Рабочее название – «Октябральские иды». Amazing, январь и февраль 1965 г. Премия «Небьюла» 1966 года (номинация «Лучшая повесть», ничья с повестью Брайана Олдисса «Слюнное дерево») № 14 в читательском голосовании «Лучшие произведения всех времен» журнала Locus (номинация «Повести»)

I

Как бы это ни было прекрасно, и кровь, и все прочее, Рендер чувствовал, что финал близок.

А значит, каждой микросекунде лучше стать минутой, решил он, – и, быть может, стоит увеличить температуру… Где-то, на самой границе всего, прекратила сгущаться тьма.

Нечто, подобное крещендо подсознательных громов, бесконечно тянуло одну яростную ноту. Эта нота была квинтэссенцией стыда, и боли, и страха.

Форум тонул в удушливой жаре.

Цезарь испуганно скорчился за границей обезумевшего круга. Он прикрывал глаза рукой, но она не могла помешать ему видеть – не в этот раз.

Сенаторы были безлики, их одежды забрызгала кровь. Их голоса были точно крики птиц. В бесчеловечном исступлении они вонзали кинжалы в упавшее тело.

Все, кроме Рендера.

Лужа крови, в которой он стоял, продолжала шириться. Казалось, будто его рука поднимается и падает с механической регулярностью, а его глотка, возможно, исторгала птичьи крики, но он одновременно являлся частью этой сцены и пребывал вне ее.

Ибо он был Рендером, Ваятелем.

Сжавшийся, страдающий и завидующий Цезарь протестующе взвыл:

– Вы убили его! Вы закололи Марка Антония – безвинного, бесполезного человека!

Рендер повернулся к нему, и кинжал в его руке был весьма велик и весьма окровавлен.

– Да, – ответствовал он.

Клинок закачался из стороны в сторону. Цезарь, зачарованный отточенной сталью, раскачивался в том же ритме.

– Почему? – прорыдал он. – Почему?

– Потому, – ответил Рендер, – что он был куда более благородным римлянином, чем ты.

– Ты лжешь! Это не так!

Рендер пожал плечами и продолжил наносить удары.

– Это неправда! – завопил Цезарь. – Неправда!

Рендер вновь повернулся к нему и покачал кинжалом. Точно марионетка, Цезарь повторил маятниковые колебания клинка.

– Неправда? – улыбнулся Рендер. – А кто ты такой, чтобы подвергать сомнению подобное убийство? Ты никто! Ты умаляешь величие этого события! Убирайся!

Розоволицый человечек судорожно поднялся на ноги; его волосы отчасти торчали в стороны, отчасти прилипли к черепу – ватный хаос. Он отвернулся, зашагал прочь; на ходу он оглядывался через плечо.

Цезарь отошел уже далеко от круга убийц, но сцена не уменьшалась в размерах. Она сохраняла электрическую отчетливость. Это вынуждало его почувствовать себя еще более отрезанным от нее, еще более одиноким и ненужным.

Рендер вышел из-за прежде незаметного угла и встал перед ним в облике слепого нищего.

Цезарь ухватил его за грудки.

– Нет ли у тебя в этот день дурного предзнаменования для меня?

– Берегись! – осклабился Рендер.

– Да! Да! – воскликнул Цезарь. – «Берегись!» Это хорошо. Чего мне беречься?

– Ид…

– Да? Каких ид?..

– Октябральских.

Цезарь выпустил его одежду.

– О чем ты? Что такое октябраль?

– Месяц.

– Ты лжешь! Нет никакого октябраля!

– Вот этой даты и стоит беречься благородному Цезарю – несуществующего времени, события, которое никогда не будет отмечено в календаре.

Рендер скрылся за еще одним внезапно возникшим углом.

– Постой! Вернись!

Рендер захохотал, и вместе с ним расхохотался весь Форум. Птичьи крики превратились в хор нечеловеческих издевок.

– Вы смеетесь надо мной! – прорыдал Цезарь.

Форум был печью, и пот выступал прозрачной маской на узком лбу Цезаря, его остром носу и слабовольной челюсти.

– Я тоже хочу быть убит! – всхлипнул он. – Это несправедливо!

И Рендер разорвал Форум, и сенаторов, и ухмыляющийся труп Антония на кусочки и упихал их в черный мешок – незримым движением единственного пальца, – и последним из всех исчез Цезарь.

* * *

Чарльз Рендер сидел перед девяноста белыми и двумя красными кнопками, не видя их по-настоящему. Его правая рука, лежавшая на бесшумном подвесе, скользила над расположенной на уровне живота консолью – нажимала одни кнопки, пропускала другие, двигалась дальше, возвращалась обратно, чтобы нажать следующую кнопку в Последовательности возврата.

Ощущения задохнулись, эмоции обратились в ничто, член палаты представителей Эриксон познал забвение матки.

Послышался тихий щелчок.

Рука Рендера скользнула в конец нижнего ряда кнопок. Для того, чтобы нажать красную, требовалось сознательное напряжение усилий – акт воли, если пожелаете.

Рендер высвободил руку и снял с головы похожую на волосы Медузы корону из проводов и микроминиатюрных схем. Он соскользнул с рабочей кушетки и поднял колпак. Подошел к окну и опрозрачил его, доставая сигарету.

«Одна минута в ро-матке, – решил он. – Не больше. Это важный момент… Надеюсь, снег сейчас не пойдет – тучи уж больно суровы».

Ровные желтые решетки и высокие башни, стеклянно серые, перетлевали в вечер под сланцевым небом; город был квадратными вулканическими островами, сияющими в свете позднего дня, рокотавшими глубоко под землей; он был широкими, неумолчными реками машин, вечно текущими.

Рендер отвернулся от окна и подошел к огромному яйцу, лежавшему рядом с его консолью, гладкому и блестящему. Оно изобразило отражение, лишившее нос Рендера всякой орлиности, размазало глаза до серых блюдец, превратило волосы в пронизанную светом череду небоскребов; красный галстук сделался широким языком вурдалака.

Он улыбнулся, вытянул руку над консолью. И нажал вторую красную кнопку.

Вздохнув, яйцо утратило свою блистательную непроницаемость, и горизонтальная трещина расколола его надвое. Сквозь ставшую прозрачной скорлупу Рендер увидел, как Эриксон гримасничает, стискивает веки, сопротивляется пробуждению и тому, что оно повлечет за собой. Верхняя часть яйца поднялась перпендикулярно основанию, оставив его, узловатого и розового, лежать на половинке раковины. Открыв глаза, Эриксон не посмотрел на Рендера. Он встал и начал одеваться. Рендер воспользовался этим временем, чтобы проверить ро-матку.

Он облокотился на консоль и нажал кнопки: контроль температуры, полный диапазон – в норме; экзотические звуки – он поднял наушник – в норме: звонки, жужжание, скрипичные ноты и свист, визги и стоны, шум машин и шорох прибоя; контур обратной связи в норме – голос пациента, записанный во время предшествующего сеанса, сохранился; звуковое одеяло, разбрызгиватели влаги, банки запахов в норме; вибраторы лежака и разноцветные лампы, стимуляторы вкусовых ощущений в норме…

* * *

Рендер закрыл и выключил яйцо. Убрал его в отсек хранения и запер дверь, приложив к ней ладонь. Пленки зарегистрировали успешность сеанса.

– Садитесь, – велел он Эриксону.

Тот подчинился, теребя воротник.

– Вы все помните, – сказал Рендер, – поэтому мне нет нужды пересказывать случившееся. От меня ничего не скрыть. Я там был.

Эриксон кивнул.

– Смысл этого эпизода должен быть для вас очевиден.

Эриксон снова кивнул, и наконец вернул себе дар речи.

– Но правда ли это? – спросил он. – Я хочу сказать, это ведь вы сконструировали этот сон, и это вы контролировали его с начала и до конца. Он мне на самом деле не приснился – так, как обычно снятся сны. Ваша способность управлять событиями позволяет вам подстроить их под то, что вы собираетесь сказать, – разве не так?

Рендер медленно покачал головой, стряхнул пепел в южное полушарие своей пепельницы-глобуса и посмотрел Эриксону в глаза.

– Это правда, что я выбрал сюжет и придал облик формам. Но это вы наполнили их эмоциональным значением, вознесли их до статуса символов, связанных с вашей проблемой. Если бы сон не оказался уместной аналогией, он не вызвал бы тех реакций, которые вызвал. Он был бы лишен паттернов тревоги, зафиксированных на пленках. Вы наблюдаетесь уже несколько месяцев, – продолжил он, – и все, что я за это время узнал, убеждает меня в совершенной необоснованности вашего страха перед покушением.

Эриксон сердито уставился на него.

– Тогда почему я этого боюсь?

– Потому что, – ответил Рендер, – вам очень хочется стать жертвой убийства.

Услышав это, Эриксон улыбнулся; к нему начало возвращаться самообладание.

– Уверяю вас, доктор, я никогда не задумывался о самоубийстве и не имею ни малейшего желания умереть.

Он достал сигарету и зажег ее. Его рука дрожала.

– Этим летом, придя ко мне, – сказал Рендер, – вы заявили, что боитесь покушения на вашу жизнь. Ваши объяснения по поводу того, зачем кому-то вас убивать, были крайне туманны…

– Мое положение! Невозможно столько времени прослужить в Палате представителей и не обзавестись врагами!

– И тем не менее, – ответил Рендер, – вам это, судя по всему, удалось. Когда вы разрешили мне обсудить этот вопрос с вашими детективами, они проинформировали меня, что не сумели отыскать никаких доказательств того, что ваши страхи покоятся на каком-то реальном фундаменте. Никаких.

– Они искали недостаточно хорошо – или не в тех местах. Они еще что-нибудь откопают.

– Боюсь, что не откопают.

– Почему?

– Потому что, повторюсь, ваши подозрения лишены объективных оснований… Будьте со мной честны. Есть ли у вас хоть какая-то информация, из которой следовало бы, что кто-то ненавидит вас настолько, что готов убить?

– Я получаю множество писем с угрозами…

– Как и любой член Палаты представителей – и все угрозы, адресованные вам за последний год, были расследованы и оказались работой сумасшедших. Вы можете продемонстрировать мне хоть одно доказательство, подкрепляющее ваши заявления?

Эриксон изучал кончик своей сигары.

– Я пришел к вам по совету коллеги, – проговорил он, – пришел как раз для того, чтобы вы порылись у меня в голове и нашли что-то в этом роде, что-то, с чем могли бы поработать мои детективы… Быть может, какого-нибудь человека, которого я сильно оскорбил, или какой-нибудь вредоносный законопроект, к которому я имел отношение…

– …И я ничего не нашел, – сказал Рендер, – то есть ничего, кроме причины вашего беспокойства. А теперь вы, разумеется, боитесь ее услышать и пытаетесь помешать мне объяснить поставленный мной диагноз…

– Не пытаюсь!

– Тогда послушайте. Потом вы сможете его прокомментировать, если захотите, но вы уже несколько месяцев тянули резину, не желая признавать то, что я продемонстрировал вам в десятке различных форм. Теперь я открытым текстом объясню вам, в чем проблема, а вы можете делать с этим что хотите.

– Хорошо.

– Начнем с того, – сказал он, – что вам очень хотелось бы иметь врага или врагов…

– Чушь!

– …потому что это единственная альтернатива друзьям…

– У меня куча друзей!

– …потому что никому не хочется быть тем, кого игнорируют, к кому никто не испытывает по-настоящему сильных чувств. Ненависть и любовь – предельные воплощения человеческого внимания. Не имея одного из них и не будучи способным его завоевать, вы стали искать другого. Вы желали его так сильно, что сумели убедить себя в его существовании. Но у таких вещей всегда есть психологический ценник. Утоление подлинной эмоциональной жажды суррогатами желаемого приносит не истинное удовлетворение, но тревогу, дискомфорт – потому что в случаях, подобных вашему, психика должна быть открытой системой. Вы не искали человеческого внимания вне себя. Вы замкнулись. Вы создали то, чего вам не хватало, из вещества собственного «я». Вы – человек, который остро нуждается в глубоких отношениях с другими людьми.

– Брехня!

– Хотите – верьте, хотите – нет, – сказал Рендер. – Я советую вам поверить.

– Я полтора года платил вам, чтобы вы помогли узнать, кто хочет меня убить. А теперь вы сидите здесь и заявляете, что я все это выдумал, чтобы удовлетворить потребность быть ненавидимым.

– Ненавидимым или любимым. Верно.

– Это абсурд! Я постоянно знакомлюсь с таким количеством людей, что таскаю в кармане диктофон, а на лацкане – камеру, лишь бы всех их запомнить…

– Большое количество знакомых – это не то, о чем я говорю… Скажите мне, этот сон имел для вас большое значение?

Эриксон помолчал несколько секунд, отмеренных тиканьем больших настенных часов.

– Да, – наконец признал он, – имел. И тем не менее ваша интерпретация проблемы абсурдна. Но если чисто теоретически предположить, что ваши слова верны, – что мне делать, чтобы выбраться из этой ситуации?

Рендер откинулся на спинку кресла.

– Перенаправьте энергию, которая ее породила. Знакомьтесь с людьми как тот, кто вы есть, как Джо Эриксон, а не член Палаты представителей Эриксон. Найдите себе увлечение, которое сможете делить с другими, – что-нибудь не имеющее отношения к политике и, возможно, соревновательное, – и заведите настоящих друзей или врагов – лучше, конечно, друзей. Я подталкивал вас к этому с самого начала.

– Тогда скажите мне кое-что еще.

– С радостью.

– Предположим, что вы действительно правы, – почему тогда меня не любят и не ненавидят, и почему так было всегда? У меня ответственный пост в законодательном органе. Я постоянно знакомлюсь с людьми. Почему я такое нейтральное… нечто?

Рендеру, к этому времени прекрасно знакомому с карьерой Эриксона, пришлось задвинуть подальше свое настоящее мнение по этому поводу, поскольку практической пользы оно бы не принесло. Ему хотелось процитировать Эриксону строки Данте о ничтожных – тех душах, которые не взяли в рай из-за недостаточной праведности, но и в ад не пустили за отсутствием значительных грехов, – короче, о тех, кто подлаживал свои паруса под каждое дуновение ветров времени, у кого не было цели, кто не тревожился по-настоящему о том, к какому порту их принесет. Такова была долгая и бесцветная карьера Эриксона, полная изменчивых приверженностей и политических перебежек.

Рендер сказал:

– В последнее время все больше и больше людей обнаруживают себя в таком положении. Причиной тому прежде всего постоянно увеличивающаяся сложность общества и обезличивание индивида, превращение его в социометрическую единицу. Даже сам акт концентрации на других людях в результате стал требовать слишком большого количества сил. Нас теперь так много.

Эриксон кивнул, и Рендер мысленно улыбнулся.

«Иногда стоит начать с грубости, а продолжить лекцией…»

– Мне кажется, что вы можете быть правы, – сказал Эриксон. – Порой я и впрямь чувствую себя так, как вы описали, – единицей, чем-то безликим…

Рендер взглянул на часы.

– Что вы теперь будете с этим делать – решать, разумеется, исключительно вам самому. Я думаю, что вы только потратите время, если будете продолжать анализ. Теперь нам обоим известна причина ваших жалоб. Я не могу взять вас за руку и объяснить, как вам жить вашу жизнь. Я могу обозначить направление, я могу посочувствовать – но никаких больше глубоких погружений. Запишитесь на прием, как только почувствуете необходимость обсудить свои действия и соотнести их с моим диагнозом.

– Хорошо, – кивнул Эриксон, – и… чертов сон! Он меня пробрал. Вы умеете делать их такими же яркими, как реальная жизнь, – даже ярче… Не думаю, что скоро его забуду.

– Надеюсь.

– Ну хорошо, доктор. – Эриксон встал, протянул руку. – Скорее всего, я вернусь через пару недель. Опробую это самое неформальное общение. – Он улыбнулся при слове, обычно заставлявшем его хмуриться. – Собственно говоря, сейчас и начну. Может быть, спустимся вместе, и я куплю вам выпить за углом?

Рендер пожал влажную ладонь, которая казалась такой же уставшей от выступлений, как актер, играющий главную роль в слишком успешном спектакле. Ему было почти жаль, когда он сказал:

– Спасибо, но у меня назначена встреча.

Потом Рендер помог Эриксону надеть пальто, вручил ему его шляпу и проводил до двери.

– Что ж, доброго вечера вам.

– Доброго вечера.

* * *

Когда дверь бесшумно закрылась, Рендер вернулся по темному астраханскому ковру к своей крепости из красного дерева и щелчком отправил сигарету в южное полушарие пепельницы-глобуса. Он откинулся на спинку кресла – руки сцеплены за головой, глаза закрыты.

– Конечно, он был реальнее самой жизни, – сообщил он пустоте. – Его же сделал я.

Рендер с улыбкой проиграл сон в голове шаг за шагом, мечтая о том, чтобы кое-кто из его бывших преподавателей мог его увидеть. Сон был хорошо продуман и мощно воплощен, не говоря уже о том, что идеально соответствовал случаю. Но на то он и был Рендером, Ваятелем – одним из двух сотен или около того особых психоаналитиков, крепость рассудка которых позволяла им проникать в невротические паттерны, не вынося оттуда ничего, кроме эстетического наслаждения мимесисом отклонения, – Разумным Шляпником.

Рендер пробудил свои воспоминания. Его и самого подвергли анализу, подвергли и признали обладающим каменной волей ультрастабильным аутсайдером – достаточно закаленным, чтобы вынести василисковый взгляд навязчивой идеи, бродить нетронутым между химерами перверсий, вынудить темную Мать Медузу закрыть глаза перед кадуцеем его искусства. Его собственный анализ был несложным. Девятью годами раньше (хотя казалось, что прошло куда больше) он пережил добровольную инъекцию новокаина в самую болезненную область его души. Он начал чувствовать себя отстраненным после аварии, после гибели Рут и Миранды, их дочери. Быть может, он не хотел воскрешать определенные аспекты эмпатии; быть может, основанием его мира служило теперь некоторое онемение чувств. Если так, то Рендер достаточно хорошо разбирался в устройстве человеческого разума, чтобы это понять, и, возможно, решил, что у такого мира есть свои преимущества.

