1

Эта история началась за год до того, как Ма Вэй тайком ушел от Ли Цзыжуна. Некий пастор Ивенс больше двадцати лет служил миссионером в Китае и полагал, что знает об этой стране все – от триграмм Фу Си до попытки Юань Шикая стать императором[1]. Последнее событие ему особенно нравилось. Правда, китайским языком он владел плохо, но в Лондоне мог считаться настоящей живой китайской энциклопедией. Китайцев он любил так, что даже ночью, обливаясь горячими слезами, молился о том, чтобы Бог поскорее сделал Китай колонией Англии. Ведь если англичане не будут управлять китайцами, эти желтолицые черноволосые черти никогда не попадут в рай!

Преподобный Ивенс шел по Оксфордской улице – и шел очень бодро, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет. Эта улица с раннего утра до поздней ночи была полна женщин, поскольку, кроме нескольких табачных лавок, почти все здешние магазины торговали дамскими товарами. Приблизившись к ним, женщина, как бы она ни спешила, уже не могла сдвинуться с места. Ведь тут в витринах красовались разноцветные шляпки, туфельки, перчатки, сумочки… и все это обладало необыкновенной притягательной силой для женских глаз, тел и душ. Когда же по Оксфордской улице шел отец Ивенс, его строгая религиозная мораль значительно слабела. Стоило ему сделать шаг вперед, как его высоко вздернутый нос утыкался в зонтик чопорной старухи; стоило попятиться, как он наступал своим твердым каблуком (мягкие, каучуковые он не терпел) на дамскую ножку; стоило вынуть платок, как его локоть попадал в женскую корзинку… Короче говоря, каждый раз после возвращения с Оксфордской улицы Ивенс был вынужден менять по меньшей мере одну рубашку и два носовых платка. А уж всякие там «извините» или «простите за неосторожность» приходилось говорить раз сто.

Вырвавшись из этого кошмарного водоворота, пастор глубоко вздохнул, возблагодарил Господа и продолжил свой путь. На его седых висках, словно растаявший снег, блестели капли пота. Хотя ему и было уже за шестьдесят, держался он очень прямо, был всегда гладко выбрит, и его щеки, если бы не морщины, напоминали багровую глазурованную черепицу. Глаза большие, с маленькими зрачками, а над ними – голые мясные холмики, которые лет двадцать или тридцать тому назад были бровями. Очки вечно сползали на кончик вздернутого носа, из-за чего Ивенсу было гораздо легче смотреть поверх очков, чем через них. Губы очень тонкие, опущенные книзу и производившие на прихожан удручающее впечатление – вместе с пристальным взглядом карих глаз поверх очков. Но на самом деле преподобный Ивенс был человеком очень добрым, что еще раз доказывает, что миссионеру необходимо иметь противоречивый облик.

Дойдя до Музейной улицы, он повернул налево, миновал площадь Торрингтон и зашел в переулок Гордона. Здесь жило немало китайских студентов. Вообще китайцы в Лондоне делятся на два основных типа: рабочие и студенты. Первые живут по большей части в Ист-энде, в печально знаменитом Китайском квартале. Немцы, французы, американцы и другие иностранцы, недостаточно богатые, чтобы съездить на Восток, но способные побывать в Лондоне, обязательно отправятся взглянуть на Китайский квартал и черпают там материал для романов, дневников и очерков. В этом квартале нет ничего особенного, как и в самих китайских рабочих, но посмотреть на них нужно непременно. Ведь Китай – слабая страна, вынужденная экспортировать свою рабочую силу, и на нее очень удобно навешивать всевозможные ярлыки. Если в Китайском квартале живет двадцать китайцев, то в иностранных сочинениях их оказывается пять тысяч, причем все эти желтолицые дьяволы как один курят опиум, незаконно торгуют оружием, убивают людей, прячут их трупы под кроватями, насилуют женщин, невзирая на возраст, и творят прочие дела, за которые мало разрубить на десять тысяч кусков. На основе этих сообщений пишутся пьесы, снимаются фильмы, а иностранные девушки, старухи, дети и английские короли, которые смотрят эти пьесы и фильмы, принимают их за чистую монету и начинают считать китайцев самыми подлыми, грязными и мерзкими двуногими в мире.

В двадцатом веке понятия «человек» и «государство» особенно тесно взаимосвязаны. Подданные сильной страны – это люди, а слабой? Очевидно, собаки… Именно так и смотрят на китайцев. Когда же мы наконец откроем глаза? Настало время распрямиться, а иначе нас вечно будут считать собаками!

Если у Китайского квартала такая дурная слава, то китайским студентам, естественно, тоже не везет. Их не пускают в более или менее приличные гостиницы, не говоря уже о частных домах. Им удается найти пристанище лишь в скромных домах за Британским музеем – и не потому, что в этом районе живут какие-то особо добрые люди, а потому, что они привыкли к общению с азиатами, вынуждены терпеть их. Торговец курами вовсе не обязательно любит кур; так и англичане, сдающие нам жилье, весьма редко любят китайцев.

Тридцать пятый дом по переулку Гордона принадлежал вдове Уэндел. Это был небольшой трехэтажный домик из семи или восьми комнат, огороженный живой изгородью. На ступенях этого дома никогда не было ни пылинки; медное кольцо на красной двери всегда до блеска начищено. На втором этаже, почти сразу после входа, человек попадал в маленькую гостиную, а затем в столовую. Внизу была кухня, наверху – еще три комнаты.

Подойдя к дому, отец Ивенс снял шляпу, стер с лица пот, поправил галстук и, лишь убедившись, что в его фигуре нет ни малейшего изъяна, тихо поднялся по ступеням. Здесь он немного постоял, потом дважды стукнул медным кольцом по двери – осторожно, как музыкант, пробующий звук на рояле.

Наверху послышались дробные шажки: кто-то сбегал по лестнице. Дверь слегка отворилась – из-за нее показалось лицо миссис Уэндел.

– А, преподобный Ивенс! Как поживаете? – Она открыла дверь пошире и протянула свою белую ручку для пожатия. Пастор, конечно, воспользовался этим и, зайдя в переднюю, повесил шляпу и пальто на вешалку.

Гостиная была очень чистой и уютной, даже гвозди, на которых висели картины, казалось, улыбались. В центре комнаты лежал длинный зеленый ковер, на нем стояли два небольших кресла, дубовые стулья с зеленой плюшевой обивкой и чайный столик с трехцветной китайской фарфоровой вазочкой, а в ней – белые розы. У стены пианино с двумя или тремя фотографиями в рамках, перед ним – лаковый табурет. На табурете лежала белая толстая болонка, которая, завидев пастора, тут же спрыгнула на пол и, виляя хвостом, стала тереться о его ноги. Кроме картин на одной из стен висела пара фарфоровых тарелок; на этажерке стояло несколько книг – романы, сборники стихов и еще что-то. Миссис Уэндел села на освободившийся табурет, болонка вспрыгнула ей на колени и, скосив голову, продолжала смотреть на пастора. Тот устроился в кресле, подтолкнул к переносице очки и стал восхвалять болонку. Наконец, вдоволь нахвалившись, он осторожно спросил:

– Миссис Уэндел, у вас еще свободны комнаты наверху?

– Да, к сожалению, – ответила та, одной рукой обнимая собачку, а другой придвигая к пастору пепельницу. Он набил себе трубку табаком.

– По-прежнему собираетесь сдавать их?

Женщина насторожилась:

– Подходящим людям можно и сдать.

– У меня есть два друга, которые срочно ищут квартиру. Люди очень надежные. – Пастор посмотрел на нее поверх очков и продолжал, заискивающе понизив голос: – Два китайца… – Тут его голос стал едва слышен. – Два очень порядочных китайца.

– Китайца? – изменилась в лице женщина.

– Очень порядочных китайца! – повторил Ивенс и украдкой взглянул на нее.

– Извините… – начала она, но пастор, не дав ей продолжить, тут же перехватил инициативу:

– Я ручаюсь за них! Если они чем-нибудь проштрафятся, можете спросить с меня! Я никак не могу найти им приют, так что пойдите мне навстречу, миссис Уэндел! Это отец и сын, старший из них к тому же христианин. Во имя Бога вы должны… – Пастор нарочно умолк, ожидая, произведут ли впечатление его слова о Боге.

– Но… – нетерпеливо возразила миссис Уэндел. Похоже, Бог ее ничуть не взволновал.

Пастор снова не дал ей продолжить:

– Вы можете брать с них больше, а то и вовсе выставить, если они поведут себя недостойно. И тогда я ни за что… – Он затянулся трубкой и проглотил дальнейшие слова вместе с дымом, чувствуя, что они не очень соответствуют духу Библии.

Миссис Уэндел встала:

– Отец Ивенс, вы знаете мой характер! В нашем переулке многие разбогатели на иностранных квартирантах, осталась едва ли не одна я. Я предпочитаю получать меньше, но иностранцев к себе не брать. И горжусь этим. Почему вы не обратились в другое место?

– Я же говорю, что обращался, и не раз, но квартиры все неподходящие. А у вас на третьем этаже как раз три комнаты: каждому по спальне плюс третья общая, своего рода кабинет. Как хорошо!

– Но, отец Ивенс… – Вдова вытащила из кармана платочек и вытерла губы, хотя вытирать их не было никакой необходимости. – Вы думаете, я позволю, чтобы в моем доме варили крыс?

– Китайцы не… – Пастор хотел сказать, что они не едят крыс, но подумал, что такое прямое заявление обидит хозяйку и она совсем заартачится. Не лучше ли сменить тон? И он спешно поправился: – Я специально предупрежу их, чтобы они не ели крыс! Миссис Уэндел, я не смею больше занимать ваше время; давайте так договоримся: вы возьмете их на одну неделю, а если они будут вести себя плохо, выдворите. Что же касается квартплаты, то назначайте ее сами. В гостинице они жить не могут, там сами знаете, какой народ, я не хочу, чтобы они с ним сталкивались. Все мы христиане и должны уметь терпеть, так что пойдите им навстречу!

Женщина чесала болонку под подбородком и долго молчала, прикидывая, что лучше: получить несколько лишних монет или решительно отказаться от поджигателей, убийц и пожирателей крыс? Но прийти к окончательному выводу она так и не могла. Чувствуя, что пастор томится от неизвестности, вдова машинально произнесла:

– А опиум они не курят?

– Нет-нет! – воскликнул пастор.

Миссис Уэндел задала еще множество вопросов, извлеченных ею из романов, фильмов, пьес и миссионерских отчетов о Китае; ей очень хотелось, чтобы вода спала и камни выступили. Но вскоре она раскаялась в этом: ведь ее любопытство фактически свидетельствовало, что она уже согласилась сдать комнаты.

– Спасибо вам, миссис Уэндел! – улыбаясь, молвил пастор. – Итак, договорились! Я думаю, в неделю вам стоит брать по четыре фунта пятнадцать шиллингов, с завтраками и ужинами.

– Только пусть не лезут в мою ванну!

– Правильно! Я предупрежу их, чтоб мылись в бане.

Сказав это, пастор, даже забыв погладить болонку, схватил пальто, шляпу и убежал. Только на улице, найдя укромное местечко, он отдышался:

– Черт бы ее драл! Из-за двух паршивых китайцев…

2

Отец и сын Ма сели на пароход в Шанхае и доплыли до Лондона без всяких пересадок. За сорок дней путешествия Ма-старший всего один раз вылез на палубу, поглядел вокруг мутными от качки глазами и, не говоря ни слова, вновь скрылся в каюте. Во второй раз он вышел уже тогда, когда корабль спокойно стоял в лондонском порту. Младший Ма оказался гораздо сильнее отца и немного пострадал от морской болезни лишь возле Тайваня, а после Гонконга и вовсе привык.

Облик младшего Ма мы уже описали, только на корабле он был менее худым, да и брови не хмурились так печально. Он впервые ехал за границу, все казалось ему новым и интересным. Опершись о перила, Ма Вэй стоял на палубе, подставив раскрасневшееся лицо морскому ветру, и его мысли играли, точно волны.

Ма-старшему было чуть больше пятидесяти, но он нарочно напускал на себя старообразный вид, как будто в пятьдесят лет человек уже и травинки не может поднять, а должен только есть и спать. Каждый лишний шаг вырастал для него в проблему. Он был чуть ниже своего сына, но значительно упитаннее его. Круглое лицо, мохнатые брови, черные усики, лишь немного поседевшие за последние год-два. Глаза такие же большие, блестящие и красивые, как у сына; на носу – очки в агатовой оправе. Он не был ни близорук, ни дальнозорок, а носил очки только для важности и солидности.

Ма Цзэжэнь, как его звали, в юности учился в английской школе при христианской миссии, знал немало английских слов, владел и грамматикой, но во время экзаменов вечно получал не больше тридцати пяти баллов из ста. Иногда, раскрыв англо-китайский словарь, он увлекал в тихое местечко какого-нибудь отличника и предлагал ему: «Давай посоревнуемся, спросим друг друга по пятьдесят английских слов! Посмотрим, кто кого!» Отличник нередко оказывался посрамленным, и Ма гордо удалялся со словарем под мышкой, мурлыча под нос победную песенку. После этого результаты экзамена для него уже ничего не значили.

Он был уроженцем Кантона, но с детства жил в Пекине и всем говорил, что он пекинец. Только когда в цену вошли три народных принципа южанина Сунь Ятсена и кантонское правительство расширило свое влияние, Ма Цзэжэнь стал писать на своих визитных карточках, что он родился в Кантоне. Окончив миссионерскую школу, он тут же женился и зажил совсем неплохо благодаря родовому наследству и помощи старшего брата. Несколько раз он пытался стать письмоводителем министерства просвещения, но во время конкурса проваливался на сочинениях и был вынужден отказаться от своей мечты. А для занятий иностранными делами он недостаточно владел английским. Кто-то рекомендовал его преподавать английский в школе, но Ма Цзэжэнь был слишком горд, чтобы взяться за школьную указку.

