутренняя, а у Кэтрин – внешняя», – думал он и тут только сообразил, что еще не ответил на ее вопрос:

– Хорошо, а что ты мне советуешь читать?

– Лучше всего прозу, например Уэллса. Ты мне будешь читать до тех пор, пока я буду понимать на слух, а как только споткнешься, я тебя поправлю. Так ты выработаешь верное произношение. А незнакомые слова выписывай заранее, я тебе буду подсказывать их наиболее подходящие значения. Годится? Если у тебя есть другие идеи, тем лучше!

– Нет-нет, меня это вполне устраивает. Только я еще без книги. Давай сегодня я тебя поучу, а в следующий раз – ты меня.

– Ладно, тогда полчаса за мной! – усмехнулась девушка.

– Мама, ты купила себе новую шляпу? – воскликнула Мэри, едва войдя в дом и увидев шляпку Кэтрин.

– Откуда ты это взяла? – удивилась мать.

– Вот же! – Мэри указала на вешалку. В ее голубых глазах светилась безграничная зависть.

– Это не моя, а мисс Ивенс.

– Ой, мам, я тоже должна купить такую! А зачем она пришла? Только мне не нравится этот розовый цветок! – Мэри нашла в шляпке недостаток специально для того, чтобы уменьшить свою зависть, которая часто ходит рука об руку с ревностью.

– А почему ты сегодня вернулась так рано?

– Я очень волновалась после того, как ты утром упала, вот и отпросилась пораньше. Сейчас ты хорошо себя чувствуешь? Мам, мне нужна такая шляпка! В нашем магазине не продают соломенных… Где же Кэтрин ее купила? – Мэри никак не могла оторваться взором от шляпки. Своей голубизной та действительно очень гармонировала с ее голубыми глазами.

– Ты обедала?

– Нет, только съела миндальное пирожное и выпила чашечку кофе – так к тебе торопилась!

– Мне лучше, иди по своим делам. Спасибо.

– А зачем пришла Кэтрин?

– Учиться у Ма Вэя китайскому.

– Пожалуй, я тоже буду у него учиться! – Мэри снова бросила взгляд на голубую шляпку.

Тут с лестницы спустились Кэтрин и Ма Вэй. Кэтрин поприветствовала вдову и ее дочь – очень естественно, без всякого жеманства. Потом, улыбаясь, сказала:

– Мэри, ты сегодня прекрасно выглядишь!

– Ты тоже прекрасно выглядишь в этой шляпке! – кисло ответила Мэри.

– Правда?

Мэри промолчала, но про себя подумала: «Притворяется, будто сама не чувствует!»

– До свидания, миссис Уэндел, до свидания, Мэри! – произнесла Кэтрин и кивнула Ма Вэю. Но Мэри вышла вместе с ней, бросив на прощание:

– Вечером увидимся, мам!

Юноша стоял на крыльце и смотрел им вслед. Казалось, между этими девушками не было абсолютно ничего общего, кроме пола. Кэтрин держалась очень прямо, поля ее шляпки слегка покачивались, а Мэри была вся устремлена вперед, но скована своей короткой юбкой. Ма Вэй засунул руки в карманы и, нахмурившись, поднялся наверх. Уже наступило время обеда, однако есть не хотелось. Вернее, хотелось, но что-то этому мешало…

– Мам, в магазине на Оксфордской есть такие шляпки. Может быть, купим себе по одной? – говорила Мэри, сидя в кухне с Наполеоном на руках.

– У нас нет таких денег. Передай мне сахарницу! – с некоторым раздражением сказала вдова, у которой от кухонного жара раскраснелся носик. – Мы же еще собираемся ехать на отдых? Если купим себе по шляпке, ехать не на что будет! Такая стоит по меньшей мере два фунта. – Она высыпала в салат целую ложку сахара. – Смотри, ты меня разбередила, и я сахару пересыпала!

– Без новых шляпок нельзя отправляться в путешествие! – с полной убежденностью вскричала Мэри и до боли стиснула лапы Наполеона. Болонка не решилась тявкнуть, но в душе подумала: «Когда вы чего-нибудь не можете купить, вы кого угодно убить готовы! Хорошо собакам – у нас нет шляпных проблем…»

– Оставим сейчас эту тему, Мэри. И не сжимай так сильно собачку!

Господин Ма вернулся к самому ужину. Обедал он в китайском ресторане, а потом отправился в лавку и важно выкурил там несколько трубок. Сначала он хотел заново переставить весь товар, но вспомнил, что совсем недавно занимался этим, и решил не утруждать себя. «В то же время совсем ничего не делать неудобно, дай-ка посмотрю счета! Так, за последние два месяца заработали сорок фунтов, но из них пятнадцать пришлось выплатить… Ну что тут интересного? Приход, расход – вот и вся торговля. Разве прибыль может быть постоянной?»

После ужина, когда Мэри собиралась продолжить обсуждение шляпной проблемы, Ма-старший неожиданно протянул ей конвертик:

– Это вам, мисс Уэндел.

– Ой, два фунта. За что, господин Ма?

– Я ведь задолжал вам шляпку, не так ли?

– Ура, мама, все разрешилось!

12

После своего позора с выпивкой господин Ма старался быть особенно хорошим. Утром он пошел во дворик поливать цветы, ловить жуков, подрезать траву. При этом он мурлыкал какую-то молитву и был похож на средневекового отшельника, наслаждающегося природой. На душе у него было удивительно спокойно: вокруг жужжали пчелки, но он их не отгонял – пусть себе жужжат, они ведь не мешают, лишь бы не жалили. «Два фунта Мэри – это немало, но что делать, если девочке так хочется! Может быть, и ее матери купить шляпку? Нет, в прошлом месяце мы потеряли пятнадцать фунтов, это не шутки, надо экономить. С другой стороны, и человеческие отношения – вещь важная. Когда я болел, миссис Уэндел немало поволновалась, хорошо бы ее отблагодарить… Ладно, в следующем месяце так и сделаем; тогда, наверное, уже не придется выкладывать пятнадцать фунтов! Ма Вэй в последнее время похудел, отчего бы это? Парень молодой, ему нужно много есть, а он на это внимания не обращает… И еще надо сходить в лавку, а то этот Ли Цзыжун все время ворчит – с утра до вечера. Вот я и схожу, послушаю, о чем это он ворчит. О, уже десять, пора идти! Нет, еще минутку, возьму-ка я парочку горшков с цветами, поставлю в лавке – то-то красиво будет! Если Ли Цзыжун начнет ворчать, что я поздно пришел, скажу, будто цветы пересаживал. А те плохонькие хризантемы все-таки принялись, растут – и недурно растут! Правильно, их и возьму… Хризантемы в антикварной лавке – это очень изысканно. На их фоне Ли Цзыжун будет выглядеть еще вульгарнее!»