Его сыну Питеру уже исполнилось десять. Он учился в хорошей школе и раз в неделю писал отцу письмо. Эти письма становились все более и более грамотными, демонстрируя признаки раннего развития, которое Рендер не мог не одобрять. Летом он возьмет мальчика с собой в Европу.

Что до Джилл – Джилл Де Вилл (какое роскошное, абсурдное имя! – он любил ее за него) – она интересовала его все больше. (Он спросил себя, не признак ли это начала среднего возраста.) Его безмерно очаровывал ее немузыкальный гнусавый голос, ее неожиданный интерес к архитектуре, ее тревоги по поводу неудаляемой родинки на в остальном прекрасно спроектированном носу. Пожалуй, ему стоило немедленно позвонить ей и отправиться на поиски какого-нибудь нового ресторана. Но почему-то Рендеру не хотелось этого делать.

Он уже несколько недель не заглядывал в свой клуб, «Куропатку и скальпель», и ему очень захотелось поужинать за дубовым столом, одному, в полутораэтажном зале с тремя каминами, под искусственными факелами и кабаньими головами как будто из рекламы джина. Поэтому он вставил свою перфорированную членскую карту в телефонный слот на столе, и из-за экрана видеотелефона донеслись два гудка.

– «Куропатка и скальпель» приветствует, – сказал голос. – Чем могу помочь?

– Чарльз Рендер, – представился он. – Мне нужен столик через полчаса.

– Сколько будет человек?

– Только я.

– Хорошо, сэр. Значит, через полчаса… Рендер? Р-е-н-д-е-р?

– Да.

– Спасибо.

Он разорвал связь, встал из-за стола. День снаружи исчез.

Монолиты и небоскребы теперь источали собственный свет. Мягкий снег, похожий на сахар, просеивался сквозь тени и превращался в бисерины на стекле.

Рендер набросил пальто, выключил свет, закрыл внутренний кабинет. На записной книжке миссис Хеджес лежала записка.

«Звонила мисс Де Вилл», – говорилось в ней.

Рендер скомкал записку и выбросил ее в мусоропровод. Он позвонит Джилл завтра и скажет, что допоздна работал над лекцией.

Он выключил последнюю лампу, нахлобучил на голову шляпу и вышел через внешнюю дверь, заперев ее за собой. Лифт отвез Рендера на минус второй этаж, где стояла его машина.

* * *

На минус втором было холодно, и Рендер громко стучал каблуками по бетону, идя мимо припаркованных машин. В ярком свете открытых ламп его «S‐7 Спиннер» казался изящным серым коконом, из которого в любой момент могли вырваться буйные крылья. Двойной ряд антенн, веером расходившихся от склона откидного верха, подкреплял это впечатление. Рендер открыл дверь большим пальцем.

Он коснулся кнопки зажигания, и послышалось жужжание одинокой пчелы, пробудившейся в огромном улье. Дверь бесшумно захлопнулась, когда Рендер поднял и зафиксировал руль. Он въехал по спиральной рампе и остановился перед воротами во внешний мир.

Пока дверь, стуча, поднималась, Рендер включил навигационный экран и повернул ручку, управлявшую картой. Слева направо, сверху вниз, он передвигал секцию за секцией, пока не отыскал нужный отрезок Карнеги-авеню. Рендер набрал координаты и опустил руль. Машина переключилась на автопилот и выехала на придаток магистрали. Рендер закурил.

Сдвинув сиденье в центр салона, он оставил все окна прозрачными. Приятно было полулежа смотреть, как встречные машины проносятся мимо роем светлячков. Рендер сдвинул шляпу на затылок и поднял взгляд к небу.

Он еще помнил, что когда-то снег нравился ему, напоминал о романах Томаса Манна и музыке скандинавских композиторов. Но теперь к этому прибавился еще один элемент, с которым снег будет ассоциироваться всегда. Рендер так ясно мог представить себе молочно-белый холод, вихрящийся вокруг его старой машины с ручным управлением, затекающий в обгоревший салон, выбеливая почерневшее; так ясно, словно шел к ней по меловому дну – машина была затонувшим кораблем, а сам он водолазом, – не способный открыть рот из страха захлебнуться; и каждый раз, глядя на падающий снег, он знал, что где-то сейчас белеют черепа. Однако минувшие девять лет унесли с собой значительную часть боли, и он также знал, что вечер прекрасен.

Машина влекла Рендера по широким, широким дорогам, проносилась по высоким мостам, глянцево блестевшим в свете фар, лихорадочно петляла по клеверообразным развязкам и ныряла в тоннели, чьи тускло светящиеся стены пролетали мимо, точно смутные миражи. Наконец он затемнил окна и закрыл глаза.

Рендер не помнил, задремал он на мгновение или нет, – а это значило, что, скорее всего, он задремал. Он ощутил, как машина начала замедляться, передвинул кресло вперед и снова опрозрачил окна. Почти одновременно с этим прозвучал сигнал о прибытии. Рендер поднял руль и заехал под купол стоянки, вышел на рампу, предоставив машину заботам парковочного автомата, и получил свой талон от этого квадратноголового робота, который мстил человечеству, дразня картонным языком всех, кого обслуживал.

* * *

Как всегда, шум в клубе был таким же приглушенным, как и свет. Казалось, будто это место поглощает звуки и перерабатывает их в тепло, убаюкивает язык ароматами, достаточно сильными, чтобы можно было ощутить их вкус, гипнотизирует ухо оживленным потрескиванием трех каминов.

Рендер был рад увидеть, что для него придержали его любимый столик, в углу справа от самого маленького из каминов. Он знал меню наизусть, но с энтузиазмом изучил его, попивая «Манхэттен» и продумывая заказ, соответствующий его аппетиту. После ваятельских сеансов он всегда бывал чертовски голоден.

– Доктор Рендер?..

– Да? – Он поднял взгляд.

– С вами хочет поговорить доктор Шалот, – сообщил официант.

– Я не знаю никакого Шалота, – сказал он. – Вы уверены, что ему нужен не Бендер? Это хирург из Главного медцентра, он тоже иногда тут ужинает…

Официант покачал головой.

– Нет, сэр – «Рендер». Видите? – он протянул карточку размером три на пять дюймов, на которой заглавными буквами было напечатано полное имя Рендера. – Последние две недели доктор Шалот ужинает здесь почти каждый вечер, – добавил он, – и каждый раз просит сообщить, если вы придете.

– Хм-м? – задумчиво протянул Рендер. – Странно. Почему он просто не позвонит мне на работу?

Официант улыбнулся и неопределенно взмахнул рукой.

– Что ж, скажите ему, чтобы шел сюда, – сказал Рендер, допивая «Манхэттен», – и принесите мне еще стаканчик.

– К сожалению, доктор Шалот не видит, – объяснил официант. – Будет проще, если вы…

– Ну ладно, хорошо. – Рендер встал и покинул свой любимый столик, ясно предчувствуя, что уже не вернется за него этим вечером. – Ведите.

Они шли мимо других членов клуба, направляясь на другой этаж. Знакомое лицо поприветствовало Рендера из-за столика у стены, и он приветственно кивнул бывшему участнику своего семинара, которого звали то ли Юргенс, то ли Юрканс, то ли еще как-то похоже.

Они вошли в зал поменьше, где были заняты только два столика. Нет, три. Третий стоял в углу в дальнем конце темного бара, наполовину скрытый древними доспехами. Официант вел Рендера к нему.

Они остановились у столика, и Рендер заглянул в темные очки, поднявшиеся вверх, когда они приблизились. Доктор Шалот оказался женщиной чуть за тридцать. Ее длинная бронзовая челка не могла полностью скрыть серебряный кружок, который она носила на лбу, точно знак касты. Рендер затянулся, и доктор Шалот едва заметно дернула головой, когда кончик его сигареты вспыхнул. Казалось, будто она смотрит ему прямо в глаза. Ощущение было неуютным, хоть Рендер и знал, что она видит лишь то, что миниатюрный фотоэлемент передает на зрительную кору ее мозга посредством тонких, как волоски, имплантированных проводков, подсоединенных к преобразователю: короче говоря, свет его сигареты.

– Доктор Шалот, это доктор Рендер, – говорил между тем официант.

– Добрый вечер, – сказал Рендер.

– Добрый вечер, – ответила она. – Меня зовут Айлин, и я очень хотела с вами познакомиться. – Ему показалось, что ее голос чуть дрогнул. – Вы поужинаете со мной?

– С удовольствием, – согласился он, и официант выдвинул стул.

Рендер сел, заметив, что перед сидящей напротив женщиной уже стоит выпивка. Он напомнил официанту о своем втором «Манхэттене».

– Вы успели заказать еду? – спросил он.

– Нет.

– …И два меню… – начал он было, но прикусил язык.

– Только одно, – улыбнулась она.

– Значит, ни одного, – поправился он и процитировал меню наизусть.

Они сделали заказ. Потом:

– Вы всегда так делаете?

– Что делаю?

– Носите меню в голове?

– Лишь некоторые, – сказал он, – на случай неловких ситуаций. Почему вы хотели со мной уви… поговорить?

– Вы – терапевт-нейропартиципант, – утвердительно сказала она, – Ваятель.

– А вы?..

– …психиатр-ординатор в Государственной психиатрической. Мне остался год.

– Значит, вы знали Сэма Рискомба.

– Да, он помог мне с назначением. Он был моим научным руководителем.

– Он был моим очень близким другом. Мы вместе учились в Менингеровской школе.

Она кивнула.

– Он часто говорил о вас – это одна из причин, по которым я хотела с вами познакомиться. Это он вдохновил меня реализовать мои планы, невзирая на мою инвалидность.

Рендер внимательно посмотрел на нее. На докторе Шалот было темно-зеленое платье – похоже, бархатное. Примерно в трех дюймах слева от шнуровки была приколота брошь – возможно, золотая. На ней был красный камень – не исключено, что рубин, – окруженный контуром чаши. Или же это были контуры двух лиц, глядевших друг на друга сквозь камень? Этот образ показался Рендеру смутно знакомым, но в тот момент он не мог вспомнить, откуда. Брошь дорого поблескивала в тусклом свете.

Рендер принял у официанта коктейль.

– Я хочу стать терапевтом-нейропартиципантом, – сказала ему Шалот.

И если бы она была зрячей, Рендер подумал бы, что она смотрит на него, надеясь увидеть в выражении лица какой-то ответ. Он не мог сообразить, что именно она хочет от него услышать.

– Я одобряю ваш выбор, – сказал он, – и уважаю вашу целеустремленность. – Рендер постарался, чтобы его улыбка слышалась в голосе. – Разумеется, это нелегко, ведь здесь требуются не только теоретические знания.

– Я знаю, – ответила она. – Но я слепа от рождения, и мне было нелегко достигнуть даже того, что я имею сейчас.

– От рождения? – повторил он. – Я думал, вы потеряли зрение недавно. Значит, вы получили степень бакалавра и окончили медицинскую школу без помощи глаз… Это… весьма впечатляюще.

– Спасибо, – сказала она, – но это не так. На самом деле не так. Я услышала о первых нейропартиципантах – Бартельмеце и остальных – в детстве, и тогда же решила, что хочу стать одной из них. С тех пор это желание руководило всей моей жизнью.

– Что же вы делали в лабораториях? – поинтересовался Рендер. – Если не могли увидеть образец, заглянуть в микроскоп?.. А как же чтение?

– Я нанимала людей, которые зачитывали мне заданные материалы. Записывала все на пленку. Преподаватели понимали, что я хочу заниматься психиатрией, и в плане лабораторных работ для меня было сделано особое исключение. Во вскрытии трупов меня направляли лаборанты, которые описывали мне все вслух. Я умею различать предметы на ощупь… и запоминать все так же, как вы запоминаете меню. – Она улыбнулась. – «Качество психопартиционного феномена может быть оценено лишь самим терапевтом, в тот миг за пределами знакомых нам времени и пространства, когда он стоит посреди мира, воздвигнутого из вещества снов другого человека, распознает в нем неевклидову архитектуру отклонения, а потом берет пациента за руку и устраивает ему тур по окрестностям… Если он сможет вывести его обратно на повседневную землю, значит, решения его были здравыми, действия его – верными».

– Цитата из «Почему психометрия здесь не работает», – задумчиво проговорил Рендер.

– …за авторством доктора Чарльза Рендера.

– Ужин уже движется в нашем направлении, – заметил он, поднимая свой бокал, пока стремительно приготовленный ужин везли к ним на кухонном поплавке.

– Вот одна из причин, по которым я хотела с вами познакомиться, – продолжила доктор Шалот, подняв бокал, пока перед ней стучали тарелки. – Я хочу, чтобы вы помогли мне стать Ваятельницей.

Ее затененные глаза, пустые, как у статуи, снова отыскали Рендера.

– Ваше положение уникально, – прокомментировал он. – Незрячих от рождения нейропартиципантов никогда не было – по очевидным причинам. Я должен буду обдумать все аспекты этой ситуации, прежде чем смогу вам что-то посоветовать. А пока давайте поужинаем. Я умираю от голода.

– Хорошо. Но моя слепота не означает, что я никогда не видела.

Он не стал спрашивать, что она имеет в виду, потому что прямо перед ним стояли говяжьи ребрышки, а у локтя – бутылка «Шамбертена». Но когда доктор Шалот подняла левую руку из-под стола, он сделал достаточно долгую паузу, чтобы заметить, что колец она не носила.

* * *

– Интересно, идет ли еще снег, – сказал он, пока они пили кофе. – Когда я заезжал под купол, он валил очень сильно.

– Надеюсь, – ответила она, – хоть он и рассеивает свет, и из-за этого я ничего не «вижу». Мне нравится чувствовать, как он падает вокруг меня и касается моего лица.

– Как вы перемещаетесь?

– Мой пес, Зигмунд – я сегодня дала ему отгул, – она улыбнулась, – может привести меня куда угодно. Он овчарка-мут.

– Вот как? – В Рендере проснулось любопытство. – Он разговаривает?

Она кивнула.

– Но в его случае эта операция прошла не так успешно, как порой бывает. В его словарном запасе что-то около четырехсот слов, но мне кажется, что говорить ему больно. Он очень умен. Надеюсь, вы когда-нибудь познакомитесь.

Рендер немедленно принялся строить предположения. Он общался с подобными животными на недавних медицинских конференциях и был поражен тем, как сочетались в них способность к логическому мышлению и верность своим хозяевам. Требовалось серьезное вмешательство в хромосомы, а затем – тонкая операция на эмбрионе, чтобы сделать собаку умнее шимпанзе. А потом нужны были еще несколько операций, чтобы наделить ее способностью разговаривать. Большинство таких экспериментов заканчивались провалом, а те десять – плюс-минус несколько – щенков в год, для которых все заканчивалось успешно, стоили что-то около сотни тысяч долларов каждый. И тогда Рендер понял – когда зажег сигарету и погасил пламя зажигалки на мгновение позже обычного – что рубин на броши мисс Шалот настоящий. Он начал подозревать, что помимо успехов в учебе на ее прием в медицинскую школу могло повлиять значительное пожертвование избранному ею учебному заведению. Но тут же укорил себя за возможную несправедливость.

– Да, – ответил он, – мы можем вместе написать работу о неврозах у псовых. Он, случайно, не называет своего отца «этот овчаркин сын»?

– Он ни разу не видел своего отца, – весьма сдержанно сказала Шалот. – Его растили отдельно от других собак. Вряд ли его характер можно назвать типичным. Не думаю, что можно многое понять о функциональной психологии собаки на примере мута.

– Полагаю, вы правы, – закрыл тему Рендер. – Еще кофе?

– Нет, спасибо.

Решив, что настало время вернуться к обсуждению, он сказал:

– Итак, вы хотите стать Ваятельницей…

– Да.

– Я ненавижу рушить возвышенные устремления других людей, – признался он. – Ненавижу, как яд. Разве что они не имеют никакого отношения к реальности. Тогда я бываю безжалостен. Но… я честно, откровенно, со всей искренностью вынужден сказать, что не вижу, как этого можно достичь. Пусть вы хороший психиатр – но, по моему мнению, стать нейропартиципантом для вас невозможно физически и психически. Что до моих аргументов…

– Постойте, – сказала она. – Не здесь, пожалуйста. Сделайте мне одолжение. Я устала от этого душного места – давайте поговорим где-нибудь еще. Мне кажется, я смогу убедить вас, что это возможно.

– Почему бы и нет? – пожал плечами Рендер. – У меня полно времени. Давайте – выбор за вами. Где?

– Как насчет слепой езды?

Он подавил невольный смешок, услышав это выражение, но она рассмеялась вслух.

– Хорошо, – сказал он, – но я еще не утолил жажду.

Рендер заказал шампанского и выписал чек, несмотря на протесты доктора Шалот. Бутылку принесли в цветастой корзинке с надписью «Пейте за рулем», после чего они встали, и она оказалась высокой, но он – выше.

* * *

Слепая езда.

Одно название, охватывающее множество практик, сосредоточенных вокруг машин с автопилотом. Когда несешься по стране в уверенных руках незримого шофера, окна затемнены, ночь глубока, небо высоко, шины вгрызаются в дорогу, как четыре призрачные циркулярные пилы, – и начинаешь с нуля, и возвращаешься туда, откуда стартовал, и не знаешь, куда едешь или где побывал, – возможно на мгновение разжечь какое-то ощущение индивидуальности даже в самой холодной черепной коробке, вызвать мимолетное осознание себя посредством отстранения от всего, кроме ощущения движения. Суть в том, что движение сквозь тьму есть наивысшая абстракция самой жизни – по крайней мере, так сказал один из Витальных Комиков, и все в зале рассмеялись.