От безделья Ма начал тайком ходить по публичным домам, возвращался поздно и на этой почве частенько ссорился с супругой. К счастью, это происходило ночью, так что посторонние почти ничего не слышали. Порою он даже закладывал золотое кольцо жены, но когда старший брат присылал ему денег, тут же покупал ей новое. Жена, привыкнув к этому, полушутя выговаривала ему, а он весело рассказывал ей, как в очередной раз заложил кольцо.

Ма Вэй появился лишь на четвертый год их супружества. Еще до его рождения Ма Цзэжэнь сообщил об этом радостном событии брату, прося денег и намереваясь с помпой отметить первый месяц младенца. Брат действительно прислал денег, и все их родственники и друзья вскоре съели целую гору Тайшань[2], так что даже соседские собаки долго наслаждались рыбьей требухой и свиными копытцами.

После рождения ребенка общественный статус супругов значительно повысился, и они стали считаться уже не просто супругами, а родителями. К своим родительским обязанностям они относились не слишком рьяно, но славу вкушали в полной мере. Тогда-то Ма Цзэжэнь и позволил себе не брить волосы на верхней губе, которые за два-три месяца превратились в усики. А его жена, чтобы соответствовать этим усикам, стала меньше краситься. К величайшему сожалению, когда Ма Вэю было восемь лет, она умерла – то ли от простуды, то ли от переедания. Ма Цзэжэнь очень горевал: не столько из-за того, что сын остался сиротой, сколько потому, что нельзя было добиться прославляющего ее императорского указа, какие иногда издавались в старину. По щекам безутешного вдовца все время катились слезы, так что его усики стали похожи на щетку, которой пчеловоды чистят ульи.

Деньги на траурную церемонию снова дал брат, ибо похоронить жену следовало как можно торжественнее. Эти ритуалы потребовали даже больше средств, чем день рождения Ма Вэя.

За всеми этими хлопотами печаль Ма Цзэжэня понемногу развеялась. Родственники и друзья решили женить его снова. Он и сам подумывал об этом, да не мог найти подходящей кандидатуры. Жениться во второй раз куда труднее, чем в первый. Теперь у него уже был небольшой опыт по части женщин, и он знал, что и красивую, и некрасивую жену надо кормить, причем кормить почти одинаково, так почему бы не выбрать красивую? Но много ли на свете красивых женщин? Найти подходящую оказалось трудно. Иногда он был уже близок к успеху, однако то ли кто-то шептал невесте какую-нибудь гадость, то ли сам господин Ма был слишком ленив и никчемен, но кандидатки почему-то били отбой. В другом случае ему услужливо сказали, что на носу у невесты три веснушки, как будто на костяшке домино. Брак снова расстроился: кому интересно, чтобы нос его жены сравнивали с игральными костяшками?

Было тут и еще одно обстоятельство: господин Ма мечтал стать чиновником, видя в этом единственное средство продолжить славу предков. Хотя за свою жизнь он не занимал ни одной официальной должности, мечта об этом в нем никогда не ослабевала. Жена тоже могла стать ступенькой в карьере, так что выбирать ее наобум было нельзя. Если жениться на дочери высокопоставленного лица, тесть непременно захочет тебя выдвинуть. А если… Таких «если» было очень много, но ведь предположения далеко не всегда превращаются в дела.

– Если мне удастся жениться на дочери министра, я стану, по крайней мере, начальником отдела, – говорил он своим близким.

– А у всех ли министров есть дочери и захотят ли они выйти за тебя? – отвечали ему.

Да, надежды на женитьбу и должность уплывали от него.

Когда Ма Вэй проштудировал дома «Три малых книги» и «Четверокнижие»[3], отец отдал его в миссионерскую школу, потому что при ней можно было жить и кормиться. В свободное время господин Ма и сам захаживал туда: повидать сына, а заодно поболтать с пастором Ивенсом. В результате Ма Цзэжэнь принял христианство. Все равно делать нечего, так почему бы не креститься, не ходить в миссию? Это же бесплатно! После крещения господин Ма целую неделю не играл в кости, не пил вина и даже купил сыну Библию на английском языке в красной обложке.

Когда закончилась мировая война, старший брат Ма Цзэжэня переехал в Англию, занявшись торговлей антиквариатом. Каждые три-четыре месяца он продолжал присылать брату деньги, иногда поручал ему подыскать в Пекине какой-нибудь товар. Ма Цзэжэнь с детства презирал торговцев, но был вынужден подбирать для брата всякие старинные вазочки и чашки. Отправляясь за ними на Глазурный рынок, он обязательно заходил в харчевню у Передних ворот и пропускал несколько чарок рисовой водки с жареными «треугольниками».

В конце концов брат господина Ма умер в Лондоне и завещал своему ближайшему родственнику продолжить его дело.

В это время пастор Ивенс уже два или три года как вернулся на родину. Ма Цзэжэнь, вооружившись англо-китайским словарем, написал ему письмо, спрашивая, стоит ли ему с сыном приехать. Ивенс очень обрадовался такому варианту, потому что у него возникала возможность показать англичанам, что их миссионеры в Китае не бездельничают. Он ответил господину Ма, что ехать нужно непременно, и тот с сыном отправился в Шанхай. Здесь он купил билеты в каюту второго класса, два европейских костюма, несколько коробок чая и прочую мелочь. Не успел пароход выйти из гавани, как Ма Цзэжэнь, сняв очки, завалился в своей каюте и лежал так, не двигаясь, до самого Лондона. Его буквально выворачивало наизнанку.

3

Английские таможенники выглядят по-разному, но все скроены на один манер и сразу видят, чем ты занимаешься. Одним глазом они смотрят на тебя, а другим – на давно устаревшие таможенные правила. За ухом торчит огрызок карандаша, брови нахмурены, на лице вечно суровое выражение. Со своими соотечественниками они довольно любезны: проверяют документы и шутят, похохатывают, с женщинами особенно охотно. Но к иностранцам они относятся совсем по-другому: плечи брезгливо вздернуты, уголки рта опущены – в общем, сплошной империализм. Иногда они могут улыбнуться и иностранцу, однако потом ни за что не выпустят его на берег. После проверки таможенники сходят с корабля вместе со всеми, удовлетворенно потирают руки и говорят тебе: «Погода очень холодная!» И еще нахваливают твой английский язык.

Сначала был паспортный контроль. Отец и сын прошли его спокойно, так как господин Ма вез с собой кучу документов, присланных братом, а у Ма Вэя было направление на учебу от министерства просвещения. За паспортным контролем следовал медицинский, но и его миновали благополучно: у обоих Ма не было ни чахотки, ни других болезней. Английский врач даже посоветовал им в шутку есть побольше говядины, тогда здоровье будет еще крепче; дескать, во время мировой войны англичане победили немцев именно потому, что ежедневно ели говядину. Затем господ Ма заставили открыть все чемоданы и коробки, но, к счастью, они не везли с собой ни опиума, ни оружия. Только за чай и шелковую одежду с Ма-старшего содрали десять с лишним фунтов. Ма Цзэжэнь не очень понял, почему за такие вещи нужно платить пошлину, но пригладил усы и покорно заплатил. От всех этих переживаний он едва чувств не лишился и с горечью думал: «Если бы знал, что все так хлопотно, ни за что бы не поехал за границу!»

В порту они пересели на поезд. Ма-старший устроился в уголке, молча закрыл глаза и сразу заснул, а Ма Вэй начал смотреть в окно. Равнины перемежались холмами, и те и другие были зелеными. Поезд мчался так быстро, что, кроме зелени, ничего особенного разглядеть не удавалось, только разноцветных коров и овец, которые мелькали в окне, словно цветы на весеннем лугу.

Постепенно зелени становилось все меньше, а домов – все больше. Поезд сильно замедлил ход, по обеим сторонам уже шли улицы. Наконец паровоз дал свисток и остановился.

Господин Ма продолжал сидеть, как бодисатва, слегка разинув рот – наверное, что-то хотел сказать во сне.

На перроне было очень много встречающих. «Эй, сюда!» – кричал кто-то носильщику, и тот катил к нему свою тележку. «Я здесь!» – махая шляпой, окликал мужчина женщину. Дверь вагона открылась, встречающие бросились к пассажирам. Одни размахивали руками, другие – платками, третьи во всю курили, так что поезд почти скрылся в клубах дыма. Мимо сновали продавцы газет, цветов, папирос – часто тоже с тележками. Англичане относятся к торговле так же серьезно, как к похоронам.

Ма Вэй затормошил отца, тот сладко потянулся и хотел снова уснуть, но тут какая-то девица, прорываясь к выходу, крепко двинула его чемоданом по носу. Девица воскликнула: «Извините!», Ма Цзэжэнь потер нос и наконец проснулся. Младший Ма поспешно собрал все пожитки и уже хотел выйти из вагона, как подоспел пастор Ивенс. Забыв даже поздороваться с прибывшими, он схватил самый большой чемодан и потащил его к выходу.

– Быстро вы доехали! Ну как, на море не очень намучились? – спросил он отца и сына, вытаскивая чемодан на перрон.

Ма-старший с маленькой коробочкой в руках торжественно вышел из вагона, словно начальник области из собственного паланкина.

– Как поживаете, отец Ивенс? – церемонно произнес он, ставя свою коробочку на чемодан. – Как здоровье вашей супруги, дочери, сына?

Пастор, прервав его тираду, снова схватил самую тяжелую кладь и закричал:

– Ма Вэй, тащи все сюда! С собой вы сейчас возьмете только личные вещи, а остальное сдадим в камеру хранения!

Юноша и пастор, обливаясь потом, понесли весь багаж, а господин Ма медленно пошел налегке. В камере хранения пастор сдал чемоданы, получил квитанцию и, объяснив Ма-старшему, сколько нужно платить, добавил:

– Давайте деньги! Сегодня вечером багаж будет доставлен вам на квартиру. Удобно, не правда ли?

Господин Ма отдал деньги, но все-таки усомнился:

– А ничего не потеряется?

– Нет-нет, не беспокойтесь! – Пастор взглянул своими желто-карими глазами сначала на него, потом на Ма Вэя: – Вы не голодны?

– Нет, – поспешно ответил господин Ма. Во-первых, говорить о пище, едва прибыв за границу, было несолидно, а во-вторых, стоило ли заставлять пастора угощать их?

– Не верю! – откликнулся Ивенс. – Вы обязательно должны что-нибудь поесть!

Церемониться дальше уже было неудобно, и господин Ма тихо сказал сыну:

– Ну раз он приглашает нас, не будем ему отказывать.

Они вышли из вокзала. Ма-старший нес свою фигуру, включая шею, так прямо, будто лежал в гробу, лишь руки и полы пальто слегка раскачивались. На вокзальной площади отец и сын увидели два или три небольших ресторана со стеклянными витринами. Пастор выбрал один из них, усадил гостей и спросил, что они будут есть. Ма Цзэжэнь снова повторил, что они не голодны, хотя в желудке у него урчало. Ма Вэй был не так церемонен, как отец, но за границей оказался впервые и просто не знал, что заказать.

Поняв, что спрашивать бесполезно, пастор решил проявить инициативу:

– Может быть, сделаем так? Каждому по кружке пива и по два бутерброда с ветчиной…

Он подошел к стойке, Ма Вэй помог ему донести пиво и бутерброды, а Ма Цзэжэнь опять не шевельнулся, подумав: «Покупать еду, да еще самому ее носить? Что за дурацкие нравы?!»

– Я обычно не пью ничего хмельного, – сказал пастор, поднимая кружку пива, – но сегодня, встретив друзей, готов отказаться от своего правила…

В Китае он всегда пил тайком, чтобы другие миссионеры не увидали, а сейчас решил прибегнуть к специальному объяснению. Он одним махом осушил кружку и стал восхищаться чистотой ресторанчика, потом вообще начал хвалить английские порядки:

– Да, это все добрая старая Англия! Сами видите! – Он откусил изрядный кусок бутерброда и долго жевал его своими искусственными зубами. – Ну как, Ма Вэй, морская болезнь не мучила?

– Нет, не очень. А вот отец почти не поднимался с постели.

– А я что говорил? Вы, господин Ма, напрасно притворялись, будто не голодны. Ма Вэй, принеси отцу еще кружку пива, да и мне кружку прихвати, что-то аппетит разыгрался! Я уже нашел для вас квартиру, сейчас поедем туда, сможете хорошенько отдохнуть…

Когда они поели, пастор велел Ма Вэю отнести на стойку все пустые кружки и тарелки, добавив при этом:

– С каждого по шиллингу. Нет, мы с господином Ма выпили по две кружки, так что с нас по шиллингу и шесть пенсов, а с Ма Вэя – шиллинг. У вас мелочь есть?

Господин Ма никак не ожидал такого поворота и подумал: «Какой же ты после этого священник, если несколько шиллингов спокойно выложить не можешь?» А вслух шутливо предложил заплатить за пастора.

– Нет-нет, – запротестовал Ивенс. – В Англии надо следовать английским правилам. Здесь каждый платит за себя!

Они вышли из ресторанчика. Пастор достал шесть медяков и протянул Ма Вэю:

– Иди вон туда и купи три билета, каждый по два медяка. Скажи, что до Британского музея. Сумеешь?

Юноша взял у него только два медяка, приложил четыре своих и направился к окошку, на которое показал ему пастор. Когда он вернулся с билетами, Ивенс обрадовался:

– Молодец, все правильно сделал! – Он покопался во внутреннем кармане и достал сложенный план города. – Возьми, это тебе! Видишь, мы сейчас на Ливерпульской улице? Вот эта красная линия. Через четыре остановки отсюда – Британский музей. Это знаменитое лондонское метро, запомни остановку!

И он повел их в метро.