На дальние расстояния господин Ма по-прежнему брал такси, а на ближние ходил пешком, ни за что не садясь ни в автобус, ни в трамвай. Иногда он побаивался даже такси, потому что умереть в Лондоне ему совсем не улыбалось: движение на улицах страшное, того и гляди машина на что-нибудь налетит. К тому же в Пекине, если ты едешь в автомобиле, полицейские задерживают ради тебя и людей, и повозки, так что летишь с ветерком, как настоящий чиновник, а здесь полисмен протянет руку и разом останавливает все движение: будь ты хоть премьер-министром, и то не проедешь! Что эти заморские черти понимают в отношениях низших с высшими?

Неся два горшка с хризантемами и раздувая усы, Ма-старший продирался сквозь толпу. Мать честная, откуда столько людей? И все толкаются, спешат, будто на пожар. Нет, не умеют англичане вести себя спокойно, никакой солидности!

Когда он добрался до лавки, в его ушах еще стоял уличный шум. «Помилуй, Господи, разреши мне вернуться на родину, а то я не выдержу такой суматошной жизни!» Немного успокоившись, он поставил горшки с цветами на окно, подкрутил усы и долго смотрел на хризантемы. Да, у этой один листок желтоват, надо его отщипнуть, а то все впечатление портит…

– Господин Ма! – вышел из конторки Ли Цзыжун, снова с грязными руками и закатанными рукавами; казалось, этот малый не имел никакого представления о приличиях. – Надо бы что-то придумать! В прошлом месяце мы почти не получили дохода, в этом – продали всего несколько вещей, а я не могу попусту получать жалованье! Если у вас есть какой-то выход, я готов помогать вам; если нет – я лучше другое место найду и вам хоть несколько фунтов сберегу. Все равно дел здесь немного, так что вы с Ма Вэем вполне справитесь. Конечно, я не уверен, что найду другую работу, поэтому прошу дать мне две недели на поиски. Сейчас мы с вами толкуем откровенно, с глазу на глаз, так что скажите мне все честно, без церемоний!

Ли Цзыжун говорил решительно и в то же время мягко, это видел даже господин Ма, но его по-прежнему коробила вульгарность приказчика. Сняв очки, он начал протирать их платочком и долго молчал.

– Вы не спешите, подумайте как следует, тогда и известите меня о своем решении. Хорошо? – промолвил Ли Цзыжун, понимая, что торопить хозяина бесполезно, лучше дать ему немного времени. Понимал он и то, что от хозяйских размышлений не будет никакого толку, но, по крайней мере, не придется мозолить друг другу глаза.

Господин Ма кивнул, еще немного потер очки и надел их:

– Вот что, приказчик Ли! Если ты считаешь, что тебе мало платят, мы можем увеличить жалованье.

– Дорогой хозяин, я вовсе не прибавку себе выпрашиваю! Я не знаю, как вам объяснить… – Ли Цзыжун отчаянно зачесал в голове и начал немного заикаться. – Поглядите в глаза реальности! Я множество раз говорил вам, что мы должны что-то придумать, а вы не реагировали. Сейчас наша торговля становится убыточной, вы опять не понимаете. Посмотрите, наш сосед в прошлом месяце заработал несколько сот фунтов на продаже монгольских и маньчжурских книг, а мы…

– Кому нужны эти варварские книги, кто их покупает? – Ма-старший решил, что Ли Цзыжун не просто вульгарен, а слегка сошел с ума. Анекдот, в антикварной лавке торговать книгами! – Если тебе жалованья мало, мы подумаем. Главное – сохранить лицо!

Выражения «сохранить лицо» и «потерять лицо» употребляются китайцами очень часто. Когда господин Ма жил в Пекине и одалживал у кого-нибудь один юань, он потом непременно должен был пригласить своего кредитора выпить, иначе потерял бы лицо. Если китайский генерал получал подкрепление из Японии, ему обязательно приходилось драться с другим китайским генералом – лицо! Министр, знавший, что его подчиненный мерзавец, не мог его уволить – лицо! Весь Китай сидит, скорчившись, под тенью этого «лица»; лишь было бы оно, а все остальное не важно. И вообще, поведение китайцев напоминает детскую игру в жмурки: главное – схватить кого-нибудь, а кого именно – не имеет значения.

Господин Ма находился в большом затруднении. Факт был предельно прост: его торговля становится убыточной, надо что-то делать. Но он, как типичный китаец, не желал думать в этом направлении: так размышляют только иностранные черти и Ли Цзыжун – этот желтолицый заморский черт! «Торговля становится убыточной? Ну и бог с ней! Если бы я не приехал в Англию, то сейчас, наверное, был бы чиновником на родине. Денег много трачу? Так деньги мои, никому до них дела нет!» Он с силой покрутил свои усики и продолжал размышлять: «Да, я не разбираюсь в торговле, но благородный человек и не обязан в ней разбираться! Давить на меня, шантажировать? Думаешь, если ты начитался всяких дурацких книг, ты поймешь меня, почтенного господина Ма?» Он возмущенно сверкнул глазами. «А сейчас еще хочешь заставить меня торговать монгольскими и маньчжурскими книгами? Воображаешь, что заморские черти хотят учиться у кочевников, как подковывать лошадей? У нас сейчас уже не монгольская и не маньчжурская династия, а Китайская республика! И еще хочешь без зазрения совести отказаться от работы у меня? Разве с тобой здесь плохо обращаются?!»

Чем дольше он думал, тем больше отдалялся от действительности и тем больше ему казалось, что его доводы совершенно неоспоримы. Ведь он был типичным китайцем, а Ли Цзыжун – всего лишь желтолицым заморским чертом.

– Вот что, приказчик Ли! – произнес он, вставая, таким резким тоном, что Ли Цзыжун вздрогнул. – Раз ты не хочешь работать, когда тебе прибавляют жалованье, уходи, сейчас же уходи!