На самом деле феномен, известный как «слепая езда», впервые распространился (чего и следовало ожидать) среди отдельных юных членов общества, когда введение системы автопилота лишило их возможности устраивать своим автомобилям некие высокоспецифические испытания, на которые Национальная служба по контролю за дорожным движением смотрела косо. Нужно было что-то придумать.

И они придумали.

Первой, катастрофической, реакцией было решение простой инженерной задачи по отключению устройства удаленного управления после выезда на контролируемое шоссе. В результате машина исчезала из поля зрения системы автопилота, а управление возвращалось в руки пассажиров.

Ревнивая, как божество, система автопилота не терпела того, что противилось ее запрограммированному всеведению; она начинала метать громы и молнии в ближайшей к точке последнего контакта Станции контроля за дорогами, отправляя крылатых серафимов на поиски того, что скрылось от ее зрения.

Но зачастую это происходило слишком поздно, ибо дороги многочисленны и ровны. Поначалу скрыться от обнаружения было довольно легко.

Однако другие машины неизбежно вели себя так, словно бунтарки на самом деле не существует. Ее существование невозможно было учесть.

Попав в ловушку отрезка дороги с интенсивным движением, нарушители подвергались немедленному уничтожению в случае любого ускорения или перестройки транспортного потока, во время которой другая машина перемещалась на теоретически незанятую позицию. Это в первые дни системы автопилота вызывало стремительную череду столкновений. Позднее устройства контроля стали куда сложнее, и автоматизированный останов уменьшил количество аварий, следовавших за подобными действиями. Качество травм и сотрясений, однако, от этого нисколько не изменилось.

Следующая реакция имела в основе своей явление, на которое никто не обращал внимания, поскольку оно было очевидно. Автопилоты отвозили людей туда, куда они хотели попасть, только потому что люди сообщали им о своем желании попасть именно туда. Человек, набравший случайную цепочку координат, не сверяясь с картой, либо оставался в неподвижном автомобиле с загоревшимся сигналом «ПРОВЕРЬТЕ ВВЕДЕННЫЕ КООРДИНАТЫ», либо внезапно уносился в неведомом направлении. Этот последний вариант обладал некоторой романтической привлекательностью, поскольку предлагал скорость, неожиданные виды и свободные руки. А еще это было совершенно законно; таким образом можно было даже объехать два континента, если вы обладали достаточными материальными средствами и глютеальной выносливостью.

Как всегда бывает в таких случаях, эта практика распространилась и на другие возрастные категории. Школьные учителя, садившиеся в машину лишь по воскресеньям, приобрели дурную славу мишеней для торговцев подержанными автомобилями. Так кончается мир, как сказал один работник индустрии развлечений.

Конец это был или нет, но машина, созданная для перемещения по дорогам, контролируемым системой автопилота, представляет собой мобильную единицу измерения эффективности, оснащенную туалетом, шкафчиком для посуды, холодильником и столом для игр. А еще в ней с легкостью могут заночевать двое, а то и четверо, если немного потесниться. В некоторых случаях тесно бывает и втроем.

* * *

Рендер выехал из-под купола на боковую дорожку. Он остановил машину.

– Хотите ввести координаты? – спросил он.

– Лучше вы. Мои пальцы помнят слишком многие.

Рендер нажал несколько случайных кнопок. «Спиннер» выехал на шоссе. Рендер задал скорость, и машина перестроилась на высокоскоростную полосу.

Фары «Спиннера» прожигали дыры в темноте. Город быстро проносился мимо; он тлел по обе стороны дороги, как костер, раздуваемый внезапными порывами ветра, скрываемый белыми вихрями, застилаемый непрерывным падением серого пепла. Рендер знал, что скорость машины сейчас процентов на сорок меньше той, с которой она ехала бы ясной сухой ночью.

Он не стал затемнять окна, а откинулся на спинку кресла и выглянул наружу. Айлин «смотрела» вперед, на те крохи света, что там были. Первые минут десять или пятнадцать оба они молчали.

Машина неслась вперед, и постепенно город съежился до пригорода. Спустя какое-то время начали появляться короткие отрезки свободной дороги.

– Расскажите, что вы видите снаружи, – попросила Айлин.

– А почему вы не попросили меня описать ваш ужин или доспехи, стоявшие у нашего столика?

– Потому что ужин я ела, а доспехов касалась. Это другое.

– Снаружи падает снег. Уберите его – и останется лишь чернота.

– А еще?

– На дороге слякоть. Когда она начнет замерзать, машины будут ползти еле-еле, если мы не обгоним эту метель. Слякоть похожа на старый темный сироп, который только-только начал засахариваться сверху.

– Что-нибудь еще?

– На этом все, госпожа.

– Снег идет сильнее или слабее, чем когда мы вышли из клуба?

– По-моему, сильнее.

– Нальете мне шампанского? – спросила она.

– Конечно.

Они развернули свои сиденья к центру салона, и Рендер поднял стол. Он достал из шкафчика два бокала.

– Ваше здоровье, – сказал Рендер, разлив шампанское.

– За вас.

Рендер выпил свой бокал залпом. Айлин пила медленно. Он ждал следующей ее реплики. Он знал, что в сократову игру не могут играть двое, и ожидал услышать еще несколько вопросов, прежде чем она скажет то, что хочет сказать.

Она спросила:

– Какое зрелище было самым прекрасным в вашей жизни?

Да, заключил Рендер, его догадка была верна.

Он ответил, не раздумывая:

– Гибель Атлантиды.

– Я серьезно.

– Я тоже.

– Может, объясните, что вы имеете в виду?

– Я утопил Атлантиду, – сказал он, – лично.

Это было года три назад. И, боже мой! Это было великолепно! Там были башни слоновой кости, и золотые минареты, и серебряные балконы. Там были опаловые мосты, и алые флаги, и молочно-белая река, текшая между лимонных берегов. Там были нефритовые шпили; деревья, старые, как сам мир, щекотали животы облакам, а корабли в великой гавани Ксанаду, сработанные изящно, как музыкальные инструменты, качались на волнах. Двенадцать принцев собирались в двенадцатиколонном Зодиакальном Колизее, чтобы послушать на закате грека, играющего на тенор-саксофоне.

Грек, разумеется, был моим пациентом – параноиком. Этиология его болезни была довольно сложной, но, войдя в его разум, я увидел именно это. Поначалу я дал ему волю, но в конце концов мне пришлось расколоть Атлантиду пополам и пустить ее на дно морское. Теперь он снова играет, и вы наверняка слышали его музыку, если вам вообще нравится такая музыка. Он хорош. Он до сих пор периодически ходит ко мне на приемы, но перестал быть последним потомком величайшего менестреля Атлантиды. Он всего лишь хороший саксофонист конца двадцатого века.

Но иногда, вспоминая апокалипсис, обрушенный мною на его величественное видение, я испытываю мимолетную тоску по утраченной красоте – потому что на одно-единственное мгновение его аномально сильные чувства стали моими чувствами, а он чувствовал, будто его сон – самое прекрасное, что есть на свете.

Рендер заново наполнил бокалы.

– Я спрашивала не совсем об этом, – сказала Айлин.

– Я знаю.

– Я спрашивала о чем-то реальном.

– Это было реальнее реального, уверяю вас.

– Не сомневаюсь, но…

– …но я уничтожил основание, которое вы закладывали под свою аргументацию. Ладно, прошу прощения. Я верну его вам. Вот кое-что, что может быть реальным: Мы движемся вдоль края огромной песчаной чаши, – начал он. – В нее медленно падает снег. Весной этот снег растает, и вода впитается в землю, или же ее испарит солнечный жар. И останется только песок. На песке ничего не растет, за исключением отдельных кактусов. Здесь никто не живет, кроме змей, редких птиц, насекомых, подземных тварей и одного-двух блуждающих койотов. Днем эти создания ищут тени. В любом месте, где на пути солнца есть старый забор, или камень, или череп, или кактус, вы найдете жизнь, скрывающуюся от стихий. Но цвета здесь невероятны, а стихии едва ли не более прекрасны, чем то, что они уничтожают.

– В округе нет такого места, – сказала Айлин.

– Если я говорю, что оно есть, значит, оно есть. Разве нет? Я его видел.

– Да… Вы правы.

– И не имеет значения, что это: картина кисти женщины по фамилии О’Кифф или вид из нашего окна, верно? Если я это видел?

– Я признаю истинность диагноза, – сказала она. – Хотите произнести его за меня?

– Нет, прошу вас.

Рендер снова наполнил маленькие бокалы.

– Повреждены мои глаза, – сказала она ему, – а не мозг.

Он зажег сигарету для нее.

– Я могу видеть чужими глазами, когда проникаю в чужой мозг.

Он зажег сигарету для себя.

– Нейропартиципация основывается на том факте, что две нервные системы способны разделять одни и те же импульсы, одни и те же фантазии…

– Контролируемые фантазии.

– Я могу проводить терапию и одновременно с этим воспринимать подлинные зрительные образы.

– Нет, – сказал Рендер.

– Вы не знаете, каково это – быть отрезанной от целой области ощущений! Знать, что умственно отсталый с болезнью Дауна способен испытать что-то, чего ты никогда не сможешь познать, – и что он неспособен ценить это, потому что, как и ты, еще до рождения был приговорен в суде биологических случайностей, в месте, где нет справедливости – лишь удача, простая и чистая.

– Вселенная не придумала справедливости. Это сделал человек. К сожалению, человек вынужден жить во вселенной.

– Я не прошу о помощи вселенную – я прошу о ней вас.

– Мне жаль, – сказал Рендер.

– Почему вы не хотите помочь мне?

– В этот самый момент вы демонстрируете мою основную причину.

– То есть?..

– Эмоции. Это слишком много для вас значит. Когда терапевт синхронизируется с пациентом, он наркоэлектрически отгораживается от большинства собственных телесных ощущений. Это необходимо – потому что его разум должен быть полностью поглощен стоящей перед ним задачей. И столь же необходимо, чтобы его эмоции подверглись схожему ограничению. Разумеется, это невозможно, в том смысле, что человек всегда в той или иной степени испытывает эмоции. Но эмоции терапевта сублимируются в обобщенное ощущение восторга – или, как в моем случае, творческого экстаза. В вашем случае, однако, способность «видеть» окажется ошеломляющей. Вам постоянно будет угрожать опасность утраты контроля над сном.

– Я не согласна.

– Естественно. Но факт остается фактом: вы будете иметь дело – постоянно иметь дело – с отклонениями. Сила неврозов невообразима для девяноста девяти целых и так далее десятых процента населения, потому что мы никогда не можем трезво оценить мощь наших собственных – не говоря уже о чужих, которые мы видим только снаружи. Вот поэтому ни один нейропартиципант никогда не согласится лечить полноценного психопата. Немногочисленные пионеры в этой области теперь сами стали пациентами. Это словно погружение в водоворот. Если терапевт потеряет контроль во время напряженного сеанса, он станет Ваяемым, а не Ваятелем. Когда нервные импульсы искусственно усилены, реакция синапсов подобна ядерной реакции. Эффект переноса почти мгновенен.

Пять лет назад я чудовищно много катался на лыжах. Потому что страдал клаустрофобией. Мне пришлось бежать, и у меня ушло шесть месяцев на то, чтобы ее обогнать, – и все из-за одной крошечной оплошности, случившейся в неизмеримо малую долю секунды. Я вынужден был передать пациента другому терапевту. И это была всего лишь мелкая расплата… Если вы начнете восторгаться пейзажами, милая, то рискуете сделаться пожизненной обитательницей психиатрической клиники.

Она допила шампанское, и Рендер наполнил ее бокал. Ночь проносилась мимо. Они оставили город далеко позади, и дорога была открыта и пуста. Темнота все заметнее протискивалась меж падающих снежинок. «Спиннер» набрал скорость.

– Ну хорошо, – признала она, – может, вы и правы. Но тем не менее я думаю, что вы сумеете мне помочь.

– Как? – спросил он.

– Сделайте так, чтобы я привыкла видеть; чтобы зрительные образы утратили свою новизну, а эмоции сгладились. Возьмите меня в пациенты и избавьте от одержимости зрением. Тогда все, что вы сейчас сказали, перестанет иметь значение. Я смогу пройти обучение и уделять терапии все свое внимание. Я смогу сублимировать удовольствие от зрения во что-то иное.

Рендер задумался.

Не исключено, что такое возможно. Но это будет трудное начинание.

Однако оно может войти в историю психотерапии.

Людей, достаточно квалифицированных, чтобы это предпринять, не было, ведь никто прежде не пытался такое совершить.

Но Айлин Шалот была редкостью – нет, уникумом, – потому что, скорее всего, являлась единственным в мире человеком, сочетающим в себе необходимую профессиональную подготовку со специфической проблемой.

Рендер проглотил шампанское, наполнил свой бокал, наполнил ее бокал.

Он все еще размышлял над этой проблемой, когда загорелся сигнал «ВВЕДИТЕ НОВЫЕ КООРДИНАТЫ», а машина свернула на обочину и остановилась. Рендер отключил зуммер и долго сидел, погрузившись в мысли.

Другим людям не часто случалось услышать, как он высказывает свое отношение к собственному мастерству. Коллеги считали его скромным. Однако, если говорить без обиняков, стоило бы заметить, что тот день, когда за дело возьмется более умелый нейропартиципант, станет днем, когда беспокойного homo sapiens исцелит некто, не слишком отличный от ангела.

Шампанского оставалось на два бокала. Потом Рендер забросил опустевшую бутылку в мусорную корзину в задней части салона.

– Знаете что? – сказал он наконец.

– Что?

– Стоит попробовать.

Он развернул кресло и склонился, чтобы ввести новые координаты, но Айлин оказалась быстрее. Когда он закончил нажимать кнопки, и «S‐7» развернулся, она поцеловала его. Ее щеки под темными очками были мокрыми.

II

Самоубийство обеспокоило его сильнее, чем должно было, а миссис Ламберт позвонила днем раньше и отменила прием. Поэтому Рендер решил провести утро в меланхоличных раздумьях. И, в соответствии с этим решением, вошел в приемную, щеголяя сигарой и хмурым выражением лица.

– Вы видели?.. – спросила миссис Хеджес.

– Да. – Рендер бросил пальто на столик, стоявший в дальнем углу комнаты. Подошел к окну, взглянул вниз. – Да, – повторил он. – Я проезжал мимо с незатемненными окнами. Они еще не закончили подчищать, когда я подъехал.

– Вы были с ним знакомы?

– Я даже имени его еще не знаю. Откуда?

– Мне только что звонила Присс Талли – секретарша из той инженерной фирмы на восемьдесят шестом. Она сказала, это был Джеймс Иризарри, рекламный дизайнер, который снимал офис в одном с ними коридоре… Оттуда падать очень высоко. Он ведь, должно быть, был без сознания, когда ударился о землю? Он отскочил от здания. Если откроете окно и высунетесь наружу, то увидите – там, слева, – где…

– Это не важно, Бенни… А ваша подруга не знает, почему он это сделал?

– Нет. Его секретарша с воплями выскочила в коридор. Она зашла в его кабинет, чтобы обсудить какие-то наброски, а он как раз спрыгивал с подоконника. На доске осталась записка. «У меня было все, чего я хотел, – говорилось в ней. – Так зачем ждать?» Забавно, да? Не в том смысле, что забавно…

– Да. Вам что-нибудь известно о его личной жизни?

– Женат. Двое детей. Хорошая профессиональная репутация. От заказов отбоя не было. Убежденный трезвенник… Мог позволить себе офис в этом здании.

– Господи боже! – Рендер обернулся. – Вы что, досье на него собирали?

– Так получилось, – она пожала своими полными плечами, – у меня куча подружек по всему этому улью. Мы всегда болтаем друг с другом, когда заняться нечем. А Присси – вообще моя невестка…

– Вы хотите сказать, что если я вот прямо сейчас выпрыгну из этого окна, моя биография разлетится по всему зданию за следующие пять минут?

– Наверное, – ее ярко накрашенные губы изогнулись в улыбке, – плюс-минус пара минут. Только давайте не сегодня, хорошо?.. Это будет уже не так интересно и не получит такого освещения, как оригинал. Да и вообще, – продолжила она, – вы – мозгоправ. Вы этого не сделаете.

– Вы спорите со статистикой, – заметил Рендер. – Медики, наряду с адвокатами, делают это раза в три чаще, чем представители большинства других профессий.

– Эй! – На лице миссис Хеджес проступила тревога. – А ну-ка отойдите от моего окна! А то ведь мне придется наниматься к доктору Хэнсону, – добавила она, – а он – разгильдяй.

Рендер отошел к ее столу.

– Я все никак не могу понять, когда вы говорите всерьез, – пожаловалась она.

– Я ценю вашу заботу, – кивнул Рендер, – правда, ценю. Кстати говоря, я никогда не был подвержен влиянию статистики – иначе бы выбыл из нейропсихиатрической игры с травмой четыре года назад.

– А ведь вы попали бы в заголовки, – задумчиво проговорила она. – И меня опрашивала бы куча журналистов… Эй, а почему они это делают?

– Кто?

– Да кто угодно.

– Откуда мне знать, Бенни? Я всего лишь скромный душевед. Если бы я мог выявить общую первопричину самоубийств – а потом, может быть, разработать способ их предотвращать, – о, тогда это заинтересовало бы газеты даже больше, чем мой прыжок из окна. Но я не могу этого сделать, потому что единой простой причины не существует – мне так кажется.

– О.

– Около тридцати пяти лет назад самоубийство было девятой по частоте причиной смерти в Соединенных штатах. Теперь оно на шестом месте и в Северной, и в Южной Америке. А в Европе, кажется, на седьмом.

– И никто никогда не узнает, почему на самом деле прыгнул Иризарри?

Рендер развернул стул спинкой вперед и сел на него. Стряхнул пепел в крошечную блестящую пепельницу миссис Хеджес. Секретарша торопливо вытряхнула его в мусоропровод и со значением кашлянула.