4

Господин Уэндел умер десять с лишним лет назад, оставив своей жене лишь домик и немного акций.

Каждый раз, когда миссис Уэндел вспоминала мужа, она орошала слезами по меньшей мере два или три платочка. Покойник был всем хорош, но, к сожалению, не погиб на фронте и не оставил ей нескольких миллионов. Об этом она тоже не могла не вспоминать. Если бы муж пал на поле брани, он не только прославился бы во имя родины, но и заработал жене военную пенсию. Конечно, пенсия – не чета нескольким миллионам, и все же она позволила бы миссис Уэндел регулярно покупать новые чулки и шляпки, а по воскресеньям, когда так не хочется идти в церковь, – выпивать лишнюю бутылку пива.

Вскоре после смерти ее мужа разразилась мировая война, и миссис Уэндел из чувства патриотизма, усиленного нехваткой денег, пошла работать машинисткой в бензиновую компанию. В то время всюду не хватало людей, и она получала больше трех фунтов в неделю. Печатая на машинке, вдова жалела, что муж умер слишком рано, упустив случай погибнуть за родину, и ее слезы текли прямо на клавиатуру. Если бы он был сейчас жив, то непременно убил бы сто, а то и двести немецких солдат, захватил бы живьем самого кайзера и стал главнокомандующим, а она превратилась бы в жену главнокомандующего! Чем дольше она думала об этом, тем больше ненавидела немцев, которые нарочно начали войну после смерти ее мужа и отняли у него законную боевую славу. Надо уничтожить Германию, ни одной курицы и собаки в ней не оставить! В такт этим мыслям машинка стрекотала, как пулемет, а когда страница кончалась, миссис Уэндел обнаруживала в ней множество дырок, и страницу приходилось печатать снова.

Дочь вдовы была моложе матери ровно вдвое. Окончив школу, она поступила на шестимесячные курсы, где ее научили торговать шляпками: как раскладывать их в витрине, как предлагать и подбирать покупательницам… После этих курсов она нашла работу в шляпном магазине и получала шестнадцать шиллингов в неделю.

В годы войны миссис Уэндел скопила немного денег, а потом ее приглашали в компанию только на полторы-две недели, если требовалось кого-нибудь заменить, поэтому она почти все время проводила дома. Пока дочь училась, у них с матерью были очень хорошие отношения, проблем с послушанием не возникало. Но едва дочка поступила на работу, как эти отношения испортились, сменились довольно частыми ссорами. «Пусть эта белокурая дрянь идет своей дорогой!» – со слезами на глазах говорила миссис Уэндел болонке и целовала ее в ухо, а та от избытка чувств тоже иногда роняла слезу.

Одной из главных причин для ссор были обеды или ужины, потому что мать любила во всем порядок, а у дочери теперь водились деньги, и после работы она порой забегала в кондитерскую, к портному, к ювелиру. Правда, там она в основном смотрела, а не покупала, но при этом думала: «Вот прибавят мне жалованье, обязательно куплю эту красную коробку конфет или зеленое шелковое платье с вышивкой!» Чем дольше она смотрела, тем меньше хотела уходить и просто забывала, что пора возвращаться домой. А возвратившись и поужинав, тут же нацепляла шляпку и снова упархивала, как птичка.

Мать знала, что та гуляет с парнями, но это было в общем нормально. Расстраивало ее другое: что дочь, вернувшись поздно ночью, ничего ей не рассказывает. Или, наоборот, без всякого удержу рассуждает о замужествах и разводах. Однажды к ним зашел пастор Ивенс, так девчонка начала читать ему отрывки из полученных ею любовных писем. А Ивенс заходил для того, чтобы убедить ее в воскресенье посещать церковь. В результате он так ничего и не сказал: взял шляпу и убежал.

В молодости миссис Уэндел тоже понимала толк в любви, но ее идеалы были совсем другими. Герой ее романа мог одним ударом убить тигра или слона, однако при виде женщины смягчался и томно вздыхал. Женщины в ее представлении должны были обладать тонкой талией, маленькими ручками и то и дело падать в обморок, а придя в чувство, обнаруживать себя в сильных объятиях мужчины. Такие герои и красавицы могли только объясняться в любви под луной, в рощах или среди цветов, в крайнем случае целоваться. А представления дочери о любви были отнюдь не похожи на те, которые можно найти в романах: ее интересовало лишь то, как бы после замужества на бешеной скорости прокатиться с любовником в автомобиле, как пойти в суд и развестись с постылым мужем, как выйти замуж за итальянского повара, отправиться в Италию и поглядеть на живого Муссолини. А можно выйти за русского и поехать в Москву – специально, чтобы выяснить: прикрывают ли русские женщины колени юбками, или они ходят вообще без юбок.

После смерти мужа миссис Уэндел тоже подумывала о втором браке, и удерживали ее главным образом экономические соображения. Вряд ли удастся найти подходящего человека! Но о своих сомнениях она никому никогда не говорила, потому что сладость любви – в ее таинственности. Даже если в глубине коренятся какие-нибудь низменные мысли, они должны быть покрыты романтическим флером.

– Убирайся, убирайся, выходи за своего русского медведя! – говорила она дочери в минуты раздражения.

– А что? В Москве наверняка шкуры дешевы. Пусть он купит мне дюжину меховых шуб, чтоб я могла их каждый день менять! Разве плохо, а, мам?

Миссис Уэндел брала собачку и, ни слова не говоря, отправлялась спать.

Дочь отличалась от матери не только во взглядах на любовь, но и в манере одеваться, носить шляпки и украшения. Ее представление о прекрасном было очень просто: чем вещь новее, тем она лучше. Все новое хорошо, а красиво ли – неважно. Платье хорошо только короткое, шляпка – только модная. На ее взгляд, все материнские платья нужно было укоротить по крайней мере на фут, а у шляпок срезать поля и убрать смешные искусственные цветы. Мать, говоря об одежде, первым делом рассуждала о качестве материала; дочь – о том, что сейчас модно в Париже. Поэтому-то они так часто и ссорились.

Мать говорила:

– Если ты еще раз купишь шляпку, похожую на яичную скорлупу, я с тобой за один стол не сяду!

Дочь отвечала:

– Если ты еще раз наденешь такой деревенский салоп, я с тобой на улицу не выйду!

Внешне дочь тоже сильно отличалась от матери. У миссис Уэндел лицо было удлиненным, с треугольным подбородочком, волосы светло-каштановые (с небольшой проседью), собранные в два пучка. Глаза карие, носик остренький, губы тонкие. Только когда она смеялась, в ней чувствовалась былая красота. Роста она была невысокого, а в широкополых шляпах казалась еще ниже.

Дочь переросла ее на целую голову. Ноги большие, совсем не похожие на материнские, из-за чего ей вечно приходилось носить тесные туфли. Мать ходила красиво, точно курочка, клюющая зерна, а дочь топала, словно путник в горах. Юбка едва прикрывала ей колени, делая ее длинные ноги постоянным предметом всеобщего обозрения. Поскольку юбка была не только короткой, но и узкой, походка дочери напоминала нечто среднее между бегом и ковылянием. В одной руке, сумка, в другой – зонтик, шея втянута в плечи, иначе она кажется слишком длинной, – словом, вся ее фигура была похожа на вазу с узким горлышком.

Но лицо у Мэри было круглым и довольно полным, на щеках виднелись две ямочки, которые делали ее веселой, даже когда она не смеялась. Белокурые волосы подстрижены коротко, как у мужчины. Глаза голубые, блестящие, шаловливые; губки чуть вздернуты и вечно шевелятся. В результате ее можно было сравнить с румяным яблочком, только что сорванным с дерева.

Миссис Уэндел смотрела на дочь со смешанным чувством любви и возмущения и часто говорила:

– Погляди на свои ноги! Разве можно носить такую короткую юбку?

Дочка встряхивала своими короткими волосами, демонстрировала ямочки на щеках и отвечала:

– Все так носят, мам!

5

Целое утро миссис Уэндел возилась, чтобы как следует убрать третий этаж своего дома. На пояс она повязала белый передник, на голову надела зеленую косынку, чтобы волосы не растрепались и не запачкались, рукава подвернула до локтей, обнажив голубые прожилки, напоминающие реки на карте. Первым делом она вымыла пол, затем, вытащив во двор ковры, тщательно выбила их, натерла пол, вытерла все лампочки и нацепила на две из них новые зеленые абажуры.

Закончив уборку, она уперла руки в бока и огляделась: зеленые занавески в кабинете показались ей не очень гармонирующими с голубыми обоями. Тогда она сбежала вниз, сняла из собственной комнаты бледно-голубые занавески с белыми цветочками и перевесила их.

Только теперь миссис Уэндел смогла присесть на стул и, положив руки на колени, легонько вздохнуть. Позвала Наполеона (толстую белую болонку), взяла его на руки и, уткнувшись носом в собачью мордочку, спросила:

– Ну как, чисто пол начищен? Занавески красивые?

Наполеон огляделся и завилял хвостом.

– Достойны ли китайцы жить в таком доме?

Наполеон замотал головой. «Ну вот, даже собака понимает, что не достойны! – подумала миссис Уэндел и немного раскаялась в том, что уже дала согласие. – Если б раньше знала, ни за что не сдала бы им комнаты!» Ворча, она спустилась вниз с собачкой на руках.

После ужина женщина стала прихорашиваться: заново причесалась, напудрилась, надела свое любимое синее платье с лисьим воротником (англичанки носят меха вне зависимости от сезона). Теперь все было готово к приему гостей. Хоть она и презирала китайцев, но, раз согласилась приютить их, должна вести себя соответственно. Вдова уселась в гостиной, взяла в руки роман Де Куинси «Исповедь английского опиекурильщика»[4] и стала его читать, чтобы потом было о чем поговорить с гостями.

Перед входом в дом миссис Уэндел пастор Ивенс сказал Ма-старшему:

– Когда увидите хозяйку, можете пожать ей руку только в том случае, если она сама ее протянет. А иначе достаточно ограничиться кивком. Это наш обычай. Не сердитесь, что я вам о нем говорю?

Господин Ма не только не сердился, но и поблагодарил пастора за науку. Они еще стояли перед дверью, а вдова уже заметила их через окно. Торопливо схватила зеркальце, посмотрелась, легонько поправила пальцами узлы волос за ушами. Вышла лишь на стук, открыла, и Наполеон, сидевший у нее на руках, дважды пролаял. Миссис Уэндел поспешно сказала: «Нельзя, шалунишка!» Болонка закатила глаза и, опустив уши, умолкла.

Продолжая держать ее одной рукой, вдова протянула другую Ивенсу. Тот представил хозяйке господ Ма. Не сгибая ни спины, ни шеи, она лишь слегка кивнула и мигнула, что должно было означать приветствие, а Ма-старший согнулся в глубоком поклоне. Он еще не успел распрямиться, когда она уже вошла в гостиную. Ма Вэй, несший чемоданчик, видел вдову лишь из-за спины Ивенса и вообще не удостоился приветствия. Все трое сняли в прихожей шляпы, пальто и последовали за хозяйкой. Она показала пастору и господину Ма на кресла, а Ма Вэю – на стул; сама села на табурет перед пианино.

Не дожидаясь ничьих речей, пастор начал хвалить Наполеона, а вдова в ответ – рассказывать всю историю собаки. После каждого эпизода пастор издавал восторженный возглас, хотя слышал эту историю больше двадцати раз. Вдова тем временем искоса разглядывала китайцев. Они показались ей совсем не такими отвратительными, как в кинофильмах, и она невольно усомнилась: может быть, это не настоящие китайцы? Или вообще не китайцы?

Господин Ма сидел напряженно, будто мелкий чиновник у начальства: спина выпрямлена, голова чуть опущена, ладони лежат на коленях… Ма Вэй, напротив, подражая пастору, закинул ногу на ногу и сунул левую руку в карман. Пока Ивенс расхваливал историю собаки, юноша успел рассмотреть все вокруг и время от времени вторил пастору, когда тот смеялся.

– Отец Ивенс, не поглядеть ли нам на третий этаж? – спросила миссис Уэндел, завершив наконец собачью эпопею. – Господин Ма?

Тот, видя, что Ивенс встает, тоже поднялся, как заведенный. Ма Вэй, вскочив, успел открыть перед вдовой дверь. Она показала им все верхние комнаты, и после каждой ее фразы пастор восклицал: «Прекрасно!»

Господина Ма клонило ко сну. Вдове и пастору он, конечно, поддакивал, но фактически ничего не слышал и не интересовался тем, что было в комнатах. Спать есть где – и ладно! К чему думать о другом? Одно только его беспокоило: не слишком ли мало одеял и матрацев на кроватях. Он даже подумал: всего два одеяла! Не холодно ли будет? В Пекине он закрывался двумя толстыми одеялами да еще ватным халатом.

Видя, что господин Ма ничего не говорит о комнатах, пастор решил заменить его:

– Превосходно! Я еще по дороге рассказывал им, что во всем Лондоне не найдешь такого прекрасного дома, как у миссис Уэндел! Правда, господин Ма? Теперь вы верите моим словам?

Ма Цзэжэнь покорно улыбнулся, но ничего не сказал. Ма Вэй, чтобы исправить неловкость, подхватил:

– Да, миссис Уэндел, все просто превосходно! Благодарим вас!

Они все спустились в гостиную, снова уселись. Хозяйка сказала о квартплате, о времени еды, о том, когда закрывается входная дверь. Пастор Ивенс после каждой фразы по-прежнему поддакивал, как маленький барабанчик большому. Господин Ма молчал, а сам думал: «Сколько ограничений! Я вижу, если жениться на иностранке, она тебя затаскает, словно кошка мышь!»

Когда вдова наконец договорила до конца, пастор встал:

– Миссис Уэндел, я не знаю, как и благодарить вас! Заходите при случае к нам на чай, поболтать с моей женой, хорошо?