Он рассмеялся победоносным смехом – совсем как Чжугэ Лян[8] на сцене; сразу почувствовал, что ему не следовало так грубо обращаться с приказчиком, но слова уже сказаны и раскаиваться бесполезно. Ли Цзыжун в это время чистил бронзовый чайник. Услышав хозяина, он медленно поставил чайник на место, долго молчал, а потом улыбнулся:

– Господин Ма, мы явно не понимаем друг друга, поэтому не нужно больше лишних слов. Я не могу сейчас же уйти и специально просил у вас две недели – это было бы только по-человечески. Да и по закону, потому что с самого начала договорился с вашим братом: если кто-нибудь из нас надумает расстаться друг с другом, то предупреждает за две недели. Ладно, пусть этот срок начинается с сегодняшнего дня, благодарю вас!

Он снова взял бронзовый чайник. Господин Ма покраснел, злобно взглянул на его спину и вышел из лавки, бормоча:

– Ну и бессовестный малый! Хозяин гонит его, а он еще требует какие-то две недели! Ладно, подавись этими двумя неделями, я здесь больше не появлюсь, и так лицо потерял! Работать вместе с тобой хотя бы один день? Ни за что! Правильно, дам ему жалованье за две недели, и пусть немедленно выкатывается. Даром дам, неужели не уйдет? Должно же быть какое-то самолюбие у человека, должен он понять, что не нужен здесь. А то протянет эти две недели, потом еще две – думает, я дурак? Нет, с такими людьми невозможно общаться, никакого представления о приличиях… Завтра же уеду с Ма Вэем на родину, незачем ему тут учиться. Вы посмотрите на этого бессовестного Ли Цзыжуна: его гонят, а он рассуждает о законе, о человечности… Мерзавец! Человек без собственного лица! И я ничего не могу сделать… Пойду лучше в китайский ресторан, съем супа с лапшой! Еще думать об этом Ли Цзыжуне, нервы на него тратить…

13

– Старина Ли, ты что, поругался с моим отцом? – беспокойно спросил Ма Вэй, входя в лавку.

– Как я могу с ним ругаться? – улыбнулся Ли Цзыжун.

– Послушай, старина, – напрягся юноша, так что у него даже лицо одеревенело и губы задрожали. – Не нужно с ним скандалить! Ты же знаешь его характер, почему со мной сначала не поговорил? Да, ты немало помогаешь нам, но не надо поучать старика. Как бы то ни было, а он прожил больше нас обоих на двадцать с лишним лет. Это наше старшее поколение!

Ли Цзыжун недоуменно почесал в затылке и прыснул:

– Что с тобой, старина?

– Ничего. Я просто говорю, чтобы ты не поучал моего отца!

– Ох! – Ли Цзыжун хотел рассердиться, но сдержал себя. – Ты обедал?

– Да.

– Тогда присмотри за лавкой, а я перекушу чего-нибудь и вернусь. Хорошо?

Ма Вэй кивнул. Ли Цзыжун надел шляпу и вышел. Минут через десять в лавке появился благообразный старик англичанин с густыми бровями и добрыми глазами.

– Молодой человек, вы – сын господина Ма? – приветливо спросил он, наклонив набок голову.

– Да, сэр! – через силу улыбнулся Ма Вэй.

– Я сразу догадался, у вас глаза похожие. – Старик огляделся: – А где же господин Ли?

– Вышел поесть, скоро вернется. Вы хотите что-нибудь посмотреть? Я готов служить вам! – сказал Ма Вэй, подумав: «Я тоже могу торговать, не только Ли Цзыжун!»

– Не беспокойтесь, я сам посмотрю! – улыбнулся старик, заложил одну руку за спину, другую засунул в карман и принялся разглядывать вещи на полках.

Ма Вэй растерянно смотрел на его спину: прислуживать себе не дает, а попусту стоять возле него вроде бы неудобно. Изредка, когда посетитель оглядывался, юноша натянуто улыбался, но старик не обращал на него ни малейшего внимания.

Пришедший был невысок, но солиден, широк в плечах, чуть сгорблен – наверное, из-за возраста. Волосы снежно-белые, зачесанные назад. На лице бакенбарды, очень красиво прикрывающие рот; нос небольшой, глаза глубоко посаженные, всегда готовые помочь рту улыбнуться. Одет он был изысканно – в темно-серый шерстяной костюм с серым галстуком и тонкой золотой заколкой. Твердый воротничок очень высокий, при каждом наклоне головы прячущийся в седой бороде. Старик был без шляпы, в огромных туфлях, явно номера на два больше, чем нога. Ходил он немного шаркая, но на брюках с аккуратной стрелкой не было видно ни единой лишней складки.

– Послушайте, молодой человек, эта керамика вряд ли подлинная? – Старик снял с полки глиняный горшочек и, поставив на руку, другой рукой начал осторожно поглаживать его, как девушка свои волосы. Глаза его были блаженно полузакрыты.

Ма Вэй поспешно подошел, взглянул на горшочек, но ничего вразумительного сказать не мог.

– А, вы не знаете? Ничего страшного, я подожду господина Ли! – Посетитель шевельнул губами под седой бородой и обеими руками поставил горшочек на место. – Где же ваш батюшка? Давно не видел его! – Не дожидаясь ответа, он продолжал: – Ваш отец хороший человек, но не очень умеет торговать, да, не очень… А вы учитесь в Англии? Что же вы изучаете? А, вот и мистер Ли! Здравствуйте!

– О, здравствуйте, лорд Саймон! Уже дней пять, как не видел вас! – Ли Цзыжун, весь сияя улыбкой, пожал старику руку.

Лорд поморгал и тоже засмеялся.

– Что вы сегодня хотите посмотреть, лорд Саймон? Вы уже изучили исинский чайник, который купили в прошлый раз?

– Изучил, изучил! Если у вас есть дешевая гуандунская керамика, все равно что, я хотел бы тоже ее приобрести: гуандунскую керамику я еще не исследовал. Меня устраивает любая вещь, но обязательно подлинная! – Старик указал на тот горшочек: – Это не подделка?

– Неужели я посмею обманывать вас? – Улыбающееся лицо Ли Цзыжуна начало походить на пампушку в сахаре. – Смотрите, глазурь слишком тонкая, цвет недостаточно глубок, наверняка не из Гуандуна. Но сделан не позднее, чем в начале Мин![9] Лорд Саймон, вы знаете больше меня, так что поглядите и оцените сами! Господин Ма, дайте, пожалуйста, лорду стул!