– Ну, всегда можно строить теории, – сказал Рендер, – и представитель моей профессии обязательно это сделает. В первую очередь следует обратить внимание на черты характера, из-за которых человек может быть предрасположен к периодической депрессии. Люди, которые держат свои эмоции под жестким контролем, добросовестные люди, одержимые мелочами… – Рендер стряхнул еще частичку пепла в пепельницу и проследил за тем, как миссис Ходжес опустошила ее и быстро вернула на место. Он злодейски улыбнулся. – Короче говоря, – закончил он, – характеристики, типичные для тех, чья профессия требует индивидуальной, а не групповой работы – медицина, адвокатура, искусство.

Миссис Ходжес задумчиво пригляделась к нему.

– Но не беспокойтесь, – усмехнулся он, – я чертовски доволен жизнью.

– Но сегодня с утра вы что-то как в воду опущенный.

– Пит звонил. Вчера на уроке физкультуры он сломал лодыжку. Им стоило бы повнимательнее следить за такими вещами. Я подумываю о том, чтобы перевести его в другую школу.

– Опять?

– Возможно. Посмотрим. Сегодня днем мне позвонит директор. Мне не нравится постоянно перекидывать его из школы в школу, но я хочу, чтобы он окончил обучение в целости и сохранности.

– Ребенок не может повзрослеть без парочки несчастных случаев. Это… статистика.

– Статистика – не то же самое, что судьба, Бенни. Каждый создает свою.

– Статистику или судьбу?

– И то, и другое, пожалуй.

– Я думаю, что если чему-то суждено случиться – то оно и случится.

– А я – нет. Я, видите ли, считаю, что человеческая воля, подкрепленная здравым рассудком, способна до некоторой степени контролировать события. Если бы я так не считал, то не занимался бы тем, чем занимаюсь.

– Мир – это машина… ну, знаете… причина, следствие. Статистика предлагает наиболее вероят…

– Человеческое сознание – не машина, и мне неведомы ни причины, ни следствия. Они не ведомы никому.

– Насколько я помню, у вас степень по химии. Вы ученый, док.

– Значит, я – отступник-троцкист, – улыбнулся Рендер, потягиваясь, – а вот вы когда-то были учительницей бальных танцев.

Он встал и взял свое пальто.

– Кстати, вам звонила мисс Де Вилл, оставила сообщение. Она сказала: «Как насчет Сен-Морица»?

– Слишком роскошно, – решил он вслух. – Это будет Давос.

* * *

Поскольку самоубийство обеспокоило его сильнее, чем должно было, Рендер закрыл дверь своего кабинета, отключил окна и включил проигрыватель. Он зажег только лампу на столе.

«Как изменилось качество человеческой жизни, – написал он, – со времен начала промышленной революции?»

Рендер взял листок в руки и перечитал предложение. Его попросили выступить с лекцией на эту тему в ближайшую субботу. Как обычно в таких случаях, он не знал, что ему сказать, потому что у него было слишком много мыслей и всего лишь час, чтобы их высказать.

Он встал и начал расхаживать по кабинету, который наполняла Восьмая симфония Бетховена.

– Способность причинять вред, – сказал он, прицепив к лацкану микрофон и включив диктофон, – развивалась параллельно с техническим прогрессом. – Его воображаемые слушатели притихли. Он улыбнулся. – Способность человека к элементарному разрушению возросла благодаря массовому производству; его способность ранить душу в личном общении возросла пропорционально совершенствованию средств связи. Но все это общеизвестные факты, и сегодня я хочу поговорить не о них. Вместо этого мне хотелось бы обсудить то, что я называю аутопсихомимесисом – самогенерируемые тревожные комплексы, на первый взгляд весьма близкие к классическим паттернам, но на самом деле представляющие собой радикальное рассеивание психической энергии. Они типичны для нашего времени…

Он сделал паузу, чтобы выкинуть сигару и сформулировать следующие слова.

– Аутопсихомимесис, – подумал он вслух, – это самовозобновляющийся комплекс подражания – почти попытка привлечь к себе внимание. Примером может послужить джазист, который постоянно вел себя так, словно он был под кайфом, хотя ни разу в жизни не принимал вызывающих привыкание наркотиков и лишь смутно помнил тех, кто их принимал, – потому что все нынешние стимуляторы и транквилизаторы вполне безобидны. Точно Дон Кихот, он подражал легендам, хотя его музыки самой по себе могло быть достаточно для разрядки напряжения.

Или мой пациент, осиротевший во время Корейской войны и выживший благодаря заботам Красного Креста, ЮНИСЕФ и приемных родителей, которых он никогда не видел. Ему так сильно хотелось, чтобы у него была семья, что он ее выдумал. И что потом?.. Он возненавидел своего воображаемого отца и горячо возлюбил воображаемую мать – ибо он был очень умным мальчиком и тоже стремился к полуправде традиционных комплексов. Почему?

Сегодня каждый человек достаточно развит, чтобы понимать освященные временем паттерны психических нарушений. К настоящему времени многие причины этих нарушений были устранены – не так радикально, как у моего ныне взрослого сироты войны, но с такой же примечательной эффективностью. Мы живем в невротическом прошлом. И снова – почему? Потому что наше настоящее заточено под физическое здоровье, безопасность и комфорт. Мы победили голод, хотя сиротка из захолустья до сих пор предпочел бы получить коробку пищевых концентратов от человека, который о нем заботится, вместо теплого обеда от автомата посреди джунглей.

Физическое благополучие теперь является неотъемлемым правом каждого человека; его у нас в избытке. Реакция на это проявилась в сфере душевного здоровья. Благодаря технологиям причины множества старых общественных проблем ушли в прошлое, а следом за ними ушло множество причин психического стресса. Но между чернотой дня вчерашнего и белизной дня завтрашнего лежит великая серость дня сегодняшнего, полная ностальгии, а страх перед будущим, который не может быть выражен на чисто материальном уровне бытия, теперь находит выход в сознательном обращении к историческим формам тревожности.

Телефон коротко звякнул. Рендер не расслышал его за Восьмой симфонией.

– Мы боимся того, чего не знаем, – продолжал говорить он, – а завтра – это величайшее непознанное. Тридцать лет назад моя специализированная область психиатрии еще даже не существовала. Наука теперь способна развиваться так быстро, что возникло настоящее общественное беспокойство – я бы даже назвал его страхом – насчет логического итога этого развития: полной механизации всего на свете.

Он проходил мимо стола, когда телефон снова зазвонил. Рендер выключил микрофон и приглушил Восьмую симфонию.

– Алло?

– Сен-Мориц, – сказала она.

– Давос, – твердо ответил он.

– Чарли, ты совершенно невыносим!

– Джилл, дорогая… ты тоже.

– Может, обсудим это сегодня вечером?

– Тут нечего обсуждать!

– Но ты заедешь за мной в пять?

Он поколебался и ответил:

– Да, в пять. А почему на экране ничего нет?

– Я была в парикмахерской. Собираюсь снова тебя удивить.

Рендер подавил идиотский смешок и сказал:

– Надеюсь, приятно. Ну ладно, увидимся, – дождался ее «пока» и разорвал связь.

Он опрозрачил окна, выключил настольную лампу и выглянул наружу.

Вновь серость над головой, и множество медленных снежинок – блуждающих, не слишком тревожимых ветром, – что падали вниз, где терялись в общей мешанине…

А еще он увидел, открыв окно и высунувшись наружу, то место слева, где Иризарри оставил свой предпоследний след в этом мире.

Рендер закрыл окно и дослушал симфонию. Прошла неделя с тех пор, как он отправился в слепую поездку с Айлин. Она была записана на час дня.

* * *

Он помнил, как ее пальцы касались его лица, словно листья, или тела насекомых, изучая его внешность древним методом слепых. Воспоминание было не слишком приятным. Он спросил себя, почему.

Далеко внизу вымытый из шлангов участок тротуара вновь сделался чист; под тонким и свежим белым саваном он был скользким, как стекло. Комендант здания торопливо выскочил на улицу и засыпал его солью, пока кто-нибудь не поскользнулся и что-нибудь себе не повредил.

* * *

Зигмунд был ожившим мифом о Фенрире. После того, как Рендер велел миссис Хеджес: «Впустите их», – начавшую было открываться дверь распахнули шире неожиданным толчком, и на него уставилась пара дымчато-желтых глаз. Глаза были утоплены в странно деформированной собачьей голове.

Лоб Зигмунда не был по-собачьи низким, пологим склоном, поднимавшимся от морды; он был высоким и мохнатым, отчего глаза казались посаженными даже глубже, чем на самом деле. Размеры и выражение этой морды заставили Рендера едва заметно содрогнуться. Раньше он видел только мутов-щенков. Зигмунд был взрослым, и его серо-черная шерсть имела склонность топорщиться, из-за чего он казался крупнее обычных представителей своей породы.

Он совершенно не по-собачьи посмотрел на Рендера и издал ворчание, в котором слишком отчетливо слышались слова «Здравствуйте, доктор», чтобы это было случайностью.

Рендер кивнул и встал.

– Здравствуй, Зигмунд, – сказал он. – Проходи.

Пес огляделся, понюхал воздух кабинета – как будто решал, можно ли впустить сюда свою подопечную. Потом вновь перевел взгляд на Рендера, утвердительно кивнул и плечом толкнул дверь. Возможно, все это знакомство заняло всего одну жутковатую секунду.

Айлин вошла следом за псом, легонько сжимая двойной поводок шлейки. Пес бесшумно прошел по толстому ковру – опустив голову, как будто кого-то преследовал. Он не разрывал зрительного контакта с Рендером.

– Так, значит, это Зигмунд?.. Как вы, Айлин?

– Хорошо. Да, он очень хотел пойти со мной, а я хотела, чтобы вы с ним познакомились.

Рендер подвел ее к креслу и помог сесть. Айлин отстегнула двойной поводок от шлейки пса и положила на пол. Зигмунд сел возле него, продолжая смотреть на Рендера.

– Как дела в Государственной психиатрической?

– Как обычно… Могу я выклянчить у вас сигарету, доктор? Свои я забыла.

Он вложил сигарету ей между пальцев, щелкнул зажигалкой. Айлин была одета в темно-синий костюм, и очки у нее были пламенно-голубые. Серебряное пятнышко на лбу отразило свет зажигалки; Айлин продолжала смотреть в эту точку даже после того, как Рендер убрал руку. Ее спадавшие до плеч волосы выглядели немного светлее, чем казалось в вечер их знакомства; сегодня они были точно свежеотчеканенная медная монета.

Рендер уселся на угол стола, подтащил к себе планету-пепельницу носком ботинка.

– Вы говорили, ваша слепота не означает, что вы никогда не видели. В тот раз я не попросил вас это объяснить. Но мне хотелось бы попросить сейчас.

– У меня был сеанс нейропартиципации с доктором Рискомбом, – сказала она, – перед тем, как с ним произошел несчастный случай. Он хотел, чтобы мой мозг привык к визуальным образам. К сожалению, второго сеанса так и не случилось.

– Понятно. Чем вы занимались во время того сеанса?

Она скрестила лодыжки, и Рендер отметил их точеную форму.

– В основном цветами. Опыт был весьма ошеломительным.

– Насколько хорошо вы их помните? Как давно это было?

– Около шести месяцев назад – и я никогда их не забуду. С тех самых пор мне снятся цветные узоры.

– Как часто?

– Несколько раз в неделю.

– Какие ассоциации у вас с ними связаны?

– Ничего конкретного. Просто теперь они возникают у меня в мозгу вместе с другими стимулами – довольно бессистемно.

– Как?

– Ну, например, когда вы задаете мне вопрос, я «вижу» своего рода желто-оранжевый узор. Ваше приветствие было серебристым. Теперь, когда вы просто сидите и молча слушаете меня, я ассоциирую вас с темным, почти фиолетовым синим цветом.

Зигмунд перевел взгляд на стол и уставился на боковую панель.

«Не слышит ли он, как внутри вращаются катушки диктофона? – спросил себя Рендер. – А если слышит, может ли догадаться, что это и что оно делает?»

Если да, то пес, без сомнения, все расскажет Айлин – хотя она наверняка в курсе, что такая практика уже стала общепринятой, – и ей может не понравиться напоминание о том, что Рендер считает ее случай терапией, а не просто механическим адаптационным процессом. Если бы ему казалось, что от этого будет какая-то польза (Рендер мысленно улыбнулся при этой мысли), он обсудил бы это с псом наедине.

Он мысленно же пожал плечами.

– Тогда я построю достаточно элементарный фантазийный мир, – сказал он наконец, – и познакомлю вас сегодня с некоторыми из основных форм.

Она улыбнулась, и Рендер посмотрел на сидевший рядом с ней миф, чей язык напоминал кусок говяжьего стейка, свисающий с забора из кольев.

«Он что, тоже улыбается?»

– Спасибо, – сказала Айлин.

Зигмунд вильнул хвостом.

– Что ж, – Рендер затушил сигарету рядом с Мадагаскаром, – сейчас я достану «яйцо» и протестирую его. А тем временем, – он нажал незаметную кнопку, – возможно, музыка поможет вам расслабиться.

Айлин начала было отвечать, но вагнеровская увертюра задавила слова. Рендер снова нажал на кнопку, и на мгновение воцарилась тишина, в которой он сказал:

– Хе-хе. Я-то думал, там дальше Респиги.

Ему понадобилось еще два нажатия кнопки, чтобы отыскать римские пинии.

– Могли бы и оставить, – заметила Айлин, – мне нравится Вагнер.

– Нет, спасибо, – отозвался Рендер, открывая отсек хранения, – я бы постоянно спотыкался обо все эти груды лейтмотивов.

* * *

Большое яйцо вплыло в кабинет, бесшумное, точно облако. Подкатывая его к столу, Рендер услышал за спиной тихое рычание. Он быстро обернулся.

Зигмунд стремительно, точно птичья тень, вскочил, пересек кабинет и уже кружил возле машины, обнюхивая ее, – хвост напряжен, уши прижаты к голове, зубы оскалены.

– Спокойно, Зиг, – сказал Рендер. – Это Омниканальный Нейронный ПП. Он не кусается. Это просто машина, как автомобиль, ти-ви или посудомойка. Сегодня мы с его помощью покажем Айлин, как выглядят некоторые вещи.

– Не нравится, – пророкотал пес.

– Почему?

Ответа у Зигмунда не нашлось, поэтому он неслышно подошел к Айлин и уложил голову ей на колени.

– Не нравится, – повторил пес, глядя на нее.

– Почему?

– Нет слов, – ответил, подумав, пес. – Теперь мы пойдем домой?

– Нет, – возразила она. – Ты свернешься в уголочке и вздремнешь, и я свернусь в этой машине и тоже вздремну – ну, или что-то вроде.

– Плохо, – сказал пес, опустив хвост.

– Ну же, – она подтолкнула его, – ляг и веди себя хорошо.

Зигмунд подчинился, но заскулил, когда Рендер затемнил окна и коснулся кнопки, превращавшей его стол в рабочее место оператора.

А потом заскулил еще раз – когда яйцо, уже подключенное к розетке, треснуло пополам, и верхняя часть его отъехала назад и вверх, открывая внутреннюю полость.

Рендер сел. Его кресло превратилось в анатомическую кушетку и наполовину заехало под консоль. Он выпрямился, и кушетка выехала обратно, вновь становясь креслом. Рендер коснулся стола, и половина потолка отделилась, изменила форму и опустилась, зависнув над ним огромным колоколом. Он встал и подошел к ро-матке. Пока Респиги говорил о пиниях и тому подобном, Рендер вытащил из-под яйца наушник и оперся спиной на свой стол. Зажав одно ухо плечом и прижав наушник к другому, он свободной рукой пробежался по кнопкам. Лиги прибоя утопили в себе симфоническую поэму; мили трафика подавили ее; от звона колоссального колокола по ней побежали дорожки трещин; а записанный голос сказал: «Теперь, когда вы просто сидите и молча слушаете меня, я ассоциирую вас с темным, почти фиолетовым синим цветом…»

Рендер перешел к маске и проверил ее: раз – корица, два – перегной, три – густой мускусный запах рептилии… и дальше, через жажду и вкусы меда, уксуса и соли, и обратно, через лилии и мокрый бетон, предгрозовое дуновение озона и все базовые ароматические и вкусовые нотки городского утра, дня и вечера.

Лежанка, как обычно, плавала в своем ртутном озерце, магнитно стабилизированном стенками яйца. Рендер подготовил пленки.

Ро-матка была в идеальном состоянии.

– Отлично, – сказал Рендер, оборачиваясь, – все в норме.

Айлин как раз укладывала очки на стопку одежды. Она разделась, пока Рендер проверял машину. Его возмутили ее узкая талия, ее большие груди с темными остриями, ее длинные ноги. Она слишком хорошо сложена для женщины своего роста, подумал Рендер.

Но, глядя на нее, он понял: больше всего его раздражает, разумеется, то, что она – его пациентка.

– Я готова, – сказала Айлин, и Рендер подошел к ней.

Он взял ее за локоть и подвел к машине. Пальцы Айлин исследовали внутренности яйца. Помогая ей залезть внутрь, он заметил, что глаза у нее яркого цвета морской волны. Этого он тоже не одобрил.

– Вам удобно?

– Да.

– Хорошо, тогда мы готовы. Сейчас я закрою крышку. Приятных снов.

Верхняя часть скорлупы медленно опустилась. Закрывшись, она сделалась непрозрачной, а потом блестящей. Рендер смотрел на собственное искаженное отражение.

Он направился к столу.

Зигмунд стоял, загораживая ему путь.

Рендер склонился, чтобы потрепать его по голове, но пес ее отдернул.

– Возьмите меня, с собой, – прорычал он.

– Боюсь, это невозможно, старина, – сказал Рендер. – К тому же мы никуда не денемся. Мы просто будем спать здесь, в этой самой комнате.

Пса это, похоже, не успокоило.

– Зачем?

Рендер вздохнул. Спор с собакой был одной из самых нелепых вещей, которые он мог вообразить себе трезвым.