При этих словах Ма-старший что-то вспомнил и тихо спросил Ма Вэя:

– Где наш чай?

Сын ответил, что в большом сундуке, а две коробки здесь, в чемоданчике.

– Неси же его сюда!

Ма Вэй повиновался и вынул чай. Ма Цзэжэнь, держа в каждой руке по коробке, произнес:

– Мы привезли из Пекина немного чая, позвольте преподнести его вам! – С этими словами он вручил одну коробку пастору, а другую поставил на пианино. По конфуцианским правилам мужчины и женщины могут общаться, но не сближаться, так что передать коробку прямо в руки вдове он не решился.

Пастор, проведший в Китае много лет, знал китайские обычаи и не удивился, лишь сказал хозяйке:

– Ручаюсь, что чай хороший!

Вдова поставила Наполеона на табурет, взяла чай и, изумленно раскрыв рот, смотрела на иероглифическую надпись, на изображение богини Чанъэ, летящей на луну.

– Как интересно! – промолвила она и впервые по-настоящему взглянула на господина Ма. – Это мне? Вы дарите мне такую дорогую вещь?

– Конечно, – ухмыльнулся в усы Ма-старший.

– О, благодарю вас!

Пастор попросил у хозяйки лист бумаги, аккуратно завернул свою коробку и сказал:

– Моя жена очень любит китайский чай. Представляю, как она будет молиться за вас Господу!

Тут он закрутил своими желто-карими глазами, подумав, что даром принимать такой подарок неудобно, да и перед вдовой полезно продемонстрировать, что миссионеры не чета обычным людям. Надо, по крайней мере, показать гостям город, хотя бродить по улицам с китайцами очень неприятно.

– Господин Ма, – произнес он, – увидимся завтра. Я повожу вас по Лондону, так что встаньте пораньше!

Он надел пальто, засунул коробку в карман и еще прикрыл ее рукой, потому что высокая круглая коробка слишком напоминала винную бутылку, а миссионеры всегда должны помнить о Боге и об окружающих.

Ма Цзэжэнь хотел проводить его, но пастор из-за спины хозяйки помотал головой. Выведя Ивенса за дверь, вдова еще о чем-то говорила с ним, и Ма-старший наконец понял смысл его жеста. «Да, – подумал он, – эти заморские черти очень изощренны! Разговаривая с ними, надо все время ходить кругами…»

– Ну как вам эти китайцы? – спросил тем временем Ивенс.

– Кажется, ничего, – ответила вдова. – Старший даже красив. А тут еще этот чай…

В тот же самый момент Ма Вэй говорил отцу:

– Почему ты молчал, когда пастор расхваливал дом? Неужели ты не видишь, что в разговоре с иностранцами, особенно с женщинами, надо все время преувеличивать? Без комплиментов они не могут!

– Ладно, я сам знаю, что говорить. Совершенно необязательно выкладывать все, что на душе… – ответил отец и, вынув шелковый платок, вдруг вытер им не лицо, а свои слегка запылившиеся сапоги.

6

Стояла типичная для конца апреля погода: то ясно, то пасмурно, то дождь, то солнце. Едва солнце выходило, как капли, сверкавшие на стекле, превращались в белый пар. Высокие тополя за окном, недавно выпустившие зеленые листочки, блестели после дождя мокрой серой корой, будто только что вымытые слоновьи ноги.

Господин Ма по-прежнему чувствовал себя уставшим, хоть и проспал все сорокадневное путешествие по морю. Непривычная европейская кровать под ним ходила ходуном, и ему казалось, что он слышит плеск морских волн. Он просыпался множество раз за ночь, открывал глаза, но в комнате было темно. Где же он – на корабле, в Пекине, в Шанхае? Все вокруг было смутно, ненадежно, и только окончательно проснувшись, он понимал, что уже находится в Лондоне. Как это печально! Ему вспомнились пекинские друзья, китайские пельмени и спектакли, покойные жена и брат, Шанхай… А потом он вдруг забыл все это и только тихо плакал.

«Ничего не поделаешь, человеческая жизнь состоит из печалей и радостей, расставаний и встреч! Раз уж приехал, надо привыкать, – успокаивал себя Ма Цзэжэнь. – Вот выучится сын, тогда и можно будет насладиться покоем, почувствовать себя настоящим господином!» Эти мысли и в самом деле успокаивали его, он вынимал из-под одеяла горячую руку, трогал усы, поднимал голову с подушки и прислушивался, нет ли каких-нибудь звуков в соседней комнате. Ничего не было. «Эх, молодой он, здоровый, ест досыта, спит сладко. Хороший парень, далеко пойдет!» – бормотал Ма-старший, и его глаза незаметно закрывались.

Потом он снова просыпался, снова засыпал – и так до самого рассвета, когда сон овладел им уже по-настоящему. Он вроде бы слышал, как поднялся сын, как проезжают машины за окном, но глаз открыть не мог. Примерно в половине восьмого миссис Уэндел постучала в дверь и крикнула:

– Господин Ма, горячая вода!

– Угу, спасибо! – ответил он и опять заснул.

Ма Вэй поднялся еще до семи. Ему так хотелось поскорее осмотреть Лондон, что он места себе не находил. К тому же вчера он лишь мельком видел дочь хозяйки и при отце постеснялся заговорить с ней. Сегодня за завтраком выдавался прекрасный случай, потому что отец наверняка не встанет.

Юноша тихо открыл занавеску. Только что прошел дождь, и солнечные лучи, точно золотые пчелы, несущие мед в свой улей, брызнули на руку Ма Вэя. Он надел цветной халат европейского покроя, купленный им в Шанхае, терпеливо дождался горячей воды и побрился. Бриться он научился лишь на корабле благодаря тому, что в Шанхае раздобыл безопасную бритву, и делал это с раннего утра, когда в умывальной еще никого не было. Правда, на лице у него тогда насчитывалось не более двух десятков волосинок, но после нескольких дней бритья поросль стала уже более солидной. Особенно приятно было смотреть в зеркало и чувствовать себя настоящим мужчиной. Он часто видел в кино, как герой с мыльной пеной на щеках дает отпор всяким злодеям, а потом недрогнувшей рукой продолжает бриться. Иногда он при этом даже целует женщину, оставляя у нее на губах следы мыла. Таким образом, бритье – не просто привычка, оно несет в себе элемент поэзии.

Побрившись, Ма Вэй прополоскал рот, причесался, тщательно вычистил костюм, оделся и уже хотел сойти вниз, да побоялся, что слишком рано. Тихонько приоткрыл дверь, выглянул – над белым фаянсовым кувшином перед дверью отца еще поднимался пар. Внизу мать и дочь разговаривали, он слышал это довольно отчетливо. Голос девушки звучал особенно звонко и притягательно; когда Ма Вэй разбирал какое-нибудь слово, он вздрагивал, точно лепесток под ударами дождевых капель.

Внизу зазвонил колокольчик – юноша догадался, что это призыв на завтрак. Он снова взглянул в зеркало: брови не только не топорщились, как всегда, а, напротив, красиво очерчивали глаза. Ма Вэй поправил галстук, костюм и пошел вниз.

Обычно миссис и мисс Уэндел ели на кухне, но из-за квартирантов перенесли трапезы в столовую. Когда Ма Вэй вошел туда, вдова была еще на кухне, а за столом сидела лишь дочь, читая газету, вернее, высматривая из нее новые модели шляпок. Увидев юношу, она сказала «Хэлло!» и даже не повернула головы.

На ней была зеленая кофточка без рукавов, прекрасно обрисовывавшая не только руки, но и грудь. Руки были белые, полные, блестящие, словно выточенные из слоновой кости и в то же время мягкие. Казалось, от них исходил аромат.

Ма Вэй распрямил плечи и спросил:

– Как сегодня погода?

– Холодно! – выдавила она из своих красных губ, по-прежнему не глядя на него.

Вошла миссис Уэндел с подносом, поинтересовалась:

– А ваш отец?

– Боюсь, что он еще не встал.

Хозяйка ничего не сказала, но на лице ее будто задернули шторки. Сев напротив дочери, она налила всем чаю – того самого, который подарил ей господин Ма. Она специально заварила его, и если бы не этот чай, то непременно взорвалась бы. Единственное, что она тихо процедила:

– Все равно я не буду второй раз готовить завтрак.

– Кто заставлял тебя сдать комнаты китайцам? – бросила дочь, отложив газету.

Юноша покраснел, нахмурился, хотел встать и выйти, но все-таки не встал. Миссис Уэндел взглянула на него и засмеялась, как бы говоря: «Даже рассердиться не умеет! Впрочем, китайцы любят, когда их бьют!» Потом она бросила укоризненный взгляд на дочь и передала Ма Вэю чашку:

– Чай очень ароматный! Китайцы умеют его выделывать, правда?

– Да, – кивнул юноша.

Вдова откусила бутерброд и уже хотела запить его, как дочь тронула ее за руку:

– Смотри не отравись!

Мэри говорила так открыто, словно Ма Вэя не было в комнате, как бы исходя из того, что китайцы – известные отравители, это не подлежит сомнению. Вполне возможно, что она даже не старалась уязвить юношу и не думала, будто кого-то обижает. Ведь в пьесах, фильмах, романах китайцы отравляют людей, значит, их нужно остерегаться – это исторический факт, нечто вроде веры, которая не позволяет, например, мусульманам есть свинину.

Ма Вэй усмехнулся и, ни слова не говоря, отпил из своей чашки. Он сразу понял, что имела в виду девушка, ведь он читал кое-какие английские сочинения. Хозяйка отхлебывала чай маленькими глоточками и заискивающе спрашивала Ма Вэя, скольких видов бывает китайский чай, где он выращивается, как называется тот сорт, который они сейчас пьют. Юноша, подавив в себе раздражение, отвечал ей, в частности сказал, что этот чай по-китайски называется сян пянь – «ароматные хлопья».

Миссис Уэндел попросила его повторить и с трудом пробормотала: чан бянь. У нее получилось нечто вроде «длинной нужды».

– Верно я говорю? – поинтересовалась вдова.

Тут ее дочь начала рассказывать о фильме, который она видела несколько дней назад. В нем один английский храбрец убил десять с лишним желтолицых и безносых китайцев, причем убил легко и весело – у нее даже руки порозовели, когда она рассказывала об этом. Жуя бутерброд, Мэри оживленно жестикулировала, как бы желая сказать, что такой подвиг способен совершить не только англичанин, но и англичанка. Она вспомнила о своем друге Джоне, который служит в Шанхае и своими кулачищами может уложить и большее количество китайцев. Ее голубые глаза блестели, когда она сослалась на письмо Джона, в котором он сообщал: «Вчера мы одним залпом застрелили пятерых желтых чертей, в том числе женщину!..» Девушка вначале подумала, что это нехорошо, но ведь это сделал Джон, а она не сомневается в его благородстве и храбрости. Правда, в газетах пишут, что китайцы вовсю уничтожают англичан, а англичане еще не убили ни одного китайца. Неужели Джон врет?..

Услышав, как мать повторяет чан бянь, дочь склонила головку:

– Что это ты, мам?

Та объяснила, что это название чая. Мэри тоже стала учиться произносить. Англичане – люди способные и очень любят, когда их хвалят, поэтому вскоре она забыла, что Ма Вэя нужно презирать, только спрашивала, правильно ли она выговаривает. Юноша, разумеется, отвечал, что правильно.

Позавтракав, Ма Вэй отправился наверх, к отцу, и вдруг туда же прибежала мисс Уэндел. Оказывается, вчера она купила новую шляпку с плюмажем из крысиных хвостов – по самой последней моде – и непременно должна была ее кому-нибудь показать. Она кокетливо взглянула на юношу из-под шляпки, попрощалась и тут же растаяла, как дымок.

7

Дочь отправилась на работу – в свой шляпный магазин, а мать начала убирать дом. Наполеон носился вслед за ней. Ма Вэй одиноко сидел в гостиной и ждал пастора Ивенса.

Оставшись еще восьмилетним без матери, он почти не знал, что такое женская любовь. В начальной школе он целыми днями возился со сверстниками, в средней школе – со сверстниками постарше и видел женщин только в воскресенье, в церкви. Во время молитвы он тихонько поглядывал на них, но однажды это заметила миссис Ивенс, нажаловалась своему супругу, и тот выругал мальчика на жуткой смеси китайского и английского языков: «Эй, парень, не смей смотреть на девок! Да еще во время молитвы! Понял? Гляди у меня…» Миссис Ивенс, молясь, всегда одним глазом смотрела на Бога в раю, а другим – на учеников, которым предстояло попасть в ад, так что Ма Вэй не мог выпасть из поля ее зрения.

Женщины, посещавшие церковь, по большей части были еще уродливее, чем миссис Ивенс, поэтому иногда он в ужасе зажмуривался и думал, что Бог, создавший людей, немного ошибся. Но среди них попадались и одна-две красивые… Может быть, их красота только на лице, как у манекенов в магазине похоронных принадлежностей? Мальчику снова становилось страшно. И все же, на кого бы ни походили эти женщины, увидеть их было трудно, а поговорить с ними, тронуть за руку – совершенно невозможно!

Только однажды он провел много дней вместе с девушками, это было за год до его отъезда в Англию. В то время началось студенческое движение, ректоров и директоров смещали, преподаватели бастовали, учащиеся тоже, хотя никто толком не знал, почему бастуют. Даже ученики миссионерской школы отбросили свои Библии и вступили в вооруженные отряды. Ма Вэй всегда неплохо выглядел, умел красиво говорить, да и отец за ним не очень следил, поэтому его выбрали представителем в учком. Там были, естественно, и представительницы, с которыми он в течение всей студенческой кампании довольно свободно разговаривал, а иногда и за руку трогал. Никто не брался предсказать, сколько времени продлится эта кампания – может, три дня, а может, пять месяцев, но всем хотелось, чтобы она длилась подольше. К сожалению, все дела на свете имеют свой конец, эта кампания оказалась как раз краткосрочной, и Ма Вэй чувствовал себя словно шут, который поиграл на сцене, покривлялся и тут же был выведен за кулисы.