– Не нужно, не нужно, в своей лаборатории я целыми днями стою, так что привык! Спасибо! – Он снова взял горшочек и принялся его внимательно рассматривать. – Да, вы правы, цвет недостаточно глубок, верно… Но я все-таки беру эту вещь. Сколько она стоит?

– Назовите сами, лорд Саймон! – потер руки Ли Цзыжун, как заправский купец.

Старик перевернул горшочек, поглядел на цену на донышке и, сощурившись, сказал:

– Я возьму за полцены, не возражаете?

– Конечно, лорд Саймон. Отнести вам домой?

– Да, после шести я уже наверняка буду дома, так что мы с вами поужинаем. Хорошо?

– Спасибо, к шести я непременно явлюсь. А гуандунскую керамику принести?

– Разумеется, если есть. Мне хорошая не нужна, только для анализа, вы знаете…

– Знаю, знаю! У нас сейчас всего два комплекта чайничков с чашками, не очень хорошие, но зато подлинные. Итак, гуандунскую керамику доставить вам в лабораторию, а горшочек – в кабинет, верно?

«Все-то этот пройдоха знает!» – подумал Ма Вэй.

– Верно, господин Ли, вы все точно говорите.

– И в кабинет отнести тихо, чтобы ваша супруга не заметила, правильно, лорд Саймон?

Старик засмеялся в голос:

– Ой, ой, даже мои домашние дела вам известны! – Он вынул шелковый платок и вытер глаза. – Да, ученый не должен жениться, это слишком хлопотно, слишком! Моя жена хороший человек, но все равно мешает работе. А уж если ученый одновременно и коллекционер, тогда совсем плохо. Леди Саймон любит драгоценности, а я покупаю старые горшки и разбитые черепки. Ох, женщина остается женщиной, так что горшочек пронесите в кабинет тихонько, там мы с вами и поедим. Я еще хочу спросить у вас несколько иероглифов, а то недавно купил китайскую бронзовую шкатулку, на ней надпись, и я не могу прочитать. Как всегда, шиллинг за три иероглифа, хорошо?

– А форма письма не древнейшая? – все так же сияя улыбкой, спросил Ли Цзыжун, как будто хотел развеселить не только покупателя, но и весь мир.

– Нет-нет, я знаю, что вы боитесь древнейших форм. Ну ладно, вечером увидимся. – Лорд обернулся и похлопал Ма Вэя по плечу: – А вы еще не сказали мне, что изучаете.

– Торговлю, коммерцию, лорд Саймон!

– Это хорошо! У китайцев талант к торговле, есть и необходимое терпение, только с современными навыками слабовато. Ничего, овладеете! Смотрите, учитесь хорошенько, за девушками попусту не бегайте! Правильно? – Старик поморгал глазами, хотел рассмеяться, но только шевельнул губами под седой бородой.

– Правильно, – покраснел Ма Вэй.

– А где же ваша шляпа, лорд Саймон? – спросил Ли Цзыжун, открывая дверь и сгибаясь в поклоне.

– В машине оставил. Итак, вечером увидимся, господин Ли!

После ухода старика Ли Цзыжун уложил горшочек и два чайных сервиза в вату и, начав заворачивать, сказал Ма Вэю:

– Это очень ценный покупатель. Собирает керамику и бронзу, их у него в кабинете втрое больше, чем у нас. Раньше он был профессором химии Лондонского университета, сейчас в отставке, но продолжает исследовать химический состав керамики. Очень интересный старик! Дорогие вещи покупает для коллекции, дешевые – для химического анализа. Ему уже за семьдесят, а сколько энергии! Послушай, старина, выпиши два счета и вложи в каждый сверток…

Юноша подчинился, а Ли Цзыжун продолжал:

– Ты чего это сегодня налетел на меня? Вряд ли хотел со мной поссориться, тебя, наверное, что-то мучает, вот ты и решил сорвать на мне злобу, правильно? Должно быть, любовь? Я давно вижу, что ты ходишь красный, насупленный, молчаливый, ешь плохо, осталось только шею намылить – и в петлю! – Он захохотал и продекламировал:

– А у тебя какая?

– Неразделенная, – буркнул Ма Вэй, но на самом деле ему полегчало от этого короткого объяснения, потому что до сих пор даже поговорить было не с кем. И впрямь хоть в петлю!

– Кто же твоя избранница? Мисс Уэндел?

– Да.

– Не буду ничего советовать тебе, старина, но если когда-нибудь я влюблюсь в женщину, которая станет играть мной, я попросту перережу себе глотку. Вот так! – Ли Цзыжун провел по горлу указательным пальцем. – Единственное, что хочу сказать: когда ты думаешь о ней, задумывайся одновременно и о том, считает ли она тебя человеком. Полагаю, ты способен дать точный ответ. А если она не уважает тебя, то о какой любви может идти речь? В общем, охладись немного! Это лучшее «мороженое» собственного изготовления, которое я могу тебе предложить, лучшее лекарство от неразделенной любви. Никто из английских девушек не способен полюбить китайца, потому что мы сейчас во всем мире только материал для анекдотов! Литераторы ругают китайцев, так как это безопасно; ученые – за то, что китайцы ничем не могут им помочь; обычные люди – поскольку считают, что у нас слишком много недостатков. Вот если бы мы могли побить Англию, Германию или Францию, нас бы сразу зауважали. А еще лучше создать такое государство, в котором бы царил мир, жили настоящие люди, процветали науки, к примеру та же химия. Если мы не добьемся этого, то не получим ничего, в том числе и чужих женщин. Я однажды видел мисс Уэндел. Не берусь судить, красива ли она, добра ли, но уверен, что она не способна оценить тебя! Она обыкновенная девушка, как раз из тех, что презирают нас, почему же она должна отличаться от своих товарок и полюбить китайца?

– А я не уверен, что она не способна на это! – опустив голову, промолвил Ма Вэй.

– Почему?

– Потому что она ходила со мной в кино и выручила моего отца.