– Зиг, – сказал он. – Я пытаюсь помочь ей узнать, как выглядят вещи. Ты, без сомнения, прекрасно справляешься с тем, чтобы направлять ее в этом мире, которого она не видит, – но теперь ей нужно узнать, как он выглядит, и я ей это покажу.

– Тогда я буду ей не нужен.

– Конечно, ты будешь ей нужен. – Рендер едва не рассмеялся. Жалость здесь была настолько переплетена с абсурдом, что он не мог ничего с собой поделать. – Я не могу восстановить ее зрение, – объяснил он. – Я просто передам ей кое-какие абстрактные визуальные образы – вроде как ненадолго одолжу ей свои глаза. Понимаешь?

– Нет, – ответил пес. – Возьмите мои.

Рендер выключил музыку.

«Об отношениях мутов с хозяевами, пожалуй, можно написать томов шесть, – решил он, – на немецком».

Он указал на дальний угол.

– Приляг вон там, как велела тебе Айлин. Это не займет много времени, а когда все закончится, вы уйдете так же, как и пришли – ты будешь ее вести. Хорошо?

Зигмунд не ответил, но отвернулся и ушел в угол, вновь опустив хвост.

Рендер сел в кресло и опустил колпак – модификацию ро-матки для операторов. Он остался наедине с девяноста белыми и двумя красными кнопками. За пределами консоли мир терялся в черноте. Рендер ослабил галстук и расстегнул воротник.

Он снял с держателя шлем и проверил его провода. Потом надел его, надвинул на нижнюю часть лица полумаску и опустил ей навстречу козырек. Уложил правую руку на подвес и одним движением пальца лишил пациентку сознания.

Ваятель не нажимает белые кнопки сознательно. Он просто желает перемены условий. После чего глубоко укоренившиеся мышечные рефлексы оказывают почти незаметное воздействие на чувствительный подвес для руки, который перемещается в нужное положение и побуждает вытянутый палец двинуться вперед. Нажимается кнопка. Подвес перемещается дальше.

Рендер ощутил покалывание в основании черепа; он почуял запах свежескошенной травы.

И вот он уже движется по широкой серой дороге между мирами.

Спустя долгое, как ему показалось, время Рендер ощутил, что стоит на незнакомой Земле. Он ничего не видел; лишь ощущение присутствия подсказало ему, что он на месте. Это была темнейшая из всех пережитых им темных ночей.

Он пожелал, чтобы тьма рассеялась. Ничего не произошло.

Пробудилась часть его рассудка – Рендер и не осознавал, что она спала; он вспомнил, в чей мир вошел.

Он прислушался, отыскивая ее. Он услышал страх и предвкушение.

Он повелел возникнуть цвету. Для начала – красный…

Он ощутил отклик. Потом пришло эхо.

Все стало красным; он стоял в сердце безграничного рубина.

Оранжевый. Желтый…

Его пленил кусок янтаря.

Теперь зеленый, и Рендер добавил к нему чувственное дыхание моря. Синий, и прохлада вечера.

Затем он напряг свой разум, призвав все цвета разом. Они пришли в виде огромных вихрящихся клубов.

Тогда он разорвал их на куски и навязал им форму.

В черном небе выгнулась сияющая радуга.

Он заставил серый и коричневый цвета проявиться у себя под ногами. Сияющие изнутри, они возникли – мерцающими, меняющими форму пятнами.

Где-то – ощущение восторга. Но в нем не было и следа истерики, поэтому Рендер продолжил Ваять.

Он создал горизонт, и чернота утекла за него. Небо приобрело синеватый оттенок, и Рендер выгнал на него стадо темных туч. Его попытки создать расстояние и глубину встречали сопротивление, поэтому он подкрепил картину едва слышным шумом прибоя. Тогда начался медленный перенос аудиального концепта расстояния, по мере того, как он перемещал облака по небу. Поднялась волна акрофобии, и Рендер быстро скорректировал ее, возведя высокий лес.

Паника унялась.

Рендер сосредоточился на высоких деревьях – дубах и соснах, тополях и платанах. Он вонзил их в землю, точно копья, неровными зелено-коричнево-желтыми рядами, развернул густой ковер утренне-влажной травы, разбросал на неравных расстояниях друг от друга серые валуны и зеленоватые бревна, перекрестил и переплел ветви над головой, укрыв лощину ровной тенью.

Эффект был поразительный. Казалось, будто весь мир сотрясся во всхлипе, а потом притих.

В тишине Рендер ощущал ее присутствие. Он решил, что лучше всего будет побыстрее заложить основу, создать осязаемую базу, подготовить поле операций. Потом он сможет вернуться назад, исправить и вылечить результаты травмы на грядущих сеансах; но для начала по крайней мере без этого было не обойтись.

Вздрогнув, он осознал, что молчание не было отстранением. Айлин незримо присутствовала в деревьях и в траве, в камнях и в кустах; она персонализировала их формы, соотносила их с тактильными ощущениями, звуками, температурами, запахами.

Рендер колыхнул ветви деревьев легким ветерком. За самой границей поля зрения он вызвал к жизни плеск ручейка.

Возникло ощущение счастья. Он его разделял.

Она воспринимала все это на редкость хорошо, и Рендер решил расширить масштабы сеанса. Он отпустил свой разум блуждать среди деревьев, испытав мимолетное удвоение зрения, во время которого увидел гигантскую руку, на алюминиевой колеснице несущуюся к белому кругу.

Теперь он оказался возле ручейка и осторожно начал искать Айлин.

Рендер тек вместе с водой. Он еще не обрел формы. Плеск сменялся бульканьем, когда он проводил ручеек сквозь узкие места и над камнями. Повинуясь ему, вода стала более красноречивой.

– Где вы? – спросил ручеек.

Здесь! Здесь!

Здесь!

…и здесь! ответили деревья, кусты, камни, трава.

– Выберите одно место, – сказал ручеек, расширился, обогнул массивный валун, а потом повернул к склону, направляясь к голубому озерцу.

Я не могу, ответил ветер.

– Вы должны. – Ручеек сделался еще шире и излил себя в озерцо, взбаламутил его поверхность, потом унялся и отразил ветви и темные тучи. – Сейчас же!

Хорошо, ответило лесное эхо, подождите.

Над озером поднялся туман и поплыл к берегу.

– Сейчас! – прозвенел туман.

Значит, здесь…

Ее выбор пал на маленькую иву. Она качалась на ветру; она купала ветви в воде.

– Айлин Шалот, – сказал Рендер, – взгляните в озеро.

Ветерок переменился; ива склонилась.

Ему нетрудно было вспомнить ее лицо, ее тело. Дерево завращалось, точно лишившись корней. Айлин стояла в эпицентре тихого взрыва листвы; она смотрела, испуганная, в темно-синее зеркало разума Рендера, в озеро.

Она закрыла лицо руками, но это не могло помешать ей видеть.

– Взгляните на себя, – сказал Рендер.

Она опустила руки и посмотрела вниз, потом медленно покрутилась из стороны в сторону; она изучала себя. И наконец:

– Мне кажется, что я красива, – сказала она. – Я ощущаю это, потому что вам так хочется, или это правда?

Говоря, она оглядывалась в поисках Ваятеля.

– Это правда, – ответил Рендер отовсюду.

– Спасибо.

Взметнулся белый вихрь, и она облачилась в перетянутые поясом одежды из дамаста. Свет вдалеке сделался неуловимо ярче. Основание самой низкой тучи тронуло розовым.

– Что там происходит? – спросила Айлин, повернувшись в ту сторону.

– Я покажу вам рассвет, – ответил Рендер, – и, скорее всего, немножко с ним напортачу, – но не стоит забывать, что это первый мой профессиональный рассвет в подобных обстоятельствах.

– А где вы? – спросила она.

– Везде, – ответил он.

– Пожалуйста, примите облик, чтобы я могла вас видеть.

– Хорошо.

– Ваш настоящий облик.

Он пожелал встать рядом с ней на берегу – и встал.

Ошеломленный металлическим блеском, он опустил взгляд. Мир на мгновение отступил, а потом вновь стабилизировался. Рендер рассмеялся, и смех заледенел, когда он кое о чем вспомнил.

На нем были те самые доспехи, что стояли возле их столика в «Куропатке и скальпеле» тем вечером, когда они познакомились.

Айлин протянула руку и коснулась их.

– Доспехи, стоявшие у нашего столика, – подтвердила она, пробежавшись пальцами по пластинам и стыкам. – Той ночью я ассоциировала их с вами.

– …а теперь запихнули меня в них, – прокомментировал он. – У вас сильная воля.

Доспехи исчезли, и теперь на нем был его серо-коричневый костюм, и ослабленный галстук цвета запекшейся крови, и профессиональное выражение лица.

– Узрите настоящего меня, – едва заметно улыбнулся он. – А теперь – закат [83]. Я использую все цвета. Смотрите!

Они уселись на возникшую позади них зеленую парковую скамейку, и Рендер указал в ту сторону, которую решил назначить востоком.

Солнце медленно меняло свои утренние настроения. Впервые в этом конкретном мире оно сияло с небес, словно бог, и отражалось от озера, и разгоняло облака, и заставляло пейзаж дымиться туманом, поднимавшимся от мокрых деревьев.

Наблюдая, пристально наблюдая, глядя прямо на возносящийся костер, Айлин долгое время не двигалась и не говорила. Рендер чувствовал ее упоение.

Она смотрела на источник всего света; он отражался от сверкающей монеты у нее на лбу одинокой каплей крови.

Рендер сказал:

– Это солнце, а это тучи, – тут он хлопнул в ладоши, и тучи укрыли солнце, а с небес донесся негромкий рокот, – а это – гром, – закончил он.

Обрушился дождь, расколол озеро и защекотал им лица, выбил резкую дробь на листьях, а потом мягкую дробь, капая с ветвей в вышине, промочил им одежду и прилепил волосы к головам, пробежал по шеям и затек в глаза, превратил в грязь пятна бурой земли.

По небу разбрызгалась молния, а секундой позже вновь загремел гром.

– …А это – летняя гроза, – продолжал урок Рендер. – Взгляните, как дождь меняет листву и нас самих. То, что вы только что видели в небе перед раскатом грома, было молнией.

– …Слишком много, – сказала она. – Уймите его на минутку, пожалуйста.

Дождь немедленно прекратился, и солнце пробилось сквозь тучи.

– Мне чертовски хочется сигаретку, – призналась Айлин, – но я оставила свои в другом мире.

Стоило ей это сказать, как сигарета возникла, уже зажженная, между ее пальцев.

– Вкус будет пустоват, – странным тоном предупредил Рендер.

Он какое-то время смотрел на нее, а потом:

– Я не давал вам эту сигарету, – заметил он. – Вы вытащили ее у меня из головы.

Дым лесенками и спиралями поднимался вверх, и его уносило прочь.

– …А это значит, что уже второй раз за сегодня я недооценил притяжение этого вакуума в вашем мозгу – в том месте, где должно быть зрение. Вы впитываете эти новые впечатления очень быстро. Вы даже начинаете тянуться за новыми. Будьте осторожны. Старайтесь сдерживать этот импульс.

– Он словно голод, – сказала она.

– Быть может, нам стоит завершить этот сеанс прямо сейчас.

Их одежда снова была сухой. Запела птица.

– Нет, подождите! Пожалуйста! Я буду осторожна. Я хочу увидеть больше.

– Всегда будет следующий визит, – сказал Рендер. – Но, полагаю, мы можем взглянуть еще на что-нибудь. Есть ли что-то такое, что вы очень хотели бы увидеть?

– Да. Зиму. Снег.

– Хорошо, – улыбнулся Ваятель, – тогда укутайтесь в эту шубку…

* * *

После ухода пациентки день пробежал стремительно. Рендер пребывал в хорошем настроении. Он чувствовал себя опустошенным и снова наполненным. Первое испытание прошло без каких-либо последствий. Он решил, что добьется успеха. Его удовлетворение было сильнее страха. И Рендер в приятном возбуждении возвратился к работе над речью.

– …Но что же такое способность причинять вред? – спросил он у микрофона.

– Мы живем для удовольствия, и мы живем для боли, – ответил он себе. – И то, и другое может нам мешать; и то, и другое может нас поощрять. Но хотя удовольствие и боль укоренены в биологии, они обуславливаются обществом: таким образом создаются ценности. Из-за огромных человеческих масс, каждый день хаотично меняющих положение в пространстве во всех городах мира, неизбежно возник целый ряд абсолютно бесчеловечных инструментов сдерживания этих перемещений. Каждый день они пробираются все в новые области – водят наши машины, наши самолеты, берут у нас интервью, ставят нам диагнозы – и я не могу даже морально осудить эти вторжения. Они сделались необходимыми. В конечном итоге они могут оказаться спасительными.

Однако я веду к тому, что зачастую мы сами не имеем представления о собственных ценностях. Мы не можем искренне сказать, что значит для нас та или иная вещь, пока ее не устранят из нашей жизни. Если перестанет существовать нечто ценное, тогда заключенная в нем психическая энергия высвободится. Мы ищем новые ценности, в которые могли бы вложить эту энергию – ману, если пожелаете, либидо, если не пожелаете. И ни одно явление, исчезнувшее за последние три, четыре или пять десятилетий, само по себе не было грандиозно значимым; и ни одно новое явление, возникшее за это время, не несет грандиозного вреда тем людям, которых заменило, или тем, которых оно в том или ином смысле контролирует. Однако общество состоит из множества явлений, и когда эти явления меняются слишком быстро, результат непредсказуем. Глубокое изучение психического заболевания часто раскрывает природу стрессов в том обществе, которое породило эти заболевания. Если паттерны тревожности захватывают конкретные группы и классы, значит, они могут рассказать кое-что о неудовлетворенности общества. Карл Юнг указывал, что, когда сознание постоянно испытывает фрустрацию в поисках ценностей, оно обращает эти поиски к бессознательному; потерпев неудачу и там, оно направляет свои стопы к гипотетическому коллективному бессознательному. В послевоенном анализе бывших нацистов он отметил, что чем дольше они искали, что им построить на руинах их жизней, – пережив период классического иконоклазма, а потом увидев, как рухнули и новые их идеалы, – чем дольше они искали, тем дальше, похоже, заходили в коллективное бессознательное своего народа. Сами их мечты начали строиться по паттернам тевтонских мифов.

Это, гораздо менее драматичным образом, происходит и сегодня. Бывают исторические периоды, когда сознание большинства стремится замкнуться на себе самом, обратиться к прошлому, сильнее, чем в другие времена. Мы живем как раз в такую эпоху донкихотства, в изначальном смысле этого слова. Это происходит потому, что в наше время способность причинять вред есть способность игнорировать, сбивать с толку, – и она больше не является эксклюзивной собственностью людей…

Его прервал звонок. Рендер выключил диктофон, коснулся телефона.

– Чарльз Рендер слушает, – сообщил он ему.

– Это Пол Чартер, – прошепелявил телефон. – Я директор школы Диллинга.

– Да?

Появилось изображение. Рендер увидел мужчину с близко посаженными глазами под высоким лбом. Лоб был покрыт глубокими морщинами; рот кривился при разговоре.

– Я хотел бы снова извиниться перед вами за случившееся. Причиной стала неисправность оборудования…

– Вы что, не можете позволить себе приличное оборудование? Денег за обучение вы получаете достаточно.

– Оно было новым. Виноват производственный дефект…

– А в спортзале разве не было никого из учителей?

– Был, но…

– Почему он не проверил оборудование? Почему он не оказался рядом, чтобы предотвратить падение?

– Он был рядом, но все случилось слишком быстро, чтобы он успел что-нибудь сделать. А что касается проверки оборудования на предмет производственных дефектов – это не его работа. Послушайте, мне очень жаль. Мне нравится ваш сын. Уверяю вас, ничего подобного больше не случится.

– Тут вы правы. Но только потому, что завтра утром я его заберу и переведу в школу, которая предпринимает необходимые меры предосторожности.

Рендер оборвал разговор движением пальца. Через несколько минут он встал и подошел к маленькому стенному сейфу, отчасти замаскированному, но не скрытому книжной полкой. Рендеру понадобилось всего мгновение, чтобы открыть его и достать шкатулку, в которой хранились дешевые бусы и рамка с фотографией, запечатлевшей мужчину, похожего на него, но моложе, и женщину с зачесанными кверху темными волосами и маленьким подбородком, а между ними двоих детей – девочка держала младенца на руках и вымучивала широкую скучающую улыбку. Рендер, как всегда в таких случаях, смотрел на фотографию всего несколько секунд, поглаживая бусы, прежде чем закрыть шкатулку и вновь запереть ее в сейфе на долгие месяцы.

* * *

«Вумп! Вумп!» – гудел бас. «Чиг-чиг-чига-чиг» – мараки.

Желатиновые светофильтры забрызгивали поразительных металлических танцоров красными, зелеными, синими и отвратительно желтыми кляксами.

«ЛЮДИ?» – спрашивала афиша.

«РОБОТЫ?» (чуть ниже).

«ПРИХОДИТЕ И ВЗГЛЯНИТЕ!» (в самом низу, загадочно).

Так они и сделали.

Рендер и Джилл сидели за микроскопическим столиком, к счастью, стоявшим у стены, под угольными карикатурами на в основном неизвестных им людей (среди субкультур города с четырнадцатимиллионным населением было так много знаменитостей). Наморщив нос от удовольствия, Джилл не сводила взгляда с нынешнего центра притяжения этой конкретной субкультуры, время от времени поднимая плечи к ушам, чтобы проакцентировать тихий смех или короткий взвизг, потому что танцоры были слишком похожи на людей – тем, как черный робот пробегался пальцами по предплечью серебристого робота, когда они отстранялись и расходились…

Рендер делил свое внимание между Джилл, танцорами и жуткого вида коктейлем, больше всего похожим на маленькое ведерко виски с лимонным соком, укрытое ковром водорослей (из-под которых в любой момент мог восстать Кракен, чтобы утянуть какой-нибудь злополучный корабль навстречу гибели).