Он не знал, возникнет ли между ним и мисс Уэндел что-то серьезное, соединил ли Лунный старец их руки невидимой красной нитью через Индийский океан и Средиземное море, но она была иностранкой и к тому же первой иностранной девушкой, которую он увидел. Она вела себя своенравно, как дикая кошка, и это бросало его от изумления к восторгу, от испуга к любви, точно человека, впервые попробовавшего вино и хмелеющего от первой же рюмки. Ее слова, само выражение ее лица заставляли его холодеть. «Когда она сказала «до свиданья», она ведь улыбнулась и так взглянула на меня! Может быть, я ей вовсе не противен? Да, она просто не любит китайцев! Но я уверен, со временем она поймет, что такое настоящий китаец… А может, не стоит ухаживать за ней, ведь женщин на свете много?»

Юноша размышлял так и эдак, но пришел только к одному выводу: «Мы еще посмотрим!» Он потрогал свое лицо – оно все горело, особенно скулы, на которых будто жгли ароматный порошок. «Мы еще посмотрим! Не надо торопиться, не надо!» – бормотал он, слегка раскрыв рот и словно собираясь рассмеяться. Однако рассмеяться он не мог и даже, кажется, ненавидел ее. Ненавидел? Нет, нет! Он поглядел в зеркало на свои белоснежные зубы, сунул руки в карманы и заходил по комнате. «Не надо торопиться! Мы еще посмотрим…»

– Ма Вэй, Ма Вэй! – закричал наверху отец, потом закашлялся.

Юноша в три прыжка взлетел по лестнице. Ма-старший стоял в дверях с белым фаянсовым кувшином в руке. На его лице было множество красных складок от подушки, усы свалялись в комок.

– Принеси немного горячей воды! – протянул он кувшин сыну.

– Я не решаюсь идти на кухню, – возразил Ма Вэй. – Разве ты не слышал, как вчера вечером хозяйка запретила нам туда ходить? Вот ты не вышел к завтраку, и она уже проявляла недовольство…

– Ладно, не рассказывай! – Господин Ма потер заспанные глаза. – Обойдусь без бритья. Сойдет?

– Но ведь пастор Ивенс собирался пойти с нами по городу…

– Я не пойду. Ладно?

Ма Вэй не ответил. Пока отец умывался остывшей водой, он открыл чемоданчик и спросил Ма-старшего, не стоит ли переодеться. Тот, занятый своей обидой, не обратил внимания на сына. Юноша хотел сказать отцу, что в Англии надо следовать английским правилам, но видя, что обида слишком сильна, тихо ускользнул.

А господин Ма тем временем злился все больше: «Это называется приехали за границу? На каждом шагу неприятности, на каждом шагу! Поздно встать нельзя, горячей воды нет! Нет, и все! Если б раньше знал, что тут все так, ни за что бы не приехал! – Он задумался. – Правильно, надо переехать в гостиницу! Пусть будет дороже, лишь бы без таких издевательств! – Потом взглянул на сундуки и чемоданы и немного остыл. – Слишком много вещей, трудно будет переезжать. – Через минуту он остыл еще больше. – Ладно, потерпим еще немного, а когда найдем подходящее место, сразу и переедем!»

Тут он совсем остыл, надел очки, взял трубку и пошел в кабинет. Мысль – это самая презренная вещь на свете: задумаешься над чем-нибудь, кажется, уже что-то нашел, а подумаешь во второй, в третий раз и выясняешь, что первая мысль ничего не стоит. От намерения переехать в гостиницу Ма-старший довольно быстро перешел к готовности терпеть. Так зачем тогда было думать?

Миссис Уэндел специально ждала, что господин Ма попросит у нее завтрак, и уже приготовила для него немало язвительных слов, чтобы он больше никогда не нарывался на неприятности. Она слышала, как он встал, умылся, а потом затих. Хозяйка, ворча, поднялась наверх, заглянула в его комнату – никого нет. Тогда она заглянула в кабинет: господин Ма сидел там и курил трубку.

«Недаром пастор Ивенс говорил, что китайцы немного странны! – подумала вдова. – Не даешь ему завтрак, так он ведет себя еще смирнее, даже не спросит. Ну что ж, голодай!»

Пастор пришел только после одиннадцати. Не увидев миссис Уэндел, он спросил Ма Вэя:

– А где отец? Пойдемте гулять?

Ма Вэй сбегал к отцу, но тот отрицательно покачал головой, немного разогнав сгустившиеся над ним клубы дыма. Юноша сказал пастору, что отец еще не пришел в себя после путешествия, и они отправились вдвоем.

8

Представители древних наций с самого рождения несут на себе печать старообразности. Они плохо видят и слышат, часто вздыхают, кашляют и прочее. А когда в такой нации четыреста миллионов, они стареют все быстрее и к настоящей старости уже не могут ни шевельнутся, ни вздохнуть.

«Наша цивилизация значительно древнее вашей! – говорят европейцам китайцы, пропагандируя преимущества своей культуры. – К тому же нас сотни миллионов, так что это великое государство, великое!» Здесь древность и многочисленность очень лихо смешиваются с величием.

«Если древний означает хороший, тогда почему ваше драгоценное государство совсем не так хорошо? – улыбаясь, парируют бесцеремонные иностранные черти. – Если четыреста миллионов жителей умеют только есть, к ним можно прибавить еще четыреста миллионов – все будет без толку!»

Услышав такие слова, апологеты китайской культуры (обычно это люди, учившиеся за границей и знающие, что заморские книги очень неприятно читать) отправляются в единственное место, где могут проявить себя китайцы за рубежом, – в китайские рестораны и наедаются там национальными блюдами, чтобы притушить в себе ярость.

Ма Цзэжэнь был типичным старым представителем старой нации. Эта его двойная старость означала, что он за всю жизнь не только ни разу не шевельнул мозгами, но и ни на чем не остановил свой взор больше трех минут. Зачем жить? Чтобы стать чиновником. Зачем становиться чиновником? Чтобы важничать и принимать гостей. Зачем жениться? Время подошло. Как жениться? С помощью свахи. Зачем кроме жены еще наложницы? Одной женщины мало… Таких предметов для наслаждения у представителей старых наций очень много. Этим, естественно, и ограничивались интересы господина Ма.

Его поездка в Англию была поистине чем-то невероятным. Торговать он не умел и даже презирал торговцев. Лучший путь к обогащению – чиновничья должность, а торговать, зарабатывать деньги в поте лица неинтересно, низменно, вульгарно! Он устал уже от одного прибытия в Англию и сидел с трубкой в кабинете без всякой цели и плана. Внезапно он подумал: «Вот выучится Ма Вэй, вернется на родину и станет чиновником… А я? Я уйду на покой. Как хорошо!» У него даже не возникало желания откинуть оконную занавеску и посмотреть, как выглядит лондонский переулок, – ведь это было бы лишним движением. Он не только не интересовался Лондоном, но и Пекин уже забыл, хотя уехал из него неполных два месяца назад. Есть у Четвертой арки пампушечная? Он не мог вспомнить. Еще хуже то, что сейчас он не может поесть пекинских пампушек. О, родные пампушки!..

Был уже почти час дня, желудок господина Ма тихо урчал, а его хозяин через силу продолжал курить. Правда, после каждой трубки желудок становился еще пустее. «Надо бы все-таки что-нибудь поесть!» – подумал Ма Цзэжэнь. Он уже несколько раз порывался сойти вниз, но боялся заговорить с хозяйкой. Встал, прошелся по кабинету – нет, не годится, чем больше двигаешься, тем сильнее голод! Снова сел, набил трубку, однако не закурил. Желудок уже не только урчал, но и немного ныл. «Ладно, попробую сойду вниз!» – Он поднялся с кресла.

– Вы хорошо спали, господин Ма? – насмешливо спросила его хозяйка.

– Очень хорошо, очень! – ответил Ма Цзэжэнь. – А вы как себя чувствуете? Ваша дочь уже ушла?

Миссис Уэндел сказала что-то неопределенное. На губах Ма вертелся вопрос насчет еды, но он предпочел проглотить его и заговорить о чем-нибудь более далеком:

– Погода все еще холодная? Ваша дочь ушла? Ах, я уже спрашивал об этом, извините! А как поживает Наполеон?

Вдова кликнула Наполеона, Ма Цзэжэнь взял его на руки, и болонка так обрадовалась, что лизнула Ма в нос.

– О, какая умная собачка! – завел вчерашнюю песню Ма.

Хозяйка сидела в нетерпении, но все-таки слушала комплименты постояльца и говорила с ним обо всякой чепухе.

– Китайцы тоже любят собак? – спросила она.

– Очень! Когда моя жена была жива, она держала сразу трех болонок и кролика. Все они ели вместе и никогда не ссорились.

– Как интересно!

Он поведал ей еще несколько историй о китайских собаках, она слушала все внимательнее. Вечно томясь от безделья, господин Ма привык болтать с женщинами, поэтому ему было что сказать вдове. На его взгляд, все женщины были одинаковы; единственное отличие – что у иностранок носы больше, чем у китаянок.

Закончив с собаками, Ма все еще не решался попросить еды. Миссис Уэндел тоже забыла о ней: англичане во всем придерживаются закона, как договорились, так и действуют. Завтрака квартирант не получил, потому что поздно встал, это вполне естественно. А обеды вообще не предусматривались, вчера это было специально оговорено. Она не обязана кормить его обедом – голоден он или нет.

Видя, что надежда уплывает, господин Ма решил героически победить голод. Оставив Наполеона, он пошел наверх, но болонка уже привыкла к квартиранту и побежала вслед за ним. Она покусывала его, хватала за полы одежды, за туфли, пряталась за спинку кресла, потом снова выбегала.

– Послушай, не перебарщивай, хватит с тебя! – недовольно сказал Ма Цзэжэнь. – Ты наелась, вот и прыгаешь здесь, не думая, есть ли что-нибудь у человека в желудке!

Хозяйка, обеспокоенная исчезновением собачки, как раз в этот момент поднялась на третий этаж и услышала жалобы квартиранта:

– О, господин Ма, я и не знала, что вы голодны! Я думала, вы выходили поесть…

– Ничего, ничего, я еще не очень…

– Если хотите, я могу приготовить вам что-нибудь. За шиллинг.

– Тогда уж готовьте на два шиллинга, побольше!

Через какое-то бесконечное время хозяйка внесла ему чайник с чаем, тарелку холодной говядины, несколько ломтиков хлеба и немного овощей. Обнаружив, что все это (кроме чая) холодное, Ма Цзэжэнь нахмурился, но голод оказался сильнее. Чай он выпил весь, хлеб и овощи тоже съел целиком, однако холодную говядину осилил только наполовину. Потом тяжело рыгнул и, сделав из спички зубочистку, принялся ковырять в зубах.

Наполеон по-прежнему, скосив головку, пытался приставать к нему, но у Ма Цзэжэня не было охоты играть с болонкой, поэтому ей пришлось тихо лечь у его кресла. Миссис Уэндел, вошедшая забрать посуду, увидела это и, встав на колени на ковер, обняла собачку. До сих пор господин Ма не решался прямо смотреть на хозяйку, ибо именно таковы правила конфуцианского «благородного мужа», но сейчас от ее волос исходил слишком сильный аромат, чтобы он мог его не почувствовать. Сердце у него дрогнуло, разгорячилось, и он просто не знал, что делать.

Миссис Уэндел спросила его, часто ли в Пекине устраивают собачьи выставки, какие в Китае есть законы об охране собак и правда ли, что болонки произошли из Китая… Ма Цзэжэнь понимал в собаковедении ничуть не больше, чем в любом другом «…ведении», но все-таки что-то сболтнул – благо вдова слушала очень внимательно, – а заодно вовсю разглядывал ее. Хоть ей и было уже под сорок, она отнюдь не казалась старой. И одета вполне чисто и аккуратно, что делало ее еще моложе.

Он дерзко протянул руку, чтобы погладить Наполеона. Миссис Уэндел не только не отстранилась, но сама подала ему собачку, так что он чуть не коснулся груди вдовы. Ма Цзэжэнь снова вздрогнул и вдруг догадался: уступив кресло хозяйке, он пересел на скамеечку. От собаковедения они перешли к торговле; вдова, похоже, знала в ней толк.

– Сейчас в торговле самое главное – реклама, – сказала она.

– Я торгую антиквариатом, так что реклама вроде бы ни к чему.

– Антикварные вещи без рекламы тоже не продашь!

– Конечно! – быстро уступил он.

Она вдруг вскочила:

– Я оставлю Наполеона здесь?

Господин Ма уже усвоил, что болонку нельзя недооценивать, и взял ее на руки. Хозяйка собрала посуду на поднос и перед уходом сказала собачке:

– Сиди смирно, не шали!

Когда она вышла, Ма-старший тут же опустил болонку на пол и заснул в кресле.

Ма Вэй вернулся лишь после шести, дико уставший. Голова у него гудела, на белках появились красные прожилки. Пастор Ивенс сводил его сначала к Букингемскому дворцу (заодно они осмотрели Лондонский мост), затем к собору Святого Павла и к парламенту. Ясно, что Лондон было невозможно изучить и понять за один день. Сегодня они сходили только в три места, а остальные (музеи, картинные галереи, зоопарк и прочее) юноше предстояло посетить самому, когда он как следует узнает Лондон. По дороге в собор Святого Павла пастор показал Ма Вэю лавку его дяди, которая находилась в переулке напротив собора.

Ивенс очень быстро ходил на своих сухих, как палки, ногах; Ма Вэй еле поспевал за ним. И все-таки он не хотел сдаваться и полдня соревновался с пастором в беге.