– В кино она ходила с тобой точно так же, как и с другими могла бы пойти! Ты ведь знаешь, что иностранные девушки ведут себя свободнее, чем китаянки, тут объяснений не требуется. Что же касается помощи твоему отцу, то многие люди доставили бы его домой, увидев, как он ползает по земле. Это наши соотечественники, обнаружив человека в беде, держатся от него подальше, потому как мы воспитаны в духе индивидуализма. А иностранцы в таких случаях нередко бросаются на помощь – будь пострадавший хоть белым, хоть черным, хоть зеленым! Обычно они презирают черных или зеленых, но в минуту опасности способны не обращать внимания на цвет его кожи. Мисс Уэндел помогала господину Ма не потому, что он твой отец, а потому, что у нее такие представления о морали. Мы считаем, что если человек лежит на земле, то и пусть лежит, а иностранцы думают иначе. У них мораль общественная, коллективная, и в этом нам не мешает у них поучиться! Недавно я читал в газете, как в Шанхае упала на улице старушка. Китайцы только стояли и смотрели на это, пока ее не поднял иностранный солдат. И после такого они не будут смеяться над нами? Но я ушел слишком далеко в сторону. Не обманывай себя и не думай, что если она пожимает тебе руку, то значит, способна тебя полюбить! Очень ей это нужно! Ешь лучше мое «мороженое» и не валяй дурака!

Ма Вэй молчал, обхватив голову руками.

– Старина, мы сегодня с твоим отцом объяснились и скоро расстанемся.

– Знаю. Но ты не должен уходить, а то наше дело развалится!

– Я не могу не уйти. Кстати, это сэкономит вам больше десяти фунтов в месяц.

– Кто же будет здесь торговать? – вскинул голову Ма Вэй. – Вот сегодня лорд Саймон спросил меня о горшке, а я ничего не смог ответить ему.

– Это нетрудно, старина. Прочитаешь несколько английских книг и многое поймешь. Я ведь тоже стал разбираться в антиквариате только благодаря книгам! Иностранцы все на свете исследуют и обо всем книги пишут, в том числе и о китайском фарфоре, бронзе и прочем. А нам ведь много не нужно – в основном чтобы на их же вопросы отвечать! Успокойся, я буду помогать тебе и после своего ухода, мы же с тобой друзья!

– А куда ты пойдешь работать?

– Еще не знаю, это зависит от случая. Хорошо, что я недавно премию получил, пятьдесят фунтов, на несколько месяцев хватит! – засмеялся Ли Цзыжун. – Дело в том, что журналу «Эйша мэгэзин» понадобилась статья о современном положении китайских рабочих. Я целый месяц корпел над ней, и, представь себе, она выиграла на конкурсе! Верно говорят, что небо не даст птичке умереть. С пятьюдесятью фунтами я не пропаду! Конечно, работу искать придется, и это будет нелегко, но я убежден, что трудолюбивый человек с голоду не помрет! Так что выше голову, старина, гляди веселей!

Ли Цзыжун с силой хлопнул Ма Вэя по плечу. Тот, качнувшись, ответил горькой усмешкой.

14

После того как господин Ма повздорил с Ли Цзыжуном, он съел в китайском ресторане целых две порции супа с лапшой – обычно он ел только одну. Попав в организм, лапша вытеснила оттуда почти всю злость, и Ма-старший готов был радоваться тому, что ссора пробудила у него такой аппетит. Он потребовал чайник чая, медленно выпил его, заплатил по счету и вышел из ресторана.

Куда же идти? Только не в лавку. Когда хозяин ссорится с приказчиком, у хозяина возникает железное право отлынивать от торговли – точно так же, как министр, вспылив, может не возвращаться на службу. Но куда же все-таки идти? Погулять по улицам? Слишком сильное движение, как бы не попасть сгоряча под машину и не превратиться в лепешку! Может, в театр сходить? Но эти иностранные пьесы такие противные: ни гонгов, ни барабанов, ни ударов по физиономии – одна заморская болтовня. «А не сходить ли к пастору Ивенсу? Правильно, надо навестить его. В тот самый злосчастный день он говорил, что хочет о чем-то посоветоваться со мной. О чем же? Ладно, это его дело. Главное, если я его навещу, это не будет ошибкой».

Ма взял такси и отправился на Ланкастерскую улицу. В машине он вспоминал Пекин, думал, как приятно и почетно было бы проехаться там, озираясь по сторонам. А здесь вокруг сплошные машины, ничего интересного, только деньги зря тратишь!

– О, господин Ма? – открыл двери пастор. – Как поживаете? С Александером больше не виделись? Ради бога, послушайте меня, будьте с ним осторожнее!

– А как вы поживаете, пастор? Как супруга, детки? – Ма снова перечислил абсолютно всех, прежде чем сесть.

– Их сейчас никого нет, так что можем поговорить спокойно! – Ивенс толкнул очки к переносице и сморщил в улыбке нос. За время его болезни на носу добавилось несколько морщин, ибо преподобный постоянно упражнялся в чихании. – Мне нужно обсудить с вами две вещи. Во-первых, я хочу познакомить вас с пастором Брейном, чтобы вы могли стать членом его миссионерского общества и по воскресеньям ходить молиться в их церковь. Она находится недалеко от вас. Вы знаете улицу Хьюстона? Так вот, если идти по ней на восток, то напротив вокзала. Я вас буду рекомендовать, хорошо?

– Замечательно! – Теперь господин Ма в разговорах с иностранцами старался употреблять только превосходные степени.

– Ну что ж, так и сделаем. Теперь второе. У меня иногда бывает свободное время, и я хотел бы, знаете, написать книгу, что-то вроде «Истории даосизма в Китае». Но китайским языком я владею не очень хорошо и нуждаюсь в помощнике. Если бы вы согласились стать им, я был бы бесконечно благодарен!

– Разумеется, разумеется! – поспешно ответил Ма.

– Я не хочу, чтобы вы помогали мне даром, и тоже готов что-нибудь сделать для вас. – Пастор вынул трубку и набил ее табаком. – Долго думая об этом, я пришел к такому выводу: вы должны воспользоваться тем, что находитесь за границей, и кое-что сочинить, лучше всего сопоставить восточную и западную культуры. Эта тема сейчас очень модна и наверняка будет пользоваться большим спросом, как бы вы ее ни раскрыли. Главное – смелость! Вы можете писать по-китайски, а я переведу вашу работу на английский. Ручаюсь, что, когда книга выйдет, вы на ней немало заработаете. Ну, как?

– Я готов помогать вам, – запинаясь, проговорил Ма, – но писать сам вряд ли смогу. Мне уже за пятьдесят, для меня это непосильно!

– Друг мой, – повысил голос пастор, – вам за пятьдесят? А мне уже за шестьдесят! Бернарду Шоу больше семидесяти, но он строчит вовсю! Скажите, вы видели хотя бы нескольких английских стариков, сидящих без дела? Если люди к пятидесяти годам будут выходить в тираж, то кто станет заниматься всеми делами мира?