– Чарли, мне кажется, это на самом деле люди!

Рендер вызволил свой взгляд из плена ее волос и подпрыгивающих сережек.

Он изучил танцоров на площадке чуть ниже столиков, в окружении музыки.

Под этими металлическими оболочками и впрямь могли скрываться люди. Если так, то их танец был демонстрацией величайшего мастерства. Пусть производство достаточно легких сплавов проблемы и не представляло, танцору было бы непросто так свободно – и так долго, и с такой внешне непринужденной легкостью – резвиться закованным с ног до головы в доспех так, чтобы тот не скрежетал, не стучал и не гремел.

Беззвучно…

Они парили, как будто две чайки: тот, что покрупнее, – цвета отполированного антрацита, а второй – точно укутанный шелком манекен, освещенный лунным светом.

Даже когда они касались друг друга, звуков не было – а если и были, их полностью маскировал ритм оркестра.

Вумп-вумп! Чига-чиг!

Рендер снова глотнул коктейля.

Роботы постепенно перешли на танец апачей. Рендер взглянул на часы. Слишком долго для обычных артистов, решил он. Это наверняка роботы. Когда он снова поднял взгляд, черный робот отбросил серебристую партнершу футов на десять и повернулся к ней спиной.

Металлического лязга не было.

«Интересно, сколько они стоили?» – подумал Рендер.

– Чарли! Звука не было! Как им это удалось?

– Понятия не имею, – ответил Рендер.

Свет снова стал желтым, потом красным, потом синим, потом зеленым.

– Кажется, будто это должно было повредить им механизмы, верно?

Белый робот приполз обратно, а второй между тем вращал запястьем, сжимая в пальцах зажженную сигарету. Когда он механически прижал ее к своему безгубому и безликому лицу, послышался смех. Серебристый робот встал перед черным. Тот снова отвернулся, бросил сигарету, медленно и бесшумно ее затоптал, а потом внезапно повернулся к партнерше. Снова собирается ее бросить? Нет…

Они медленно, точно длинноногие восточные птицы, возобновили свои движения – медленно, и со множеством поворотов.

Где-то в глубине души Рендер находил это забавным, но был слишком пьян, чтобы спросить себя, что в этом смешного. И вместо этого отправился искать Кракена на дне стакана.

Потом Джилл ухватила его за бицепс, возвращая внимание к танцевальной площадке.

Пока прожектор истязал спектр, черный робот поднял серебристого высоко над головой, медленно, медленно, а потом принялся вращаться в этой позиции – руки вытянуты, спина выгнута, ноги скрещены, – поначалу неспешно. Потом стремительней.

И вот они уже крутятся с невероятной скоростью, а светофильтры в прожекторе сменяются все быстрее и быстрее.

Рендер помотал головой, чтобы прочистить ее.

Танцоры вращались так быстро, что не могли не упасть – будь они хоть людьми, хоть роботами. Но они не падали. Они были мандалой. Они были серым единством. Рендер опустил взгляд.

Потом – замедление, и еще медленнее, и еще медленнее. Они остановились.

Музыка остановилась.

За этим последовала темнота. Ее наполнили аплодисменты.

Когда свет снова зажегся, два робота стояли, точно статуи, лицами к зрителям. Медленно, очень медленно, они поклонились.

Аплодисменты сделались громче.

Потом роботы развернулись и скрылись.

Заиграла музыка, и свет снова лишился окраски. Загомонили голоса. Рендер поверг Кракена.

– Что ты об этом думаешь? – спросила у него Джилл.

Рендер состроил серьезное лицо и проговорил:

– Кто я: человек, которому снится, что он робот, или робот, которому снится, что он человек? – Он усмехнулся и добавил: – Не знаю.

Джилл весело стукнула его кулаком в плечо, и Рендер заметил, что она пьяна.

– А вот и нет! – запротестовала она. – Ну, или не сильно. Не так сильно, как ты.

– И тем не менее я считаю, что тебе стоит обратиться ко врачу. Например, ко мне. Например, прямо сейчас. Давай уйдем отсюда и прокатимся.

– Не сейчас, Чарли. Я хочу еще раз на них посмотреть, можно? Пожалуйста?

– Если я выпью еще, то не смогу их разглядеть.

– Тогда закажи кофе.

– Фу-у!

– Тогда пиво.

– Переживу и без этого.

На площадке уже танцевали люди, но ноги Рендера казались отлитыми из свинца.

Он зажег сигарету.

– Значит, ты сегодня разговаривал с собакой?

– Да. В этом есть что-то пугающее…

– Она была красивой?

– Это был пес. И, боже, какой уродливый!

– Глупенький. Я имею в виду его хозяйку.

– Ты же знаешь, Джилл, я никогда не обсуждаю пациентов.

– Ты рассказал мне, что она слепая и что у нее есть собака. Я хочу только узнать, красивая она или нет.

– Ну… И да, и нет. – Он подтолкнул ее ногой под столом и сделал неопределенный жест. – Понимаешь…

– Нам того же, – сказала Джилл официанту, который неожиданно возник из ближайшего омута тьмы, кивнул и так же внезапно скрылся.

– Вот и конец моим благим намерениям, – вздохнул Рендер. – Посмотрим, как тебе понравится, когда тебя будет обследовать пьяный болван, вот и все, что я могу сказать.

– Ты быстро протрезвеешь, как всегда. Клятва Гиппократа и все такое.

Он фыркнул, поглядел на часы.

– Завтра мне нужно быть в Коннектикуте. Забрать Пита из этой чертовой школы.

Джилл вздохнула, уже утомленная этой темой.

– Мне кажется, ты слишком сильно о нем беспокоишься. Любой мальчишка может сломать лодыжку. Это часть взросления. Когда мне было семь, я сломала запястье. Это была случайность. Школа не повинна в том, что такое иногда происходит.

– Черта с два, – сказал Рендер, беря свой темный коктейль с темного подноса, который держал темный человек. – Если они не способны работать как следует, я найду тех, кто способен.

Джилл пожала плечами:

– Ты начальник. Я знаю только то, о чем читаю в газетах… И ты все еще нацелен на Давос, хоть и знаешь, что в Сен-Морице познакомишься с людьми выше классом? – добавила она.

– Мы туда на лыжах кататься летим, не забыла? В Давосе мне трассы нравятся больше.

– Мне сегодня ни в чем не одержать победу, да?

Он сжал ее руку.

– В моих глазах ты всегда победительница, милая.

И они пили коктейли, и курили сигареты, и держались за руки, пока люди не покинули танцплощадку и не разошлись по своим микроскопическим столикам, а светофильтры не завращались, превращая облака дыма из адских в рассветные и обратно, и бас не прогудел «Вумп!»

«Чига-чига!»

– Ох, Чарли! Они возвращаются!

* * *

Небо было кристально ясным. Дороги – чистыми. Снег прекратился.

Дыхание Джилл было дыханием спящей. «S‐7» неслась по мостам города. Сидя неподвижно, Рендер мог убедить себя, что пьяно лишь его тело; но стоило ему качнуть головой, как вселенная начинала плясать вокруг него. Пока она это делала, он воображал, что находится во сне и Ваяет окружающий мир.

На мгновение это стало правдой. Рендер пустил большие небесные часы вспять, улыбаясь во сне. В следующее мгновение он снова проснулся и перестал улыбаться.

Вселенная отомстила ему за высокомерие. На один воскрешенный миг беспомощности, которую он безнадежно любил, она вновь заставила его расплатиться видением озерного дна; и когда Рендер в очередной раз двинулся к погибшей машине на дне мира – как пловец, столь же бессильный заговорить, – он услышал раздавшийся где-то высоко над Землей и просочившийся к нему сквозь толщу надземных вод вой волка Фенрира, готовившегося поглотить Луну; а услышав его, Рендер понял, что этот звук был схож с трубой судного дня точно так же, как сидевшая рядом с ним женщина была несхожа с луной. Во всем. В каждой мелочи. И он испугался.

III

«…Простота, резкость и прямолинейность. Таков Уинчестерский собор, – говорилось в путеводителе. – С помощью поднимающихся от пола до потолка столбов, подобных множеству толстых стволов, он добивается безжалостной власти над своими внутренними пространствами: потолки плоские, каждый неф, отделенный этими столбами, сам по себе является воплощением уверенности и стабильности. В чем-то он поистине кажется отражением духа Вильгельма Завоевателя. Это презрение к пустому украшательству и страстная приверженность любви к иному миру также сделали бы его уместной декорацией для какой-нибудь истории Мэлори…»

– Обратите внимание на фестонные капители, – сказал экскурсовод. – Своим примитивным каннелированием они предвосхитили то, что позднее стало распространенным мотивом…

– Пф-ф-ф! – фыркнул Рендер – но тихо, потому что был частью группы в соборе.

– Тсс! – шикнула Джилл (Фотлок – вот какая у нее была настоящая фамилия) Де Вилл.

На самом деле Рендер был не только измучен, но и впечатлен.

Но ненависть к хобби Джилл сделалась настолько рефлекторной, что он скорее сел бы отдыхать под восточное орудие пытки, которое капало бы водой ему на макушку, чем признался, что порой ему нравилось прогуливаться по аркадам и галереям, пассажам и тоннелям, и выдыхаться, взбираясь по высоким винтовым лестницам башен.

Поэтому он пробежался взглядом по собору, сжег его, смежив веки, а потом выстроил заново из еще дымящегося пепла памяти – все для того, чтобы позднее повторить это представление, поделившись видением с той своей пациенткой, которая не могла видеть иначе. Это здание ему не нравилось меньше прочих. Да, он заберет его к ней.

Фотографируя окружение камерой своего мозга, Рендер шел вместе с остальными; на руке у него висело пальто, пальцы жаждали потянуться за сигаретой. Он старался игнорировать экскурсовода, хоть и понимал, что это нижайшая из всех форм человеческого протеста. Шагая по Уинчестерскому собору, он думал о двух последних сеансах с Айлин Шалот. Он вспоминал, как, почти против своей воли, подобно Адаму называл всех животных, что проходили перед ними, ведомые, разумеется, тем, кого она хотела увидеть больше всех и кого неприязнь Рендера сделала устрашающим. После того, как он перечитал старый учебник ботаники, а потом Изваял и представил ей все полевые цветы, им овладело приятное буколическое настроение.

Пока что они держались вдали от городов, вдали от машин. Она все еще испытывала слишком бурные эмоции при виде простых, осторожно представленных ей объектов, чтобы рисковать и погружать ее в такую сложную и хаотичную дикую среду; ее город предстояло строить медленно.

Что-то стремительно пролетело над собором, издав сверхзвуковой хлопок. Рендер на мгновение взял Джилл за руку и улыбнулся, когда она посмотрела на него. Джилл знала, что балансирует на самой грани красоты, и обычно предпринимала все усилия, чтобы ее достичь. Но сегодня ее волосы были просто забраны в узел на затылке, а губы и глаза остались бледными; неприкрытые уши были маленькими и белыми, и слегка заостренными.

– Обратите внимание на фестонные капители, – прошептал Рендер. – Своим примитивным каннелированием они предвосхитили то, что позднее стало распространенным мотивом.

– Пф-ф-ф! – фыркнула она.

– Тсс! – шикнула стоявшая рядом обгоревшая на солнце невысокая женщина, чье лицо, казалось, треснуло и срослось обратно, когда она поджала, а потом расслабила губы.

Позже, когда они пешком возвращались в гостиницу, Рендер сказал:

– С Уинчестером все?

– С Уинчестером все.

– Довольна?

– Довольна.

– Прекрасно, тогда сегодня днем мы улетаем.

– Хорошо.

– В Швейцарию…

Джилл остановилась и покрутила пуговицу на его пальто.

– А может, потратим еще денечек или два на осмотр каких-нибудь старых шато? В конце концов, они прямо на той стороне канала, и ты сможешь продегустировать все местные вина, пока я буду изучать…

– Ладно, – ответил он.

Джилл подняла взгляд – несколько удивленный.

– Что? Никакого сопротивления? – улыбнулась она. – Куда подевался твой бойцовский дух? Неужели ты позволишь мне так собой помыкать?

Она взяла его под руку, и когда они двинулись дальше, Рендер ответил:

– Вчера, пока мы скакали по кишкам того старого замка, я услышал слабый стон, а потом голос, воскликнувший: «Ради всего святого, Монтрезор!» Должно быть, это был мой бойцовский дух, ведь я уверен, что голос принадлежал мне. Я отказался от der geist der stets verneint. Pax vobiscum! Отправимся же во Францию. Alors!

– Дорогой Ренди, это займет всего день или два…

– Аминь, – сказал он, – хотя прибывшие со мной лыжи уже убывают.

И они отправились во Францию, а на утро третьего дня, когда Джилл заговорила об испанских замках, Рендер вслух заметил, что, когда напиваются психологи, они только злятся, а вот психиатры, как известно, напиваясь, злятся и бьют посуду. Увидев в этом завуалированную угрозу своей коллекции «Веджвуда», Джилл подчинилась его желанию полететь кататься на лыжах.

* * *

«Свободен!» Рендер едва не прокричал это вслух.

Сердце колотилось у него в голове. Он резко наклонился. Повернул влево. Ветер хлестнул его по лицу; залп ледяных кристаллов, похожих на наждачные пули, выпущенные им самим, оцарапал щеку.

Он двигался. Да – мир окончился горой Вайсфлюйох, и трасса Дорфтали уводила вниз и вдаль от этого портала.

Его ноги были двумя сверкающими реками, текущими по белым волнистым равнинам; мороз не мог остановить их бег. Вниз. Он утекал. Прочь от всех комнат мира. Прочь от удушливой нехватки риска, от сотни ежедневно подносимых на блюдечке благ, от убийственной поступи вымученных развлечений, рубивших головы гидре по имени «свободное время»; прочь.

И, спускаясь по трассе, Рендер ощутил сильнейшее желание оглянуться, словно хотел увидеть, не отправил ли мир, который он оставил позади и наверху, следом за ним устрашающее, подобное тени воплощение, чтобы оно выследило его, поймало и оттащило обратно в теплый и хорошо освещенный гроб в небесах, где он и упокоился бы, с пронзенной алюминиевым колом силой воли и духом, задавленным гирляндой переменных токов.

– Ненавижу тебя, – выдохнул он сквозь стиснутые зубы, и ветер унес его слова назад; а потом Рендер рассмеялся, потому что всегда рефлекторно анализировал собственные эмоции, и добавил: – Орест уходит, обезумевший, преследуемый Фуриями…

Какое-то время спустя склон выровнялся, Рендер достиг конца трассы и был вынужден остановиться.

Потом он выкурил сигарету и вновь поднялся на вершину, чтобы спуститься по трассе еще раз, уже не в терапевтических целях.

* * *

Той ночью он сидел перед камином в большом зале, чувствуя, как просачивается в усталые мышцы тепло. Джилл массировала ему плечи, а он играл с огнем в пятна Роршаха и различил в них пылающую чашу, которую в тот же миг отнял у него звук собственного имени, произнесенного где-то в другом конце Зала Девяти Очагов.

– Чарльз Рендер! – сказал голос (только прозвучало это скорее как «Шарлз Рандер»), и голова Рендера немедленно повернулась в ту сторону, однако в глазах у него плясало слишком много послеобразов, чтобы он мог обнаружить источник звука.

– Морис? – спросил он секунду спустя. – Бартельмец?

– Он самый, – был ответ, а потом Рендер разглядел знакомую седую голову, что возвышалась, лишенная шеи и лысеющая, над красно-синим грубым свитером, безжалостно натянутым на округлое, как винная бочка, тело мужчины, который направился к ним, умело огибая разбросанные палки и сложенные лыжи, и людей, подобно Джилл и Рендеру считавших ниже своего достоинства сидеть в креслах.

Рендер встал, потянулся и пожал руку подошедшему Бартельмецу.

– Ты еще больше располнел, – заметил он. – Это опасно для здоровья.

– Чушь, это все мускулы. Как твои дела и что ты поделываешь? – Бартельмец взглянул на сидящую Джилл, и она улыбнулась ему.

– Это мисс Де Вилл, – сказал Рендер.

– Джилл, – представилась она.

Бартельмец слегка поклонился и наконец-то отпустил измученную руку Рендера.

– …а это – профессор Морис Бартельмец из Вены, – закончил Рендер, – погрязший в унынии последователь всех форм диалектического пессимизма и весьма заслуженный пионер нейропартиципации – хотя по его виду этого не скажешь. Мне посчастливилось пробыть его учеником больше года.

Бартельмец кивнул и согласился с ним, внимательно разглядывая Schnapsflasche, извлеченную Рендером из маленького пакета, и принял налитый до краев складной стакан.

– Ах, ты все еще прекрасный врач, – вздохнул он. – Ты мгновенно диагностировал заболевание и прописал необходимое лекарство. Nozdrovia!

– Семь лет одним глотком, – заметил Рендер, наполняя их стаканы по новой.

– Тогда мы сделаем время более пластичным, потягивая его.

Они сидели на полу, и пламя с ревом устремлялось вверх, в большую кирпичную трубу, пока поленья, сгорая, превращались обратно в ветви, в палки, в тонкие прутики по одному годовому кольцу за раз.

Рендер подкинул в огонь еще дров.

– Я прочел твою последнюю книгу, – как бы между прочим сказал наконец Бартельмец, – года четыре назад.

Насколько помнил Рендер, примерно тогда она и вышла.

– Ты сейчас ведешь какие-нибудь исследования?

Рендер лениво поворошил в камине кочергой.

– Да, – ответил он, – нечто вроде.

Он взглянул на Джилл, которая задремала, прижавшись щекой к подлокотнику громадного кожаного кресла, на котором лежал «тревожный чемоданчик» Рендера; плоскости ее лица были сплошь алый свет и мелькающие тени.

– Я познакомился с довольно необычной пациенткой и начал работу, о которой намереваюсь рано или поздно написать.

– Необычной? В каком плане?

– Начнем с того, что она слепа от рождения.

– Ты используешь ОНП?