Едва юноша вернулся, как пришла и мисс Уэндел. Она так торопилась, что порозовела и стала еще красивее. Ма Вэй хотел рассказать ей о том, что видел, но она убежала на кухню.

Юноша поднялся к отцу, который все еще сидел с трубкой в кабинете, и начал излагать свои впечатления ему. Тот слушал лишь вполуха, но когда Ма Вэй упомянул о лавке, заинтересовался:

– Завтра мы первым делом пойдем на могилу твоего дяди, а потом заглянем в лавку, не забудь!

После ужина Ма Вэй одиноко сидел в гостиной. Внезапно к нему ворвалась мисс Уэндел:

– Вы не видели моей сумочки?

Младший Ма еще не успел ответить, как она убежала, бросив на ходу:

– Точно, я забыла ее в кухне!

Через открытые двери он видел, как она хватает сумочку, поспешно надевает шляпку.

– Вы уходите? – спросил он.

– Да, в кино.

Ма Вэй выглянул в окно гостиной: девушка уже шла под ручку с парнем и весело смеялась.

9

Вспомнив о могиле, господин Ма заодно вспомнил и о брате. Ночью он даже видел его во сне и всплакнул. Брат так много делал для него, что Ма Цзэжэнь устыдился: сколько он братниных денег истратил! Деньги эти давались ему слишком легко. Он не только напропалую тратил их, но однажды еще и напился, как кот, домой был доставлен полицией. Нехорошо получилось, ничего тогда не помнил! Но прошлое уже прошло, что его ворошить? Сейчас он хоть и не чиновник, но стал хозяином лавки в Лондоне, так что судьба его сложилась удачно, ни звезды, ни восемь знаков рождения[5] не подвели! Кстати, почему он не захватил с собой лунный календарь? Даже не знает, подходящий ли завтра день, чтобы посетить могилу. Правда, христиане ничего не боятся, Господь сильнее всех других богов, но как насчет Юпитера? Нет, Юпитер тоже не соперник Господу! И все-таки?.. Проблем было столько, что Ма почти всю ночь не спал.

Наутро погода по-прежнему была пасмурной, да еще дул холодный ветер. Господин Ма надел белье из верблюжьей шерсти, фланелевую рубашку, костюм из толстого сукна, хотел поддеть под него ватную куртку, чтобы не простудиться, но тогда брюки не застегивались. Он выругал дьявольскую европейскую одежду и был вынужден снять куртку. Как ни говори, а восточную и западную культуры нельзя примирить! Например, китайская куртка не сочетается с европейскими брюками.

После завтрака он выкурил несколько трубок и только тогда вместе с сыном вышел из дома. Выбравшись из переулка Гордона, они миновали площадь Торрингтон и отправились к Оксфордской улице. Еще дома, выяснив, где находится кладбище, Ма Вэй спросил отца, предпочитает ли он ехать на метро или на автобусе. Господин Ма ответил, что это они на улице решат.

По Оксфордской улице в обе стороны неслись машины, автобусы, мотоциклы. Какой-то грузовик ехал впереди легковых машин, точно страус с целым выводком страусят. Машины нагоняли одна другую, чуть не сталкиваясь и не разнося все в клочья, попыхивая голубым дымом, визжа тормозами и клаксонами. И вблизи и вдали были сплошные машины, настоящее море несущихся и ревущих машин. Прохожие шли по тротуарам, как потерянные, глядя только себе под ноги, их головы тоже были похожи на волнующееся море. Эти два моря колебались будто отдельно друг от друга.

Господин Ма испугался, уже хотел было никуда не ехать, но постеснялся. Увидев у тротуара цепочку стоящих автомобилей, он спросил сына:

– Эти машины можно нанять?

– Да, но они очень дороги! – ответил Ма Вэй.

– Тогда наймем, сколько бы это ни стоило, – сказал господин Ма, которому уже стало нехорошо при виде автобусов.

– А не сесть ли в метро?

– Мне там нечем дышать! – У господина Ма уже был небольшой опыт поездок в лондонском метро.

– Не стоит так тратить деньги, – улыбнулся Ма Вэй.

– Ты чего?! Надо не только взять машину, но и сказать шоферу, чтобы ехал окружным путем, по тихим улицам. Я же говорю тебе, у меня голова трещит!

Юноше пришлось подчиниться и кликнуть такси. Однако господин Ма и в машине был неспокоен, все время боялся, что они в кого-нибудь врежутся и у них мозги вытекут.

– Жаль, что лунный календарь с собой не захватили, – пробормотал он, – а то на этой штуке чуть скорость увеличишь – верная смерть!

– А при чем тут лунный календарь? – спросил Ма Вэй.

– Я это просто себе говорю, не влезай! – скосив на него глаза, огрызнулся отец.

Шофер, как ему и велели, ехал по тихим улицам: то на восток, то на запад, то огибая площадь, то ныряя в переулок, так что добирались они около часу. Наконец машина остановилась у кладбища, окруженного высокой железной оградой, за которой стояли деревья и каменные памятники. Лондон не обманывал ожиданий: оживленные места здесь действительно оказывались оживленными, а тихие – тихими.

Въехать внутрь было нельзя, так как в ограде виднелась лишь небольшая калитка. Отец и сын вышли из машины. Ма Вэй хотел отпустить таксиста, но господин Ма велел ему непременно ждать. За калиткой, еще перед памятниками, одиноко стоял красный домик с трубой, из которой вился дымок. Они постучали в калитку, дверь домика приоткрылась, и в ней медленно показалось очень круглое и полное лицо, что-то жующее. Потом вылезло и все, что было ниже лица; вместе эти детали составляли толстую старушку.

На голове старушки, похоже, ничего не росло, она напоминала мясной шар, да и фигура ее, если не считать рук и ног, была вся кругленькая. Вытерев лицо передником, она приблизилась, спросила, на чью могилу пришли посетители, и тут только они увидели, что у нее есть и нос, и прищуренные глазки, и рот с единственным зубом, который из-за отсутствия соседей казался очень длинным и широким.

– Мы ищем могилу господина Ма, китайца! – объяснил Ма Вэй.

Старушка воздела руки и что-то потерла – наверное, глаза, потому что рот она вытерла до этого:

– Я знаю, помню! Он скончался прошлой осенью… Очень жалко! Помню, на гробу было три венка… Да, осенью, седьмого октября. Первый китаец, похороненный здесь, первый! Очень жалко…

Сторожиха заплакала, но поскольку на лице ее было слишком много жира и мяса, слезы не могли стекать прямо, а струились куда-то в стороны:

– Идите за мной, я знаю, помню!

Она двинулась вперед, перебирая ножками, как только что вылупившийся утенок, и при каждом шаге лицо ее сотрясалось, точно рыбное заливное. Отец и сын двинулись за ней. Наконец она показала на один из каменных столбов:

– Вон там!

Ма Цзэжэнь и Ма Вэй поспешно подошли, но на столбе было иностранное имя. Они в недоумении обернулись к сторожихе, та воскликнула:

– Нет-нет! Еще дальше. Я знаю, помню… Это первый китаец…

Она засеменила опять. Ма Вэй своим молодым глазом заметил слева небольшой памятник с китайскими иероглифами и тронул отца за руку. Они подошли.

– Правильно, это здесь! Я помню, знаю! – Сторожиха своим толстым пальцем указала на уже найденный ими памятник.

Он был всего два фута высотой; наверху высечено имя – Ма Вэйжэнь, а пониже – даты рождения и смерти. Обычный памятник из серой каменной крошки с багровыми разводами. Перед ним лежал венок, давно вылинявший от дождей, ветра и солнца, бумажные ленты тоже были смыты. Среди травы распустились какие-то бледно-желтые полевые цветочки, на лепестках которых лежала роса, напоминающая слезы. Темные тучи на небе, серый памятник и поблекший венок – все это производило гнетущее впечатление. Господин Ма невольно заплакал; у Ма Вэя, хотя он никогда и не видел своего дяди, тоже покраснели глаза.

Ма-старший, не обращая внимания ни на сына, ни на сторожиху, встал на колени перед памятником, трижды стукнулся головой о землю и тихо сказал:

– Братец, помоги нам разбогатеть и перевезти твой прах на родину!

Он заплакал еще сильнее. Ма Вэй, стоявший за спиной отца, тоже совершил три земных поклона. Сторожиха уже не вытирала своего мокрого лица передником, а лишь смахивала руками косо струящиеся слезы. Наконец она произнесла:

– Свежих цветов не надо? У меня есть!

– А сколько это стоит? – спросил Ма Вэй.

– Неси! – оборвал его отец, продолжая стоять на коленях.

– Да, да, несу, несу! – засуетилась сторожиха и схватилась за передник, что должно было означать быструю ходьбу. Но на самом деле она почти не продвигалась вперед, лишь переваливалась из стороны в сторону. Через какое-то бесконечное время она все-таки вернулась – красная, будто ее домик. В руках у нее была охапка оранжево-желтых тюльпанов.

– Вот цветы, господин. Совсем свежие! Я знаю, помню!

Ма Цзэжэнь поднял старый венок, вытряхнул из его каркаса увядшие цветы, вставил новые и положил на могилу. Потом отступил на два шага, и слезы вновь хлынули у него из глаз. Сторожиха тоже заплакала.

– А деньги? – протянула она руку среди самого горького плача.

Господин Ма, не говоря ни слова, сунул ей ассигнацию в десять шиллингов. Сторожиха взглянула на деньги и тут же перевела взор на Ма Цзэжэня:

– Спасибо, спасибо! Это первый похороненный здесь китаец! Я знаю. Спасибо! Надеюсь, что тут будут хоронить еще многих китайцев!

Последние слова она, видимо, сказала для себя самой, но отец и сын слышали их вполне отчетливо.

Сквозь разорвавшиеся тучи внезапно пробилось солнце, и тени всех троих упали на памятник, сделав картину особенно печальной. Господин Ма вздохнул, вытер глаза и обернулся к сыну:

– Нам пора!

Они медленно пошли к выходу, а сторожиха семенила за ними, спрашивая, не нужно ли еще цветов, у нее есть разные. Ма Вэй отчужденно взглянул на нее, Ма Цзэжэнь попросту покачал головой. Когда они добрались до калитки, сторожиха уже отстала далеко от них, но все еще кричала:

– Это первый китаец!..

Отец и сын снова сели в такси. Господин Ма, закрыв глаза, думал: «Как же все-таки перевезти прах брата на родину? Ведь брат умер, когда ему еще не было шестидесяти, а мне уже пятьдесят! Воистину, жизнь – это сон, бессмысленный и скоротечный сон!» Ма Вэй тоже находился под впечатлением увиденного на кладбище и, забившись в угол машины, неподвижными глазами смотрел на широкую спину шофера: «А дядя был героем! Смело поехал торговать за границу… Конечно, торговля антиквариатом – не Бог весть какой подвиг, но зарабатывать деньги на чужбине – это все-таки кое-что… Отец не похож на него, он ни на что не годится: то чиновником мечтает стать, то пьет горькую. Чиновники, «знаменитые ученые» достойны только смерти. Настоящее дело – это зарабатывать на жизнь с помощью подлинных знаний!»

10

Лавка антикварных изделий семьи Ма находилась в переулке недалеко от собора Святого Павла, и, стоя возле лавки, можно было видеть шпиль собора, возносящийся в небо, точно ломоть арбуза. В лавке торговали фарфоровыми изделиями, бронзой, буддийскими изваяниями, старыми веерами и прочей мелочью. Слева от витрины была дверь в лавку, а справа – дверь на второй этаж, где расположилась мастерская по починке зонтов и чемоданов. Вокруг было еще много всевозможных лавок, в том числе одна антикварная, и ломбард, перед которым вечно стояли повозки.

Отец и сын Ма как раз обозревали лавку снаружи, когда из дверей вышел приказчик Ли Цзыжун.

– Господа Ма? – приветливо спросил он. – Входите, пожалуйста!

В его лице Ма-старший не обнаружил ничего предосудительного, только улыбка была слишком широкой. Кроме того, Ли Цзыжун вышел в рубашке с засученными рукавами, так как до этого вытирал пыль с полок. Эти две детали тут же дали Ма Цзэжэню основания для молчаливого приговора: «Вульгарен!»

– А вы – господин Ли? – радостно спросил Ма Вэй, протягивая Ли Цзыжуну руку.

– Смотрите не запачкайтесь, у меня руки грязные! – Ли Цзыжун поспешно вытащил из кармана платок – только для того, чтобы поздороваться с Ма Вэем. Рука у него сильная и грубая, на ней красиво выделялись мускулы. Юноша горячо пожал ее и, можно сказать, с первого взгляда полюбил Ли Цзыжуна: работящий, здоровый, настоящий герой! Иначе он не смог бы конкурировать с иностранцами.

С европейской точки зрения Ли Цзыжун был более типичным китайцем, чем Ма Вэй. В глазах иностранцев китайцы всегда низенькие, с косами, плосколицые, безносые, с глазами в виде щелок, на верхней губе – реденькие усики, шевелящиеся под ветром. Своими кривыми ножками они напоминают болонок или такс и не столько ходят, сколько ковыляют. Это по внешнему виду. А их внутренняя сущность в том, что они коварны, жестоки, носят в рукавах ядовитых змей, изрыгают изо рта иприт или мышьяк и одним взглядом способны убить человека. Об этом охотно судачат все иностранные мужчины, женщины и дети.

Лицо Ли Цзыжуна было именно таким плоским и немного припухлым. Будь он немного повыше, иностранцы, наверное, считали бы его японцем, потому что все преимущества желтых отдавались жителям Страны восходящего солнца. К несчастью, в нем было всего пять с небольшим футов, да и ноги короткие, немного искривленные. Волосы черные, густые, толстые, из-за чего между волосами и бровями оставалось слишком мало места. Глаза, нос и рот довольно красивые, но скулы плосковаты. Фигура крепкая, прямая, широкая, так что в целом он напоминал небольшое горное орудие.