– Я не говорю, что не хочу писать… – быстро пошел на попятный господин Ма, боясь обидеть Ивенса, но сам подумал: «Вы, заморские черти, не умеете уважать стариков, а иначе не были бы чертями!»

Англичане очень не любят говорить о своих домашних делах, Ивенс тоже не хотел объяснять гостю, почему он мечтает написать книгу, но, видя, как тот растерялся, решил кое-что добавить:

– Послушайте, друг, я непременно должен сделать что-то свое! Моя жена является секретарем китайского отдела Лондонского миссионерского общества, сын служит в банке, дочь подвизается в женском молодежном союзе – все они зарабатывают, один я ничего не делаю… Хоть я и получаю ежегодную пенсию в сто двадцать фунтов, но бездельничать не желаю… – Пастор снова толкнул очки к переносице и немного пожалел, что посвящает китайца в свои тайны.

«Женщины служат, старики тоже рвутся к работе! Просто не понимаю, есть ли у заморских чертей сердце и где оно растет!» – подумал господин Ма.

– Моя единственная надежда, – продолжал Ивенс, – стать профессором китайской филологии в университете, но для этого я должен сначала опубликовать книгу и обрести хоть какое-то имя. Сейчас на соответствующей кафедре Лондонского университета нет профессоров, потому что они не могут найти человека, который бы владел письменным и устным китайским языком. А я могу говорить по-китайски, однако в письменном не силен и нуждаюсь в подтверждении своих знаний. Если мне это удастся, я мог бы проработать еще лет пять-шесть, правильно?

– Совершенно правильно! Я с удовольствием помогу вам! – воскликнул Ма, надеясь замять идею о собственной книге. – Только подумайте: если вы станете профессором китайской филологии, то сможете сказать много добрых слов о Китае! Как это будет хорошо!

Он был уверен, что главная обязанность китаиста-филолога – хвалить Китай. Пастор восторженно засмеялся, и они оба долго молчали. Потом Ивенс заговорил:

– Ну что ж, так и сделаем, будем помогать друг другу. Но если вы откажетесь от моей помощи, то мне придется отказаться и от вашей! Вы знаете, что англичане любят равенство или, как у нас говорят, «восемь унций – все равно что полфунта». Я не могу заставлять вас работать даром, никто не должен быть в проигрыше.

– Но я не знаю даже, с какого конца начинать сравнение восточной и западной культур!

– Необязательно именно эта тема, можно любую взять, хоть роман или сборник анекдотов напишите! Дело в том, что китайцы очень редко пишут по-английски; ваша книга наверняка будет пользоваться большим спросом, как бы она ни была написана.

– Я не могу писать как попало, Китай позорить!

Пастор разинул рот и долго не закрывал его. Он никак не ожидал услышать от старого Ма такую патетическую фразу. Тот тоже не понимал, как у него вырвалось. И бывавшие, и не бывавшие в Китае англичане смотрят на китайцев примерно одинаково, считая их коварными, грязными и глупыми существами. Отец Ивенс не был исключением и никогда не уважал господина Ма, зная, что он – обыкновенный мещанин, не способный написать никакой книги. Разговор о ней был нужен совестливому пастору лишь для того, чтобы привлечь Ма в помощники и при этом изобразить хотя бы видимость справедливости.

Как и некоторые другие европейцы, пастор любил китайских стариков, потому что они не имеют представления о государстве, и не любил и даже ненавидел китайскую молодежь, которая при всей своей недальновидности хотя бы твердит о государстве и Китае. Конечно, пустая болтовня неопасна, но все-таки очень противна. Поэтому он и изумился, когда старый Ма объявил, что не хочет позорить Китай.

– Господин Ма, – после долгого молчания сказал Ивенс, – вы лучше еще подумайте, тогда и ответите! К счастью, нам отнюдь не обязательно все решать сегодня. А что изучает Ма Вэй?

– Подгоняет английский, потом хочет заняться коммерцией. Я советую ему переключиться на политику, тогда после возвращения на родину он может подняться выше, стать чиновником. Но он слишком молод и упрям, уперся в эту коммерцию и ни о чем другом слышать не хочет! Я с ним справиться не могу, а матери у него, как вы знаете, давно нет. В последнее время он отчего-то очень похудел. Он парень самолюбивый, поэтому мне неудобно спрашивать. Ладно, пусть делает что хочет! Деньги я ему даю, такова уж наша отцовская участь, а поделать ничего не могу…

Ма говорил очень прочувственно и все время глядел в потолок, чтобы слезы вдруг не потекли. В душе у него теплилась надежда, что растроганный пастор посватает ему кого-нибудь, например миссис Уэндел. Конечно, жениться на вдове, да к тому же иностранке, не очень почетно, но за это вряд ли придется гореть в аду, как за семь смертных грехов. К тому же, если пастор возьмется за сватовство, он, возможно, забудет про эту чертову книгу о восточной и западной культуре! «Ты мне находишь невесту, я тебе помогаю читать по-китайски – разве это не соответствует вашему меркантильному принципу, при котором никто не остается внакладе?» Он украдкой взглянул на Ивенса. Тот молча сосал свою трубку, потом встал:

– Итак, в воскресенье увидимся в церкви пастора Брейна! И сына с собой захватите, молодым людям надо поддерживать в себе веру! Мой Пол каждое воскресенье на три службы ходит…

– Хорошо, увидимся в воскресенье! – поднялся господин Ма, видя, что Ивенс уже выпроваживает его. На улице он недовольно забормотал:

– Мать его, друг называется! Гость еще сидит, а он встает и начинает прощаться! «В воскресенье увидимся!» Да будь я проклят, если пойду в эту церковь!

Тут перед самым его носом, гудя и визжа, пролетела машина.

15

Миссис и мисс Уэндел отправились отдыхать, обе в новых шляпах. На шляпке дочери вдова вышила китайский иероглиф, написанный господином Ма. Надев эту шляпку, Мэри более получаса не могла закрыть рот, а потом – оторваться от зеркала. Таких шляпок в принципе было очень много, но с китайским иероглифом – ни одной. Когда она наденет ее на побережье, все девушки просто заплачут от зависти, а некоторые и сознание потеряют! Даже миссис Уэндел была довольна и считала, что шляпка ее дочери произведет своего рода революцию; фотография Мэри непременно появится в газетах и привлечет всеобщее внимание.