– Да. Она собирается стать Ваятельницей.

– Verfluchter!.. Ты представляешь себе, чем это может для тебя кончиться?

– Разумеется.

– А слышал ли ты о несчастном Пьере?

– Нет.

– Хорошо, значит, этот случай успешно замяли. Пьер был студентом философского факультета в Парижском университете и работал над диссертацией на тему эволюции сознания. Минувшим летом он решил, что ему совершенно необходимо исследовать разум обезьяны – полагаю, чтобы сравнить сознание moins-nausée со своим. Как бы то ни было, он получил нелегальный доступ к ОНП и мозгу нашей волосатой кузины. Так и не было установлено, как далеко он зашел в демонстрации животному содержимого банка стимулов, но можно предположить, что те из них, которые для примата не были так же подсознательно ясны, как для человека, – шум машин und so weiter – напугали обезьяну. Пьер до сих пор проживает в камере с мягкими стенами, и все его реакции – это реакции испуганной обезьяны. Так что, хоть его диссертация и осталась незавершенной, – закончил Бартельмец, – сам он может послужить превосходным материалом для чьей-нибудь еще.

Рендер покачал головой.

– Впечатляющая история, – тихо проговорил он, – но моя куда менее драматична. Я нашел чрезвычайно уравновешенную женщину – психиатра, собственно говоря, – которая уже какое-то время занимается обычной терапией. Она хочет перейти к нейропартиципации – но ей мешает страх травмы зрительными образами. Я постепенно знакомлю ее с полным спектром визуальных феноменов. Когда я закончу, она привыкнет видеть и сможет уделять все внимание терапии, а не быть, так сказать, ослепленной зрением. Мы уже провели четыре сеанса.

– И?

– …И все идет хорошо.

– Ты в этом уверен?

– Да, насколько в таких вещах вообще можно быть уверенным.

– М-м-гм-м, – промычал Бартельмец. – Скажи мне, не находишь ли ты ее излишне волевой? Под чем я подразумеваю, скажем, обсессивно-компульсивные паттерны, касающиеся чего-нибудь из того, с чем ты ее уже познакомил?

– Нет.

– Она когда-нибудь успешно перехватывала контроль над фантазией?

– Нет!

– Ты лжешь, – просто сказал Бартельмец.

Рендер нашел сигарету. Зажег ее и улыбнулся.

– Старый отец, старый искусник, – сдался он, – возраст не притупил твоей проницательности. Я могу обмануть себя, но тебя – никогда… Да, на самом деле ее действительно очень сложно удержать в узде. Ей недостаточно просто видеть. Она уже хочет Ваять сама. Это вполне понятно – и ей, и мне, – но сознательное понимание и эмоциональное принятие никогда друг с другом не соглашаются. Несколько раз она перехватывала контроль, но я успешно возвращал его себе практически сразу. В конце концов, это я – повелитель банка.

– Хм, – задумчиво протянул Бартельмец. – Знаком ли ты с таким буддистским текстом, как «Тысяча наставлений» Шанкары?

– Боюсь, что нет.

– Тогда я тебе о нем расскажу. Он постулирует – разумеется, не в терапевтических целях – существование истинного и ложного «я». Истинное «я» – это та часть человека, которая бессмертна и в конце концов уйдет в нирвану: душа, если пожелаешь. Очень хорошо. А ложное «я», в свою очередь, – это обычное сознание, находящееся в плену иллюзий, – твое сознание, и мое, и всех, с кем мы когда-либо водили профессиональное знакомство. Ясно?.. Хорошо. Так вот, это ложное «я» состоит из так называемых скандх. В их число входят чувства, ощущения, склонности, само сознание и даже физическая форма. Очень ненаучно. Да. Это не то же самое, что неврозы, или «житейская ложь» господина Ибсена, или галлюцинации, – не то же самое, хотя все они – неправда, поскольку изначально являются составляющими ложного явления. Каждая из пяти скандх есть часть заблуждения, которое мы называем личностью, – и уже поверх этого возникают неврозы и весь прочий бардак, который за ними следует и не дает нам вылететь из бизнеса. Ясно?.. Отлично. Я читаю тебе эту лекцию, потому что мне нужен эффектный термин для того, что я хочу сказать, потому что я хочу сказать нечто эффектное. Представь себе скандхи лежащими на дне пруда; неврозы – это рябь на поверхности воды; истинное «я», если оно существует, погребено глубоко под донным песком. Итак. Рябь заполняет… zwischenwelt… между объектом и субъектом. Скандхи – часть субъекта, базовая, уникальная, вещество, из которого он состоит… Ты следишь за моей мыслью?

– Со множеством оговорок.

– Хорошо. Теперь, когда я дал своему термину хоть какое-то определение, я использую его. Ты балуешься со скандхами, а не с простыми неврозами. Ты пытаешься изменить то, как эта женщина воспринимает саму себя и весь мир. Ты делаешь это с помощью ОНП. Это то же самое, что баловаться с психопатом или с обезьяной. Может казаться, что все идет как надо, но – в любой момент ты можешь что-то сделать, показать ей некое зрелище или некий способ видения, который вторгнется в ее самость, разрушит скандху и – пуф! – это будет то же самое, что пробить дно пруда. Образуется водоворот, который затянет тебя… куда? Я не хочу, чтобы ты стал моим пациентом, молодой человек, молодой искусник, поэтому я советую тебе не продолжать этот эксперимент. ОНП не должен использоваться таким образом.

Рендер выбросил окурок в огонь и начал считать на пальцах.

– Во-первых, – сказал он, – ты делаешь из камешка мистическую гору. Я всего лишь помогаю ее сознанию принять новую область чувств. По большей части это самый обычный перенос из других областей. Во-вторых, ее эмоции были довольно сильны вначале, потому что с этим действительно была связана травма, – но мы уже миновали эту стадию. Теперь это для нее всего лишь непривычный опыт. Вскоре он станет привычным. В-третьих, Айлин и сама психиатр; она осведомлена в таких вопросах и прекрасно понимает деликатность того, что мы делаем. В-четвертых, ее осознание собственной идентичности и собственных желаний, или скандх, или как еще ты пожелаешь их назвать, незыблемо, как Гибралтарская скала. Ты представляешь себе, какие усилия нужно затратить слепой, чтобы получить то образование, которое получила она? Тут потребовалась воля из десятикратной стали, а вдобавок к ней – еще и эмоциональный контроль аскета…

– И если что-то настолько прочное сломается во вневременной миг испуга, – печально улыбнулся Бартельмец, – да проводят тебя тени Зигмунда Фрейда и Карла Юнга в долину тьмы… И, в‐пятых, – сказал он вдруг, заглянув Рендеру в глаза. – В-пятых, – повторил он, загнув палец. – Она симпатичная?

Рендер перевел взгляд на огонь.

– Очень умно, – вздохнул Бартельмец. – Я не могу понять, покраснел ты или нет, когда на твоих щеках лежит розовый отсвет огня. Но я боюсь, что это так, а значит, ты понимаешь, что сам можешь стать источником провоцирующего стимула. Сегодня ночью я зажгу свечу перед портретом Адлера и буду молиться, чтобы он дал тебе сил выстоять в дуэли с пациенткой.

Рендер оглянулся на Джилл, которая все еще спала. Он вытянул руку и поправил выбившийся локон ее волос.

– Однако, – сказал Бартельмец, – если ты продолжишь заниматься с ней и все пройдет успешно, я с большим интересом прочту твою работу. Я рассказывал тебе, что лечил нескольких буддистов и ни у одного не обнаружил «истинного я»?

Они рассмеялись.

* * *

Он похож на меня, но не похож на меня, этот, на поводке, пахнущий страхом, маленький, серый и неспособный видеть. «Р-р-р», – и он задыхается в собственном ошейнике. Голова у него пустая, как духовка. Она нажимает кнопку, и готовится ужин. Говорю с ними, а они не понимают, но они похожи на меня. Однажды я убью кого-нибудь из них – зачем?.. Здесь повернуть.

– Три ступеньки. Вверх. Стеклянные двери. Ручка справа.

Зачем? Впереди спуск. Внизу сад. Там хорошо пахнет. Трава, мокрая земля, деревья и чистый воздух. Я вижу. Но голоса птиц – запись. Я вижу все. Я.

– Спуск. Четыре ступеньки.

Вниз. Да. Хочу громко рычать, чувствую себя глупо. Чисто, ровно, много деревьев. Богиня… Любит сидеть на скамейке, жевать листья, нюхать чистый воздух. Не видит их, как я. Может, сейчас?.. Нет.

Нельзя делать «плохой Зигмунд» на эти траву и деревья. Должен терпеть. Жалко. Самое лучшее место…

– Осторожно, ступеньки.

Вперед. Справа, слева, справа, слева деревья и трава. Зигмунд видит. Идем… Доктор с машиной одалживает ей свои глаза. «Р-р-р» – и он не задыхается. Не пахнет страхом.

Вырою глубокую яму в земле, закопаю глаза. Богиня слепа. Видит Зигмунд. Ее глаза теперь полны, а он боится зубов. Научит ее видеть и заберет c собой высоко в небо, чтобы смотреть, далеко. Оставят меня здесь, оставят Зигмунда одного, некого будет видеть. Я вырою глубокую яму в земле…

* * *

Джилл проснулась после десяти утра. Ей не нужно было поворачиваться, чтобы понять, что Рендер уже ушел. Он никогда не спал подолгу. Она протерла глаза, потянулась, перекатилась на бок и приподнялась на локте. Сощурилась на часы, что стояли на прикроватной тумбочке, одновременно нащупала сигарету и зажигалку.

Затянувшись, она поняла, что пепельницы на тумбочке нет. Наверняка это Рендер переставил ее на комод, потому что не одобрял курения в постели.

Со вздохом, перешедшим в фырканье, Джилл соскользнула с кровати и набросила халат, пока столбик пепла не сделался слишком длинным.

Она ненавидела вылезать из кровати, но когда все-таки делала это, то позволяла дню начаться и без запинок следовать предопределенному порядку событий.

– Чтоб его. – Джилл улыбнулась. Она хотела позавтракать в постели, но для этого было уже слишком поздно.

Посреди размышлений о том, что надеть, она заметила в углу незнакомую пару лыж. На одну был нанизан листок бумаги. Джилл подошла поближе.

«Присоединишься ко мне?» – спросила записка.

Джилл энергично помотала головой, и ей сделалось немножко грустно. Она вставала на лыжи всего два раза в жизни и боялась их. Джилл чувствовала, что ей стоило бы попробовать еще раз, после того как он относительно спокойно согласился на осмотр шато, но не смогла даже вспомнить о неуклюжем стремительном спуске – который дважды окончился для нее падением в сугроб – без того, чтобы поморщиться и вновь ощутить головокружение, которое охватывало ее во время предыдущих попыток.

Поэтому она приняла душ, оделась и спустилась к завтраку.

Все девять каминов уже ревели, когда она подошла к большому залу и заглянула внутрь. Какие-то краснолицые лыжники грели руки у жаркого пламени центрального очага. Но людно в зале не было. На подставке для обуви стояло лишь несколько пар мокрых ботинок, яркие шапки свисали с вешалок, мокрые лыжи стояли на своем месте возле двери. Немногие люди сидели в креслах ближе к центру зала, читали газеты, курили или тихо переговаривались. Знакомых Джилл не увидела и направилась к ресторану.

Когда она проходила мимо стойки портье, старик, который за ней работал, позвал ее по имени. Джилл подошла к нему и улыбнулась.

– Письмо, – объяснил старик, поворачиваясь к полкам. – Вот оно, – провозгласил он, вручая ей конверт. – Похоже, важное.

Джилл отметила, что письмо трижды перенаправлялось по новому адресу. Конверт был пухлым и коричневым, обратный адрес принадлежал ее адвокату.

– Спасибо.

Она села в кресло у большого окна с видом на снежный сад, каток и далекую извилистую тропу, усеянную фигурами людей с лыжами на плечах. Разрывая конверт, она щурилась от яркого света.

Да, свершилось. Письмо от адвоката сопровождалось копией судебного решения о расторжении брака. Она лишь недавно решила разорвать свои узаконенные отношения с мистером Фотлоком, чьей фамилией перестала пользоваться еще пять лет назад, когда они разошлись. Теперь, когда решение было у нее в руках, Джилл не знала, что с ним делать. «Но это будет чертовски впечатляющий сюрприз для дорогого Ренди, – подумалось ей. – Нужно будет подыскать какой-нибудь относительно невинный способ ему об этом сообщить». Джилл достала пудреницу и примерила выражение лица, вопрошающее: «Что скажешь?» «Ну ладно, для этого найдется время попозже», – решила она. Но не сильно позже… Ее тридцатый день рождения подобно огромной черной туче заволакивал апрель, до которого оставалось всего-то четыре месяца. Что ж… Она добавила цвета вопрошающим губам, еще больше припудрила родинку и закрыла выражение в пудренице для будущего использования.

* * *

В ресторане она увидела доктора Бартельмеца, который сидел перед гигантской горой яичницы-болтуньи, длинными цепями темных сосисок, несколькими стопками желтых тостов и полупустым кувшином апельсинового сока. На подогревателе у его локтя курился паром кофейник. За едой Бартельмец слегка наклонялся вперед, его вилка вращалась точно мельничное крыло.

– Доброе утро, – сказала Джилл.

Он поднял взгляд.

– Мисс Де Вилл… Джилл… Доброе утро. – Он кивнул на стул напротив. – Присоединитесь ко мне, пожалуйста.

Так Джилл и сделала, а когда подошел официант, сказала:

– Мне того же самого, только процентов на девяносто меньше.

Она вновь повернулась к Бартельмецу:

– Вы сегодня не видели Чарльза?

– Увы, не видел, – он взмахнул открытой ладонью, – а мне так хотелось продолжить наш спор, пока его разум еще пребывал в ранней стадии бодрствования и был несколько более податлив. К сожалению, – он отхлебнул кофе, – тот, кому хорошо спится, начинает день где-то в середине его второго акта.

– Я обычно прихожу где-то в районе антракта и прошу кого-нибудь пересказать сюжет, – призналась Джилл. – Так почему бы вам не продолжить спор со мной?.. Я всегда податлива, а мои скандхи в хорошей форме.

Их взгляды встретились, и Бартельмец надкусил тост.

– Ага, – сказал он наконец, – так я и думал. Что ж… хорошо. Что вы знаете о работе Рендера?

Джилл уселась поудобнее.

– М-м. Он специальный специалист в крайне специализированной области. Мне трудно оценить то немногое, что он о ней рассказывает. Мне хотелось бы уметь иногда заглядывать людям в головы – чтобы узнать, что они думают обо мне, конечно же, – но я сомневаюсь, что вынесла бы долгое пребывание там. Особенно, – она картинно содрогнулась, – в голове у человека… с проблемами. Боюсь, я бы слишком ему сочувствовала, или слишком боялась, или еще что-нибудь. И тогда, если верить тому, что я читала, – бац! – словно по симпатическому волшебству, его проблемы стали бы моими.

А вот у Чарльза никогда не бывает проблем, – продолжила она, – по крайней мере, таких, о которых он мне рассказывает. Но в последнее время я беспокоюсь. Мне кажется, он слишком много думает об этой слепой девице и ее говорящем псе.

– Говорящем псе?

– Да, ее поводырь – один из этих хирургических мутантов.

– Как интересно… Вы с ней когда-нибудь встречались?

– Ни разу.

– Вот как, – задумчиво проговорил Бартельмец. – Порой психотерапевт сталкивается с пациентом, чьи проблемы так похожи на его собственные, что сеансы становятся крайне агрессивными, – заметил он. – Со мной так бывает всегда, когда я лечу коллег-психиатров. Быть может, Чарльз видит в этой ситуации параллель с чем-то, терзающим его лично. Я не был его персональным аналитиком. Я не знаю всех особенностей работы его сознания, хоть он долгое время и был моим учеником. Он всегда был сдержан, даже замкнут; однако порой бывал весьма властен… А какие еще вещи занимают его в последнее время?

– Он постоянно беспокоится о своем сыне Питере. За последние пять лет он пять раз переводил мальчика в новую школу.

Принесли ее завтрак. Джилл поправила салфетку и придвинулась ближе к столу.

– А еще он в последнее время читает истории болезни самоубийц, и говорит о них, и говорит о них, и говорит о них.

– Зачем?

Джилл пожала плечами и приступила к еде.

– Он никогда не упоминал, зачем, – сказала она, вновь подняв взгляд. – Возможно, он что-то пишет…

Бартельмец расправился с яичницей и налил себе еще кофе.

– Вас пугает эта его пациентка? – осведомился он.

– Нет… Да, – призналась она. – Пугает.

– Почему?

– Я боюсь симпатической магии, – ответила она, чуть покраснев.

– Под это определение попадает множество вещей.

– Действительно, множество, – признала она. И, помолчав, сказала: – Нас объединяют забота о его благополучии и согласие относительно того, что ему угрожает. Так могу ли я попросить вас об услуге?

– Можете.

– Поговорите с ним еще раз, – сказала она. – Убедите его бросить эту затею.

Бартельмец сложил салфетку.

– Я намеревался сделать это после ужина, – сообщил он, – потому что верю в ритуалистическое значение попыток спасения. Они будут совершены.

* * *

Дорогой Образ Отца,

Да, в школе все хорошо, лодыжка постепенно движется к тому же состоянию, а мои одноклассники – приятные ребята. Нет, у меня нет проблем с деньгами, голоданием или привыканием к новой учебной программе. Доволен?

Здание я описывать не стану, потому что ты уже видел эту макабрическую конструкцию. Территорию я описать не могу, потому что в данный момент она покоится под холодным белым одеялом. Бррр!

Ты, полагаю, наслаждаешься зимними увеселениями. Я же не разделяю твоего восхищения антитезой лета, за исключением тех случаев, когда она заключена в фоторамки или служит эмблемой на упаковке мороженого. Лодыжка ограничивает свободу передвижений, а мой сосед по комнате уехал домой на выходные – и то, и другое на самом деле к лучшему (изрек Панглосс), ибо теперь у меня есть возможность как следует заняться чтением. К чему я незамедлительно и приступлю.