Глядя на Ли Цзыжуна, иностранцы часто становились в тупик: для японца он был недостаточно представительным (ведь японцы все представительны!), а для китайца – слишком чистым и аккуратным (разве эти желтомазые черти расщедрятся на мыло, чтобы помыть себе физиономии?). К тому же он держался очень прямо, а китайцы вечно ходят сгорбленными и напрашиваются на удары. Кстати, ходил он, несмотря на кривоватые ноги, вполне уверенно и быстро, с людьми разговаривал свободно, без всяких утаек. И иностранцы просто терялись: что это за низшее существо перед ними. «А-а! – сообразила его квартирная хозяйка. – Он наверняка помесь японца с китайцем!» И именно так говорила всем: «Конечно, он не чистый китаец и в то же время не чистый японец. Куда ему!»

Ма Вэй и Ли Цзыжун еще не успели поздороваться, а господин Ма, гордо выпрямившись, уже вошел в лавку. Приказчик забежал следом и расчистил ему проход, чтобы хозяин мог сесть за прилавок. Лавка состояла из двух комнат: торгового «зала» и конторки. Конторка была совсем маленькой, у стены в ней стоял несгораемый шкаф, а перед ним – стол и три или четыре стула. В стороне поместился еще чайный столик с телефоном и телефонной книгой. Здесь было сыровато да еще пахло какой-то жидкостью для чистки бронзы, точно в пекинских лавках иностранных товаров.

– Приказчик Ли, – произнес Ма-старший, после долгих раздумий изобретя такое обращение. – Первым делом завари чаю!

Ли Цзыжун поскреб свои черные спутанные волосы и, с улыбкой взглянув на обоих Ма, ответил:

– У нас нет ни чайника, ни чашек. Придется купить, если вы хотите пить здесь чай. Деньги у вас есть?

Ма Вэй уже хотел достать кошелек, но отец мрачно сказал:

– Приказчик! – На сей раз фамилию он опустил. – Неужели хозяин, желающий выпить чаю, должен выкладывать для этого свои деньги? К тому же на полках полно и чайников, и чашек, а ты утверждаешь, что их нет!

Схватив стул, он подсел к чайному столику, чуть не уронив телефон. Ли Цзыжун медленно раскатал рукава рубашки и повернулся к Ма Цзэжэню:

– Господин Ма, при вашем брате я проработал здесь год с лишним. Перед смертью он поручил мне всю торговлю, и я не могу не выполнить его поручение. А чаепития – это личное дело, их нельзя устраивать за счет выручки! Англия – не Китай, тут на всех счетах ставится подпись юриста, и именно с этих счетов правительство взимает налог, так что бесконтрольные траты невозможны. Что же касается чайников и чашек на полках, то они расставлены для продажи, а не для чаепитий! – Он поглядел на Ма Вэя. – Я думаю, вы понимаете меня? Возможно, вы решите, что я слишком бесцеремонен, но мы сейчас в Англии, а тут считают, что дело – это дело, а удовольствие – это удовольствие…

– Правильно! – тихо сказал Ма Вэй, пряча глаза от отца.

– Хватит, хватит! Обойдемся и без чая! – раздраженно вскричал господин Ма, но опустил голову, видимо испугавшись Ли Цзыжуна.

Тот открыл несгораемый шкаф, вытащил оттуда несколько бухгалтерских книг и положил перед Ма Цзэжэнем:

– Господин Ма, это все наши счета. Просмотрите, пожалуйста, а когда закончите, я еще кое-что добавлю…

– Зачем это? Счета и счета! Ты хочешь, чтобы я усомнился в твоей честности?

Приказчик улыбнулся:

– Вы, вероятно, никогда не занимались торговлей…

– Торговлей? Больно нужно! – фыркнул Ма-старший.

– Ну ладно, занимались или не занимались, а дела – это дела. Существуют определенные формальности, которые нужно исполнять, вне зависимости от того, сомневаетесь вы или нет.

Ли Цзыжун не знал, смеяться или плакать. Конечно, ему было известно про китайские церемонии, привычку угождать нужным людям, но он усвоил и манеру англичан, которые любят ходить вокруг да около лишь в дипломатических делах. Сейчас он не мог ни двинуться вперед, ни отступить назад, только чесал у себя в затылке, накручивая на палец длинную прядь волос.

– Отец едва вернулся с могилы дяди, плохо себя чувствует, так что счета посмотрит завтра! – с улыбкой вмешался Ма Вэй.

Господин Ма кивнул, подумав про себя: «Хорошо еще, что сын защитил, а то этот проклятый Ли совсем меня загнал!»

Ли Цзыжун ухмыльнулся и спрятал бухгалтерские книги. Потом пошарил в глубине несгораемого шкафа, вытащил оттуда розовую парчовую коробочку и протянул Ма Вэю. Тот, вопросительно взглянув на отца, открыл ее: внутри, среди мягкой ваты, оказалось кольцо с бриллиантом. Юноша изумленно смотрел на него и думал, что это ведь женское украшение, а бриллиант тем временем ослепительно сверкал.

– Это хозяин оставил вам на память, – сказал Ли Цзыжун, запирая несгораемый шкаф.

– Дай-ка мне посмотреть! – промолвил Ма-старший.

Он вертел кольцо и так и сяк, вытягивал голову, закрывал один глаз, поплевывал на кольцо, стирал слюну.

– Да, женское кольцо с настоящим бриллиантом! – подтвердил он и сунул украшение в карман.

Ли Цзыжун хотел что-то сказать, но Ма Вэй выразительно поглядел на него, и тот закрыл рот. Помедлив, он выложил перед господином Ма связку ключей:

– Это все от лавки, возьмите…

– Держи их у себя, так будет надежнее! – Ма-старший все еще нащупывал в кармане кольцо.

– Господин Ма, мы должны прояснить, нужен я вам или нет.

Ма Вэй не менее выразительно поглядел на отца.

– Как не нужен, если я отдаю тебе ключи?

– Ну что ж, спасибо! При вашем брате я приходил в десять утра, а уходил в четыре. Он платил мне два фунта в неделю, и в мои обязанности входило принимать покупателей и убирать лавку. Если он болел, я уходил с работы позже, в шесть, и тогда он платил три фунта. А сейчас назовите мне ваши условия. Плата меня не очень волнует, но я могу работать только полдня, потому что учусь…

– Ах, вот оно что! – Господин Ма никак не ожидал от приказчика такой прыти и втайне подумал: «Этот вульгарный субъект еще учится! В Китае образованные люди выглядят совсем по-другому!»

– Да, я вообще-то студент, но…

– Ма Вэй, – произнес Ма-старший, не зная, что придумать, – изложи ему наши условия!

– Давай я поговорю с ним отдельно, и мы все уладим. Хорошо?

– Так и сделаем! – Господин Ма поднялся. В комнате было слишком холодно, да и колени затекли. – Сейчас поедем домой, а потом ты вернешься и поговоришь с приказчиком Ли, заодно и счета посмотришь. Хотя смотреть нет большой необходимости…

Он вышел в торговый зал, медленно посмотрел на полки с товарами и, оглянувшись на Ли Цзыжуна, сказал:

– Приказчик Ли, вот этот белый чайничек я возьму!

Он завернул чайничек в платок и передал Ма Вэю:

– Неси!

– Подождите меня, вместе пообедаем, так что не прощаюсь! – бросил юноша Ли Цзыжуну.

11

Не прошли они и нескольких шагов, как господин Ма остановился и снова поглядел на лавку. Только тут он заметил, что над входом висит доска с золотой надписью по черному фону, прикрытая стеклом.

– Фу, как вульгарно! – замотал головой Ма Цзэжэнь, поглазел на другие вывески, на глухую стену напротив. – Эта труба смотрит нам прямо в окна. С точки зрения геомантии это нехорошо!

Ма Вэй, не обращая внимания на его слова, любовался шпилем собора Святого Павла, который казался ему все красивее.

– Отец, хорошо бы тебе как-нибудь прийти сюда помолиться…

– Да, церковь недурна, но с точки зрения все той же геомантии подавляет окружающий пейзаж. Мы этого не выдержим! – Господин Ма будто уже забыл о христианстве и помнил только о китайских верованиях.

Когда они вышли из переулка, Ма-старший все еще мотал головой и ворчал, что ветер и вода здесь не соответствуют тому, что нужно. Ма Вэй увидел остановку автобуса, идущего к Оксфордской улице, и, не спрашивая отца, хочет ли он ехать на нем, затянул старика в автобус. Господин Ма не сразу понял, что произошло, а сын уже покупал билеты и говорил ему:

– Не называй Ли Цзыжуна приказчиком! Видишь, в автобусе пассажиры даже благодарят кондуктора за билет, а Ли Цзыжун в нашей лавке не менее полезен, чем кондуктор в автобусе. Не надо унижать его! К тому же…

– А как прикажешь его величать? Неужели хозяин должен называть приказчика господином? – Ма Цзэжэнь взял у сына чайничек, развернул его и стал изучать старинную надпись на донышке. Он был не силен в древних письменах, к тому же автобус трясло, поэтому отец в душе ругал Ма Вэя, который затащил его в это чудовище на колесах.

– Называй его просто Ли Цзыжуном, мы от этого не утратим своего достоинства! – Юноша нахмурился, но не хотел всерьез спорить с отцом.

Автобус нырнул под железный мост, по которому как раз в это время, грохоча, проходил поезд, поэтому господин Ма не услышал ни единого слова сына. Его бросило вперед, он едва не выпустил из рук чайничек, выругался, но сын этого тоже не слышал.

– Так ты хочешь, чтобы он у нас работал? – спросил Ма Вэй, когда автобус притормозил на остановке.

– Конечно, хочу! Он умеет торговать, а я нет! – Отец недовольно вытянул вперед ноги в знак того, что вот-вот выпрыгнет из автобуса. К сожалению, при этом он чуть не пнул сидевшую напротив старушку. Тогда он испуганно поджал ноги, и желание выпрыгнуть из автобуса исчезло.

Ма Вэй хотел спросить: «Если он тебе нужен, то почему не можешь назвать его господином?», но знал, что на это последует примерно такой ответ: «Как же он тогда меня, хозяина, будет называть?», и не стал спрашивать – бесполезно! Лучше уж смотреть на таблички с обозначением улиц, а то проедут свою остановку. Кондуктор хоть и выкрикивал названия остановок, но его английское произношение Ма Вэй не очень понимал.

На Оксфордской улице отец и сын вылезли из автобуса и направились к дому. По дороге Ма-старший несколько раз останавливался, переводил дух и снова вынимал чайничек, чтобы поглядеть. Когда он замедлял шаг, прохожие были вынуждены сворачивать в сторону, иначе вокруг него образовалась бы куча мала, но господин Ма не обращал на них внимания: где хотел, там и останавливался. Сыну приходилось следовать за ним. Они то двигались, то замирали, как вьюны в аквариуме, а остальные прохожие уподоблялись всполошенным рыбкам.

Наконец господа Ма добрались домой. Ма Цзэжэнь в последний раз вытер чайничек рукавом и открыл дверь. Хозяйка, давно отобедавшая, сидела в гостиной, но не проронила ни звука, зато Ма-старший позвал:

– Миссис Уэндел!

– Да, господин Ма, входите!

Ма Цзэжэнь вошел, Ма Вэй, следом за ним. Наполеон дремал после сытного обеда и даже не открыл глаз, только дважды тявкнул.

– Поглядите, миссис Уэндел! – нежным голосом промолвил господин Ма и с сияющей физиономией поднял вверх чайничек.

Хозяйка забыла напудриться перед обедом, и ее красный носик напоминал ягоду боярышника, но в глазах Ма-старшего эта ягода была полна неизъяснимой прелести. Не успела женщина встать, как он поднес чайничек к ее глазам. Ма Цзэжэнь не забыл того мгновения, когда, играя с Наполеоном, чуть не коснулся ее груди, поэтому и набрался еще большей смелости. Любовь должна все время развиваться: если топтаться на месте, то никогда не сможешь рассчитывать на поцелуй, а какая же любовь без поцелуя? Господин Ма во всех делах отступал, только с женщинами придерживался наступательной тактики и осуществлял ее довольно успешно. Нельзя не признать, что в этом вопросе у него был своего рода талант.

Миссис Уэндел взяла чайничек и, склонив голову, начала его рассматривать. Господин Ма присоединился к ней, его лицо алело, как красный воздушный шар.

– Какая прелесть! Как красиво! Это китайский фарфор, да? – воскликнула вдова, указывая на изящные цветы, изображенные на чайнике.

Ма Цзэжэнь восхитился тем, что она хвалит китайский фарфор.

– Миссис Уэндел, это я вам принес.

– Мне? Правда? О, господин Ма! – Ее глаза округлились, губы замерли в виде буквы «о», шея и грудь покраснели. – Ведь этот чайничек, наверное, стоит уйму денег?

– Пустяки! – Господин Ма указал на вазочку с чайного столика: – Я вижу, вам нравится китайский фарфор, эта вазочка, должно быть, тоже китайская…

– О, вы очень зорки и внимательны! Я купила ее у одного солдата. Наполеон, что же ты не поблагодаришь господина Ма? – Она взяла болонку и заставила ее дважды поклониться Ма Цзэжэню, хотя собачка была совсем сонной, даже глаз не открыла. Чувствуя, что принимать такой дорогой подарок неудобно, вдова покрутила глазами и добавила: – Господин Ма, может быть, мы лучше обменяемся? Чайничек мне очень нравится, я готова отдать за него вазочку. Сколько же я за нее заплатила? Совсем забыла!

– Обменяемся? – улыбнулся Ма-старший. – Право, не стоит!

Ма Вэй стоял у окна и думал: «Чего доброго, он и кольцо ей подарит!» Отец действительно шарил в кармане, но кольца все же не вынул.