– Господин Ма, – нашла его перед отъездом Мэри, – поглядите!

Она ухватила пальчиками юбку, развернула ее, как огромный веер, склонила набок головку, а другой рукой описала в воздухе сложную фигуру и вздернула плечи.

– Прекрасно, очаровательно! – воскликнул Ма, выставив большой палец.

Услышав эту похвалу, девушка мигом сложила руки, вскинула голову и, радостно хихикнув, убежала. В действительности же господин Ма не сказал всей правды. Он написал иероглиф «красота», который еще древние составили из иероглифов «баран» и «большой», а миссис Уэндел, вышивая, перевернула их и получилась «большая рогоносица»! Ма Цзэжэнь хохотал так, как ни разу не смеялся со времени приезда в Лондон. «Ну и потешные эти иностранки! Написать на собственной голове площадное ругательство, да еще на самом видном месте! Ну просто анекдот!» Он смеялся и мотал головой так, что слезы летели во все стороны.

Вволю повеселившись, Ма спустился вниз, собираясь проводить хозяек на вокзал. Они как раз в это время ждали у дверей такси. Первое, что ему бросилось в глаза, – знакомые иероглифы. Он стиснул зубы, напряг шею и покраснел: хорошо еще, что снова не расхохотался.

– До свидания, господин Ма! – крикнули женщины, а миссис Уэндел добавила: – Ведите себя хорошо, не шалите! Когда будете выходить, не забывайте запирать дверь!

Первым в машину юркнул Наполеон. Ма, чуть не лопаясь от смеха, выговорил:

– До свидания! Желаю хорошего отдыха!

Машина отошла, он запер двери и только тут дал волю своему веселью. Вскоре, обессилев от хохота, он решил пойти во дворик полить цветы. Уже больше недели не было дождя, и их лепестки, особенно у лилий, пожелтели. Ма осторожно удалил с цветов все лишнее, заодно подправил розы. Небо голубело, вокруг ни ветерка, издалека отчетливо доносился шум машин. Любуясь розами и прислушиваясь к этому шуму, Ма вдруг ощутил непонятную тоску. Попытался снова вспомнить о шляпке Мэри, но смеяться почему-то уже не хотелось. Он поднял голову, взглянул в голубое небо: какое оно яркое, далекое, бескрайнее и в то же время грустное! «Когда же я вернусь в Китай? Неужели так и умру в этом Лондоне? Нет, нет, вернусь, как только Ма Вэй выучится, и прах брата с собой увезу!» Вспомнив о брате, он подумал, что надо бы сходить на его могилу, но идти одному было лень. От голубого неба мысли перелетели к серому памятнику, увядшему венку, толстой сторожихе – все, как живое, встало перед глазами. Он легонько покачал головой: «Ну какой смысл жить? Чтобы потом тебе поставили памятник, который через несколько лет разрушится? В мире вообще нет ничего вечного, некоторые заморские черти говорят, что даже солнце рано или поздно погибнет… Но, с другой стороны, жизнь все-таки хороша. Разумеется, смотря какая жизнь. Например, быть большим чиновником, наслаждаться почетом, иметь кучу жен, наложниц, толстеньких детей – все это годится!»

От пессимизма господин Ма перешел к оптимизму, а от него – к золотой середине и решил, что жить, в общем, можно. Как-нибудь существовать день за днем, и все… – он чуть не замурлыкал арию из китайской оперы или веселую песенку. Постоянная готовность «как-нибудь существовать» является одной из причин застойности Китая, но Ма об этом, естественно, не думал. Полная пассивность иногда способна рождать великих мыслителей; безудержная активность – взбадривать страну, придавать людям веру, однако соотечественники господина Ма не умели быть ни полностью пассивными, ни безудержно активными. Их соглашательская позиция была самой презренной, самой бессмысленной на свете, настоящим позором человечества!

Так и не придумав, куда же сходить, Ма в конце концов вернулся домой, уселся в кабинете и закурил трубку. Хотел почитать, но привычки к чтению не было – одна только мысль о книге вызывала у него смех. «Ладно, спущусь вниз, погляжу, все ли двери я закрыл! А то еще ограбят ненароком, пока хозяев нет, и придется отвечать…»

Внутренние двери миссис Уэндел никогда не закрывала, боясь, что иначе будет трудно спасаться в случае пожара. Господин Ма заглянул в гостиную, потом спустился на первый этаж, зашел в кухню, даже в спальню хозяйки. Здесь он не был ни разу и сейчас чувствовал себя неловко, словно вор, которого вот-вот поймают. В спальне стоял легкий запах пудры, и сердце Ма заныло. Он остановился у зеркала, долго не мог отойти от него, думая то о миссис Уэндел, то о покойной жене – он и сам не понимал, о ком точно. Машинально вышел из спальни, двигаясь как в тумане, будто после тяжелого сна. Подошел к спальне Мэри – дверь приоткрыта, видна кровать, а перед ней на коленях стоит какой-то человек и, похоже, плачет. Да это же его сын! Господин Ма в ужасе замер, потом позвал:

– Ма Вэй!

Тот покраснел до корней волос и быстро поднялся. Отец и сын молча стояли друг против друга. Юноша, опустив голову, утирал слезы; Ма-старший теребил усики, руки его дрожали. Он все еще смотрел на сына как на подростка, растущего без матери. В последнее время, заметив, что тот исхудал, приписывал это непривычной английской пище. Ему и в голову не приходило, что сын давно вырос, что он способен… – господин Ма даже не мог подобрать подходящего слова, чтобы выразить свою мысль. После долгих размышлений он вспомнил самое старое и простое выражение: «думать о бабах!» Он не решался порицать сына, которого он считал бедным сироткой, но и молчать было нельзя. Когда парень рыдает у постели девушки, это так неприлично, позорно, стыдно! «Может быть, все-таки отругать его? Но у меня и у самого рыльце в пушку, прежде всего оттого, что я не смотрел на Ма Вэя как на взрослого, не думал об опасностях, которые его подстерегают! Надеюсь, что его отношения с Мэри не зашли слишком далеко? Если зашли, то это ужасно, ведь она иностранка! Я тоже иногда заглядываюсь на очаровательный носик миссис Уэндел, но это всего лишь шалость, жениться на ней я не собираюсь… Взять в жены иностранку? Упаси бог! А вот у сына, похоже, это серьезно…»

Господин Ма медленно отправился вверх по лестнице. Ма Вэй последовал было за ним, потом вернулся, оправил покрывало, смоченное слезами, и, прикрыв дверь, бросился наверх:

– Отец, отец!