– Господин Ма, скажите мне все-таки, сколько стоит этот чайничек? Хотя бы на случай, если люди будут меня спрашивать! – Хозяйка прижала чайничек к груди, точно ребенок куклу.

– Сколько стоит? – Ма Цзэжэнь поправил очки и обернулся к сыну: – Как ты думаешь?

– Откуда я знаю? Погляди, нет ли цены на донышке.

– Правильно, сейчас мы поглядим! – нараспев произнес Ма-старший.

– Нет, давайте я! – предложила свои услуги вдова и перевернула чайничек. – Ого, пять фунтов десять шиллингов! С ума сойти!

Ма Цзэжэнь воспользовался случаем, чтобы придвинуться к ней:

– Да, в самом деле. Сколько же это на китайские деньги?

Шестьдесят с лишним юаней… Просто грабеж! На пекинском рынке «Восточное спокойствие» всего за юань или два можно купить чайник побольше этого!

Ма Вэю стало противно от всех этих разговоров, и он схватился за шляпу:

– Отец, я обещал Ли Цзыжуну вернуться и пообедать с ним!

– Ой, господин Ма, вы еще не обедали? – спохватилась хозяйка. – У меня есть кусок холодной говядины, очень вкусной. Может быть, съедите?

Юноша уже выскочил на улицу и через окно видел, как отец что-то отвечает вдове.

12

Прибежав в лавку, Ма Вэй воскликнул:

– Извините, господин Ли, вы, наверное, совсем измучились от голода! Куда пойдем есть?

– Зови меня просто Ли, не надо всех этих «господ»! – засмеялся Ли Цзыжун. Он успел закончить уборку и умыться, поэтому его желтое лицо было светлее, чем прежде. – За нашим переулком есть харчевня, там и поедим!

Он запер лавку и повел Ма Вэя за собой.

Из харчевни был хорошо виден собор Святого Павла с разными скульптурами. На площадке перед собором группа старух и ребятишек кормила чем-то голубей.

– Ты что будешь есть? – спросил Ли Цзыжун. – Я всегда беру стакан чая, пару бутербродов и какую-нибудь сладость. Эта харчевня – одна из самых захудалых в Лондоне. Хороших поблизости нет, да мне они и не по карману.

– Возьми мне то же, что и себе!

Ли Цзыжун заказал еду, но Ма Вэю взял еще жареную колбаску.

Все столы в харчевне были каменные, с железными ножками, но чисто вытертые; вокруг висели зеркала, из-за чего в комнате казалось особенно светло и многолюдно. В витрине красовались образцы блюд, по которым было очень удобно выбирать. Официантами служили только девушки, причем довольно хорошенькие, в коротких юбках и белых шапочках. Они сновали взад-вперед, словно челноки в ткацком станке, и их раскрасневшиеся лица перекликались с румяными яблоками на стеклянных абажурах. Посетители здесь были в основном из близлежащих лавок; все они с газетами в руках (газеты в Лондоне продаются уже с девяти часов утра) изучали сообщения о скачках, конкурсах собак и прочих новостях. Вокруг слышались только шаги официанток да стук ножей и вилок – англичане за чтением газет почти не разговаривают. Ели они преимущественно хлеб с маслом и пили чай.

– Эта харчевня считается захудалой? – спросил Ма Вэй.

– А что, не похожа? – откликнулся Ли Цзыжун.

– Очень чистая! – ответил юноша, подумав, что в лучших пекинских ресторанах столы чернее.

– Да, англичане готовятся к еде дольше, чем едят. Они предпочитают есть поменьше, но зато в чистоте. А мы, китайцы, любим покушать в любых условиях. В результате они здоровеют от голого хлеба, а нам даже куры с утками впрок не идут…

Не успел он сказать это, как официантка принесла их заказ. Они начали есть, продолжая тихо разговаривать.

– Отец сегодня утром был немного… – извиняющимся тоном произнес Ма Вэй.

– Пустяки! – прервал его Ли Цзыжун. – Старики все такие!

– Ты согласен помогать нам?

– Вы без меня не обойдетесь, а я не могу не зарабатывать, так что успокойся, мы не расстанемся! – чуть громче обычного засмеялся Ли Цзыжун. Старики за соседними столиками недовольно взглянули на него, и он сразу опустил голову.

– Ты еще умудряешься учиться?

– Без этого нельзя! – Ли Цзыжуну снова захотелось смеяться, потому что собственные слова всегда казались ему очень остроумными – вне зависимости от того, смеются ли над ними другие. – Послушай, ешь скорей. Вот вернемся в лавку, я еще многое расскажу. А здесь говорить неудобно – старики все время зыркают!

Они поспешно доели, Ли Цзыжун расплатился с официанткой и, указывая на Ма Вэя, сказал по-английски:

– Ну как, видный парень? Он уже говорил мне, что ты очень красивая!

– Ладно, идите своей дорогой! – улыбнулась девушка, но все-таки поглядела на Ма Вэя: ей явно было приятно, что кто-то ее похвалил.

Ма Вэй тоже улыбнулся ей. Судя по тону Ли Цзыжуна, он был здесь завсегдатаем. Перед уходом Ли положил под поднос два медяка в качестве чаевых и сказал Ма Вэю, что с него десять пенсов. Юноша тотчас заплатил. Они вернулись в лавку, и, поскольку покупателей не было, Ли Цзыжун разразился длинной речью, как будто в нем кто-то открыл заслонку:

– Первым делом хочу посоветовать тебе не чавкать во время еды! Когда ты сейчас ел, эти старики тебя просто глазами сверлили! Англичане, сморкаясь, могут издавать любой шум, но чавкать – ни-ни! Таков обычай, объяснения искать бесполезно. Если не будешь следовать ему, прослывешь варваром, а они и так презирают китайцев! Еще на людях нельзя чесать голову, грызть ногти, рыгать – в общем, правил много. Некоторые наши умники не обращают на них внимания, так их просто в грош не ставят, а зачем попусту вызывать к себе неприязнь? Я однажды тоже дал промашку и здорово накололся. Пришел как-то с приятелем в гости, наелся и вдруг рыгнул. Ой, что тут началось! Девица, сидевшая рядом со мной, изменилась в лице и говорит моему другу: «Людям, которые не знают приличий, лучше вообще не появляться в обществе!» Хозяин, служивший миссионером в Китае, сразу уцепился за это и подхватил: «Если бы мы не проповедовали на Востоке, тамошние жители не знали бы и как чай пить!» А мне что делать? Сижу как деревянный и умираю со стыда. Хотя что я сделал такого уж особенного? Смотри, будь осторожнее, не повторяй моих ошибок. Не сердишься, что я говорю тебе об этом?

– Нет, – садясь, ответил Ма Вэй.

Ли Цзыжун тоже сел и продолжал:

– Ладно, теперь я расскажу тебе свою историю. Я поехал учиться за границу за казенный счет, от провинции Шаньдун. Сначала проучился три года в Соединенных Штатах, получил степень бакалавра торговли, потом поехал в Европу, во Францию, но тут беда – в Китае началась гражданская война и стипендия моя ухнула. А семья у меня бедная, с нее ничего не получишь. Я туда, сюда – бросился в Англию, потому что знал: здесь жизнь хоть и дороже, чем во Франции, но зато жалованье больше. К тому же Англия – страна торговая, тут есть чему поучиться. И еще, не буду тебя обманывать: больно уж меня смущали француженки. А в Лондоне, кроме проституток, никто китайцами не интересуется, по крайней мере, меньше соблазнов.

При этих словах Ли Цзыжун снова развеселился и начал ерошить себе волосы.

– Ты же говорил, что при людях нельзя голову чесать! – подзадорил его Ма Вэй.

– Но ведь ты же не иностранец! При иностранцах ни за что не буду! Так на чем я остановился? Ах да, приехал я в Лондон, а стипендия по-прежнему не приходит, плохо дело! Прожил я месяц с небольшим, и ничего у меня не осталось, кроме одежонки да нескольких книг. Бегаю я, как паршивая собака, и тут, слава богу, нашла меня полиция, сделала переводчиком для китайских рабочих. Наши рабочие в английском слабы, полиция их то и дело трясет (не рождайся, мол, китайцем!), вот я и стал между ними посредником. Хоть в кантонском диалекте и не силен, а все же лучше английского полисмена. Если б не боялся с голоду помереть, ни за что не взялся бы за это дело, но умирать не хотелось! Ты бы видел, как наши земляки дрожали перед местной полицией, смех один, сделать ничего не могут, и я не мог, а три-четыре фунта в месяц все же получал. Потом стал переводить на китайский язык кое-какие объявления и рекламу, это оплачивалось получше, один-два фунта за объявление, на хлеб хватало, а учиться по-прежнему нельзя было. К счастью, твоему дяде понадобился приказчик, смыслящий в торговле и владеющий английским, вот он и нанял меня. У нас с ним сразу дело сладилось. Наши студенты из барчуков никогда не стали бы жить на два фунта в неделю, но когда я получил такую сумму, то почувствовал, будто оказался в раю. Главное, что учиться смог! Днем работал переводчиком и приказчиком, а вечером ходил в институт. Ну как?

– Нелегко! Ты молодец! – воскликнул Ма Вэй.

– Нелегко? На свете нет легких дел! – Ли Цзыжун с победоносным видом встал.

– А сколько нужно денег, чтобы прожить в Лондоне? – спросил юноша. – К примеру, в месяц?

– Минимум двадцать фунтов. Я исключение. Я здесь даже китайской еды за все время ни разу не пробовал. Конечно, на один раз денег хватило бы, но я боялся привыкнуть.

– А тут есть китайские рестораны?

– Конечно. У китайцев за границей две главные профессии: повара да прачки! – Ли Цзыжун снова сел. – Японцы, куда ни приедут, открывают свои публичные дома, а китайцы – ресторанчики и прачечные. Отличия между нами в том, что у японцев кроме публичных домов есть пароходные компании, банки и другие крупные предприятия, а у китайцев нет ничего, только прачечные и ресторанчики. Иначе японцы не ходили бы, гордо выпятив грудь, когда мы даже распрямиться не смеем! Европейцы и американцы презирают японцев так же, как китайцев, но в презрении к японцам есть элемент страха и уважения, а китайцев попросту не замечают. Японцев за глаза называют япошками, а в глаза чтут; китайцев ругают и за глаза и в глаза! Ладно, не будем об этом… Если мы сами себя не уважаем, то нечего на людей пенять. Спроси лучше о чем-нибудь другом, а то эта тема меня просто бесит!

– Расскажи немного о нашей лавке.

– Хорошо, слушай. Твой дядя был настоящим человеком, умельцем! Он занимался не только антиквариатом – одними древностями не прокормишься. Нет, он торговал также акциями, помогал купцам из Гуандуна сбывать разные другие товары. Эта лавка при нем давала больше двухсот фунтов чистого дохода в год, но он скопил свыше двух тысяч – это за счет других дел. В общем, у вас сейчас есть немного денег, так что лучше всего расширить торговлю, тогда будет надежда. А если полагаться только на эту лавку, тебе с отцом даже на жизнь не хватит, весь капитал растратите.

Ты должен немедленно уговорить отца принять решение: либо вы расширяете торговлю, либо открываете новую. На мой взгляд, лучше расширить эту, потому что за антикварную вещь можно в принципе заломить любую цену. Открыть другую торговлю очень нелегко. Ты видел, сколько на улицах лавок и магазинов, они торгуют папиросами, вином, чем угодно, причем все они являются ответвлениями крупных фирм с многотысячным капиталом. Разве вы, имея каких-нибудь две тысячи фунтов, можете с ними конкурировать?

– Но отец не торговец, с ним очень трудно будет об этом разговаривать! – нахмурился Ма Вэй.

– Да, он, наверное, помешался на чиновничьей карьере! Это очень скверно. Если китайцы не перестанут млеть перед чиновниками, они никогда ничего не добьются! – Ли Цзыжун помолчал, а потом добавил: – К счастью, есть еще мы с тобой, и нам придется заставить его работать. Иначе лавка станет убыточной, и ваше будущее окажется под угрозой! А что ты сам хотел бы делать?

– Я? Учиться.

– А что изучать? Перевести какой-нибудь древний трактат, чтобы добыть ученую степень? – засмеялся Ли Цзыжун.

– Нет. Я хочу изучать торговлю. Стоит этим заняться?

– Конечно. Но тогда нужно сначала подучить английский. Мне кажется, ты неплохо придумал.

Они говорили еще долго, и Ма Вэю все больше нравился Ли Цзыжун – прежде всего своей энергией. Перед уходом юноши приказчик посоветовал ему завтра же утром вместе с отцом зарегистрироваться в полиции.

– Юристы и врачи – это две драгоценности, с которыми англичане не расстаются в течение всей жизни, что следует учесть и нам. Главное в Англии – не нарушать законов и не болеть! – промолвил Ли Цзыжун. – Давай с завтрашнего дня будем говорить между собой только по-английски, иначе не усовершенствуешься. Многие наши студенты ленятся разговаривать на иностранных языках, даже презирают их, но ведь мы с тобой – студенты рядовые и не будем подражать этим барчукам. Верно?

Они оба еще долго стояли за дверями, пока не вышел хозяин соседней антикварной лавки. Ли Цзыжун поспешно представил ему Ма Вэя, а когда юноша снова засмотрелся на шпиль собора Святого Павла, Ли с воодушевлением рассказал ему историю собора.

– Мне уже пора возвращаться! – взмолился Ма Вэй, но Ли Цзыжун был похож на Робинзона, который только что обрел своего Пятницу.

– Я хочу спросить тебя, Ма, твой отец отдал тебе то кольцо?

– Нет, оно еще у него, – тихо ответил юноша.

– Обязательно выуди его! Это наследство твоего дяди, оно принадлежит тебе!

Ма Вэй кивнул и медленно пошел. Часы на башне собора пробили пять раз.