Ма-старший откликнулся и сам чуть было не заплакал. Сын подошел к его креслу:

– Ты не волнуйся за меня, у нас с ней ничего нет! Раньше… я будто с ума сошел, а сейчас оправился… Сегодня я пришел в ее спальню только для того, чтобы подтвердить свою решимость. Я больше не буду думать о Мэри, она нас презирает! И не мудрено, потому что никто из иностранцев не относится к нам всерьез. Мы, наконец, должны набраться духа и заняться собственными делами! Ли Цзыжун твердо собирается уходить, значит, наше будущее зависит от нас самих. Но он согласен помогать нам, и я уважаю его за это, верю, что он говорит правду. Я недавно обидел его, без всяких оснований обидел, – все потому, что будто с ума сошел, а он ничуть не рассердился, выходит, он действительно хороший человек! Отец, прости меня! Если бы я был таким же деловым, как Ли Цзыжун, тебе бы не пришлось волноваться!

Господин Ма с улыбкой замотал головой:

– Я радуюсь, что ты не похож на Ли Цзыжуна!

– Отец, обещай мне, что мы будем как следует работать, научимся экономии, будем рано вставать и поздно ложиться! Мы должны послушать Ли Цзыжуна и встряхнуть себя. Если уж он нашел себе другую работу, то делать нечего, придется его отпустить. Но если не нашел, мы обязаны его удержать! Согласен?

– Ладно, ладно! – закивал Ма-старший, не глядя на сына. – На все согласен, лишь бы ты понимал, что такое добро и зло, и не стремился ко всяким несбыточным мечтам. Ты мой единственный сын, жена давно умерла, и я все для тебя готов сделать. Поговори с этим приказчиком Ли – пусть он хоть лавку разнесет, если считает нужным! Можешь пригласить его в китайский ресторан «Уголок лауреатов», я буду ждать вас там. Вот тебе фунт на всякий случай! – Он сунул в карман сына ассигнацию…

Все эти дни в сердце Ма Вэя боролись разноречивые чувства: любовь, сыновняя почтительность, дружба, жажда дела, желание учиться, самолюбие, презрение, жалость к себе. Отец никчемен, но он все-таки отец! Ли Цзыжун слишком прямолинеен, однако, в сущности, хороший человек. Помогать отцу в торговле или отдаться учебе? Если всерьез учиться, то кому передать лавку? И еще Мэри! Она все время стояла у него перед глазами, терзала сердце, являлась во снах. Ма Вэй пытался забыть ее, но тщетно. От всего можно избавиться, только не от любви, которая пускает в душе такие глубокие корни! Мэри не любит его, но какое это имеет значение? Ее улыбка, ее речь, каждое ее движение проливалось на него сладкой росой. Точно завороженный, он следовал за ней повсюду и забыл бы ее лишь в том случае, если бы его сердце превратили в кусок железа. Но сердце Ма Вэя было отнюдь не железным, оно вздрагивало в ответ на малейший ее жест. Ему предстояло забыть ее, перестать любить, а он не мог этого сделать, потому что она была рождена для любви! Куда же деваться? В каждом молодом человеке должны быть горячность, самолюбие, а он вынужден унижаться перед ней… Почему не вспомнит о гордости, не поможет в делах отцу, не поучится у Ли Цзыжуна?.. «Все, я уже пролил слезы на твое одеяло, умолял Бога защитить тебя, но теперь больше не должен думать о тебе! Верю, что у тебя будет хороший муж и ты проживешь с ним счастливую жизнь… Отец пришел так некстати, я почти ненавижу его за это, но он ни о чем не спросил. Я сам ему все рассказал, и мне немного полегчало, а теперь пойду расскажу Ли Цзыжуну…»

– Старина Ли! – крикнул Ма Вэй, буквально ворвавшись в лавку. – Все кончено!

– Что кончено?

– Все прошлое. Теперь я сам буду управлять своей судьбой!

– Поздравляю тебя, старина, ты молодец! Иди, иди сюда! – Ли Цзыжун с силой пожал ему руку.

– А как же ты? Уходишь или остаешься?

– Я уже договорился с лордом Саймоном, что буду работать на него. Он сейчас пишет сразу две книги: одну – о химических опытах над китайской керамикой, а другую – о своей коллекции древностей. Моя задача – помогать ему со второй книгой, потому что он не очень разбирается в иероглифах. Я буду работать у него только по утрам, до часу дня, – это мне очень подходит.

– А что же нам делать с лавкой?

– Могу дать совет: немедленно закупить побольше товара и перед Рождеством устроить крупную распродажу. Объявить о снижении цен, выпустить для покупателей красочный буклет. В издании этого буклета я готов вам помочь, вы оплатите мне только самые необходимые расходы. Не забывайте и о рекламе в журналах. А насчет закупки товара пусть твой отец обратится к Ван Минчуаню, покормит его в китайском ресторане, я тоже попрошу Вана, и он все сделает – ведь он старый друг твоего дяди, специально занимается импортом антиквариата. Надо дать ему на закупку пятьсот фунтов, остальное я потом подскажу. Если это дело сладится, вы станете на ноги, а если нет… – сам понимаешь. Ну, как? Ты тоже должен здесь каждый день работать, а утром и вечером учиться, одного господина Ма не хватит! Когда товар придет, я помогу вам расставить его и оценить, но за это вы должны кормить меня обедами, годится?

– Конечно, годится! От этих шагов зависит наша победа или поражение. Старина, отец ждет тебя в ресторане «Уголок лауреатов», ты пойдешь?

– Нет, спасибо. Я уже говорил тебе, что стоит хоть раз попробовать родную пищу, как пристрастишься к ней, а она для меня слишком дорога! Кстати, советую тебе съездить на недельку за город отдохнуть, погулять. Все равно в эти дни я пока еще здесь.

– А куда лучше отправиться?

– Мест много! Придешь на вокзал, возьмешь туристический справочник и выберешь что-нибудь подходящее. Отдохни несколько дней, это для здоровья полезно! Ну, а сейчас иди в ресторан и поблагодари за меня господина Ма! Приятного аппетита! – улыбнулся Ли Цзыжун.

Ма Вэй пошел, а Ли продолжал стоять в дверях и улыбаться.