Безмерно твой,

Питер.

* * *

Рендер склонился погладить огромную голову. Та перенесла этот жест стоически, а потом обратила взгляд к австрийцу, у которого Рендер попросил закурить, словно бы спрашивала: «Обязан ли я претерпевать это унижение?» Австриец рассмеялся, увидев это выражение, и захлопнул зажигалку, украшенную гравировкой, средний инициал на которой, как заметил Рендер, был строчной «ф».

– Благодарю вас, – сказал он, а потом спросил у пса: – Как тебя зовут?

– Бисмарк, – прорычал тот.

Рендер улыбнулся.

– Ты напоминаешь мне о своем собрате, – поведал он псу. – Его зовут Зигмунд, он компаньон и поводырь моей слепой американской подруги.

– Мой Бисмарк – охотник, – сказал молодой человек. – Его не способна перехитрить никакая добыча, ни олени, ни большие кошки.

Пес навострил уши и устремил на Рендера гордый, пылающий взгляд.

– Мы охотились в Африке и в северной и юго-западной частях Америки. И в Центральной Америке тоже. Он никогда не теряет след. Он никогда не сдается. Он прекрасный хищник, а его зубы мог бы изготовить «Золинген».

– Вам поистине повезло иметь такого охотничьего компаньона.

– Я охочусь, – прорычал пес. – Я выслеживаю… Иногда я убиваю.

– А вы не знакомы с псом по имени Зигмунд и его подопечной… мисс Айлин Шалот? – спросил Рендер.

Австриец покачал головой:

– Нет, Бисмарк приехал ко мне из Массачусетса, но лично в Центре я не был. С другими хозяевами мутов я не знаком.

– Понятно. Что ж, спасибо за огонек. Доброго дня.

– И вам доброго дня…

– И, вам, доброго, дня…

Рендер медленно прогуливался по узкой улочке, засунув руки в карманы. Он извинился и ушел, и не сказал, куда идет. Не сказал, потому что и сам не знал. Бартельмецева вторая попытка психотерапевтической консультации едва не заставила его наговорить слов, о которых он позднее пожалел бы. Легче было выйти прогуляться, чем продолжать беседу.

Повинуясь внезапному импульсу, он зашел в маленький магазинчик и купил привлекшие его взгляд часы с кукушкой. Он был уверен, что Бартельмец истолкует подарок верно. Рендер улыбнулся и продолжил прогулку. «И что такого было в письме, которое получила Джилл, если ради его вручения портье специально подошел к нашему столику за ужином?» – подумал он. Его перенаправляли трижды, а обратный адрес принадлежал адвокатской конторе. Джилл даже не стала его открывать, только улыбнулась, вручила старику излишне щедрые чаевые и убрала конверт в сумочку. Придется тонко намекнуть ей на свой интерес к его содержимому. Любопытство Рендера так распалилось, что Джилл наверняка расскажет ему просто из жалости.

С севера налетел холодный ветер, и ледяные столпы неба как будто покачнулись перед ним. Рендер поднял плечи и еще глубже спрятал голову в воротник. Крепко прижимая к себе часы с кукушкой, он заторопился обратно.

* * *

Той ночью змей, кусающий себя за хвост, рыгнул, волк Фенрир попытался проглотить Луну, маленькие часы сказали «ку-ку», и день завтрашний налетел с яростью последнего быка Манолете и сотряс врата из рога ревом, обещавшим растоптать реку львов во прах.

Рендер пообещал себе не налегать больше на тягучее фондю.

* * *

Позже, много позже, когда они перепрыгивали небо в похожем на воздушного змея крузере, Рендер взглянул вниз, на темную Землю, видевшую во сне свои города, полные звезд, взглянул вверх, на небо, в котором все они отражались, взглянул вокруг, на пленочные экраны, созерцавшие моргавших в них людей, и на диспенсеры кофе, чая и коктейлей, отправлявшие свои жидкости исследовать внутренности людей, в которых нуждались, чтобы те нажимали их кнопки, а потом взглянул на Джилл, которую старые здания побуждали блуждать в их стенах, – потому что знал, что должен посмотреть на нее в этот миг, – ощутил, как его кресло требует, чтобы его превратили в лежанку, подчинился ему и заснул.

IV

Ее кабинет был полон цветов, и ей нравились экзотические духи. Порой она зажигала благовония.

Ей нравилось мокнуть в горячих бассейнах, гулять под падающим снегом, слушать избыточное количество музыки, возможно, излишне громкой, выпивать пять или шесть разновидностей ликеров (обычно воняющих анисом, порой отдающих полынью) каждый вечер. Ее руки были мягкими и присыпанными веснушками. Ее пальцы были длинными и заостренными. Она не носила колец.

Кончики ее пальцев раз за разом обводили контуры цветочных выпуклостей на боку кресла, пока она говорила диктофону:

– …Основными жалобами пациента при госпитализации были нервозность, бессонница, боли в желудке и продолжительная депрессия. У пациента имеется история предыдущих кратких госпитализаций. Он лежал в этой больнице в 1995 году с маниакально-депрессивным психозом депрессивного типа и вернулся сюда вновь третьего марта 1996 года. Двадцатого сентября 1997 года он был принят в другую больницу. Измерение давления показало результат 170/100 миллиметров ртутного столба. На момент медицинского обследования двенадцатого ноября 1998 года он был нормально развит и упитан. В этот день пациент пожаловался на хроническую боль в спине; также были отмечены некоторые умеренные симптомы алкогольной абстиненции. Дальнейшее физическое обследование не выявило никаких патологий, за исключением того, что сухожильные рефлексы пациента были повышенными, но симметричными. Эти симптомы были следствием алкогольной абстиненции. При госпитализации было установлено, что пациент не страдает психозами, не бредит и не галлюцинирует. Он хорошо ориентировался в пространстве, времени и людях. Была проведена оценка его психического состояния и выявлена некоторая грандиозность и мегаломания, а также значительная агрессивность. Его сочли потенциальным нарушителем спокойствия. В силу своего опыта повара он был назначен работать на кухне. Благодаря этому его общее состояние заметно улучшилось. Он менее напряжен и более склонен к сотрудничеству. Диагноз: маниакально-депрессивная реакция (спровоцированная неизвестным внешним стрессом). Степень психического расстройства невысокая. Пациент сочтен дееспособным. Лечение в рамках стационара продолжается.

Она выключила запись и засмеялась. Этот звук испугал ее. Смех – феномен социальный, а она была одна. Потом она проиграла запись, пожевывая уголок носового платка, пока к ней возвращались ее собственные тихие отрывистые слова. Где-то после первого десятка она перестала их слышать.

Когда диктофон замолчал, она отключила его. Ей было одиноко. Ей было очень одиноко. Ей было так чертовски одиноко, что маленькая лужица света, которая появилась, когда она смахнула волосы со лба и повернулась к окну, – эта лужица света неожиданно сделалась самым важным на свете. Ей хотелось, чтобы эта лужица была огромной. Ей хотелось, чтобы она обернулась океаном света. Или же ей хотелось самой стать крошечной, чтобы результат был таким же: она хотела утонуть в этом свете.

Вчера исполнилось три недели с тех пор, как…

«Слишком долго, – решила она, – я должна была подождать. Нет! Невозможно! Но что, если он погибнет, как Рискомб? Нет! Этого не может быть. Только не с ним. Ничто не сможет причинить ему вред. Никогда. Он – сплошь сила и броня. Но… Но нам стоило дождаться следующего месяца, прежде чем начинать. Три недели… Зрительная абстиненция – вот что это такое. Не выцветают ли воспоминания? Не становятся ли они слабее? (Как выглядит дерево? А облако?.. Я не помню! Что такое красный цвет? Что такое зеленый цвет?) Боже! Это истерика! Я наблюдаю ее и не могу остановить!.. Прими таблетку! Таблетку!»

У нее задрожали плечи. Но таблетку она не приняла, лишь сильнее закусила носовой платок, так что острые зубы прорвали ткань.

– Берегись, – процитировала она персональное напутствие, – тех, кто алчет и жаждет правды, ибо мы насытимся. И берегись кротких, – продолжила она, – ибо мы попытаемся унаследовать Землю. И берегись…

Телефон коротко прогудел. Она отложила платок, приняла спокойный вид и включила экран.

– Алло?..

– Айлин, я вернулся. Как вы тут?

– Неплохо; собственно говоря, даже хорошо. Как прошел ваш отпуск?

– О, жаловаться не на что. Я долго его откладывал. Наверное, я это заслужил. Послушайте, я кое-что с собой привез, чтобы вам показать, – Уинчестерский собор, например. Не хотите зайти ко мне на этой неделе? Я свободен в любой вечер.

«Сегодня. Нет. Я слишком этого хочу. Если он заметит, это помешает мне…»

– Может, завтра вечером? – спросила она. – Или послезавтра?

– Можно и завтра, – ответил он. – Встретимся в «К. и с.» около семи?

– Да, это будет приятно. Тот же столик?

– Почему бы и нет?.. Я его забронирую.

– Хорошо. Тогда увидимся завтра.

– До свидания.

Связь оборвалась.

И неожиданно в этот самый момент у нее в голове взвихрились краски; и она увидела деревья – дубы и сосны, тополя и платаны – высокие, и зеленые, и коричневые, и цвета железа; и еще она увидела пушистые клочья облаков, окунутых в ведерки с краской, протирающих пастельное небо; и пылающее солнце, и маленькую иву, и озеро глубокой, почти фиолетовой синевы. Она сложила порванный платок и убрала его.

Она нажала на кнопку у стола, и кабинет заполнила музыка: Скрябин. Потом она нажала другую кнопку и снова проиграла надиктованную запись, слушая и то, и другое вполуха.

* * *

Пьер подозрительно понюхал еду. Санитар отступил от подноса и вышел в коридор, закрыв за собой дверь. На полу ждала гигантская порция салата. Пьер осторожно приблизился, схватил пригоршню латука и проглотил его.

Он боялся.

Если бы только сталь перестала грохотать и грохотать о сталь где-то в этой темной ночи… Если бы только…

* * *

Зигмунд встал, зевнул, потянулся. Задние лапы на мгновение разъехались, но потом он вытянулся и встряхнулся. Скоро она вернется домой. Медленно помахивая хвостом, Зигмунд взглянул на висящие на удобной для человека высоте часы с выпуклыми цифрами, подтвердил свои ощущения и подошел к ти-ви. Поднялся на задние лапы, одной из передних оперся на столик, а второй нажал на кнопку.

Скоро должен был начаться прогноз погоды, а на дорогах наверняка лед.

* * *

«Я проезжал кладбища размером с целые округа, – написал Рендер, – бескрайние каменные леса, что ширятся с каждым днем.

Почему человек так ревностно оберегает своих мертвецов? Быть может, потому, что это исключительно демократичный способ обретения бессмертия, наивысшее утверждение способности причинять боль – то есть жизни – и желания, чтобы это продолжалось вечно? Унамуно полагал, что дело именно в этом. Если это так, значит, в прошлом году активно взалкало бессмертия большее количество людей, чем когда-либо в истории…»

* * *

Чи-чиг, чига-чиг!

– Как думаешь, это правда люди?

– Не-а, они слишком хороши.

* * *

Вечер: мерцание звезд и содовая со льдом. Рендер завел «S‐7» в холод минус второго этажа, нашел свое парковочное место, въехал на него.

От бетона исходила мокрая стылость, глодавшая плоть подобно крысиным зубам. Рендер подвел Айлин к лифту; их дыхание опережало их расточающимися в воздухе облачками.

– Морозно сегодня, – заметил он.

Она кивнула, закусив губу.

В лифте он вздохнул, размотал шарф, зажег сигарету.

– Дайте и мне одну, пожалуйста, – попросила Айлин, почуяв запах табака.

Он вручил ей сигарету.

Лифт поднимался медленно, и Рендер прислонился к стене, выдохнув смесь дыма и кристаллизованной влаги.

– Я познакомился с еще одним мутом-овчаркой, – припомнил он, – в Швейцарии. Таким же огромным, как Зигмунд. Только этот был охотником и типичнейшим пруссаком. – Рендер усмехнулся.

– Зигмунд тоже любит охотиться, – заметила Айлин. – Дважды в год мы выезжаем в Северные леса, и я отпускаю его на свободу. Его не бывает по нескольку дней, и он всегда счастлив, когда возвращается. Никогда не рассказывает, что делал, но он всегда сыт. Когда он у меня появился, я подумала, что ему нужно будет отдыхать от людей, чтобы оставаться уравновешенным. Похоже, я была права.

Лифт остановился, двери разъехались, и они вышли в коридор; Рендер снова направлял ее.

У себя в кабинете он ткнул пальцем в термостат, и теплый воздух со вздохом начал наполнять комнату. Рендер повесил их верхнюю одежду во внутреннем кабинете и выкатил большое яйцо из гнезда за стеной. Он подключил его к розетке и превратил свой стол в пульт управления.

– Как по-вашему, сколько времени это займет? – спросила Айлин, проводя пальцами по гладким, холодным изгибам яйца. – Я имею в виду весь процесс. Всю адаптацию к зрению.

Рендер задумался.

– Не представляю, – признался он, – пока что не представляю. Мы хорошо начали, но работа еще предстоит большая. Думаю, месяца через три я смогу ответить точнее.

Она печально кивнула, подошла к его столу, изучила кнопки прикосновениями пальцев, легких, как десять перьев.

– Осторожно, не нажмите ничего.

– Не нажму. Как думаете, сколько времени у меня уйдет, чтобы научиться с этим работать?

– Три месяца на обучение. Шесть – чтобы набраться опыта, достаточного для использования прибора на пациентах; и еще шесть под пристальным контролем, прежде чем вам позволят делать это самостоятельно… В целом – около года.

– Ага. – Она выбрала кресло.

Прикосновения Рендера пробудили к жизни времена года, и фазы дня и ночи, дыхание природы и города, стихии, нагишом рассекающие небо, и все те десятки танцующих сигналов, с помощью которых он строил миры. Он разбил часы времени и вкусил семь, или около того, возрастов человека.

– Хорошо. – Он повернулся. – Готово.

Все возникло быстро, и с минимальным воздействием со стороны Рендера. Сперва была серость. Затем – мертвенно-белый туман. Потом он развеялся, как будто поднялся быстрый ветер, хотя ветра Рендер не услышал и не ощутил.

Он стоял рядом с растущей у озера ивой, а Айлин стояла, полускрытая, среди ветвей и кружева тени. Солнце клонилось к вечеру.

– Мы вернулись, – сказала она, выходя наружу с листвой в волосах. – Какое-то время я боялась, что этого на самом деле не было, но теперь я вижу все это вновь – и помню.

– Хорошо, – сказал он. – Взгляните на себя.

И она заглянула в озеро.

– Я не изменилась, – проговорила она. – Не изменилась…

– Нет.

– Но вы стали другим, – продолжила Айлин, посмотрев на него. – Вы выше ростом, и что-то переменилось в…

– Нет, – ответил он.

– Я ошиблась, – быстро сказала она. – Я пока еще не понимаю всего, что вижу. Но я пойму.

– Разумеется.

– Что мы будем делать?

– Смотрите, – велел он ей.

По плоской бесцветной реке дороги, которую она только сейчас заметила за деревьями, ехала машина. Она возникла в самой дальней четверти неба, перескочила через горы, с ревом пронеслась по холмам, попетляла по полянам, обрызгала их красками своего голоса – серым и серебристым цветами синхронизированной мощи – и озеро содрогнулось от ее шума, а машина остановилась в сотне футов от них, скрывшись за кустами; она ждала. Это была «S‐7».

– Идемте со мной, – сказал Рендер, беря Айлин за руку. – Нас ожидает поездка.

Они прошли между деревьями и обогнули последнюю купу кустов. Айлин коснулась гладкого кокона, его антенн, его шин, его окон – и окна опрозрачились под ее пальцами. Она заглянула сквозь них в салон машины – и кивнула.

– Это ваш «спиннер».

– Да. – Рендер открыл перед ней дверцу. – Садитесь. Мы вернемся в клуб. Сейчас самое время. Воспоминания свежи и должны быть относительно приятными или нейтральными.

– Приятными, – сказала она, залезая внутрь.

Рендер закрыл дверь, обошел машину и сел в нее сам. Айлин смотрела, как он набирает воображаемые координаты. Машина рванулась вперед; по воле Рендера мимо нее тек непрерывный поток деревьев. Он чувствовал нарастающее напряжение и поэтому не вносил разнообразия в пейзаж. Айлин развернула сиденье и оглядела салон.

– Да, – сказала она наконец. – Я понимаю, что все это такое.

Она снова выглянула в окно. Посмотрела на несущиеся мимо деревья. Рендер выглянул вовне и посмотрел на несущиеся паттерны тревожности. Он затемнил окна.

– Хорошо, – сказала она. – Спасибо. Неожиданно мне стало невмоготу видеть все это – летящее мимо, как…

– Не за что, – отозвался Рендер, поддерживая иллюзию движения вперед. – Я это предвидел. Но вы становитесь выносливее.

Спустя какое-то время:

– Расслабьтесь, – сказал он, – расслабьтесь, – и где-то далеко была нажата кнопка, и Айлин расслабилась, а они ехали все дальше, и дальше, и дальше, и наконец машина начала замедляться, и Рендер попросил:

– А сейчас, медленно и спокойно, выгляните в окно.

Она подчинилась.

Рендер воззвал ко всем имевшимся в банке стимулам, способным вызвать ощущения удовольствия и расслабленности, и окружил машину городом, и окна сделались прозрачными, и Айлин увидела профили небоскребов и квартал монолитных многоквартирных домов, а потом три быстро сменивших друг друга кафетерия, дворец развлечений, аптеку, медицинский центр из желтого кирпича с алюминиевым кадуцеем над аркой входа, остекленное здание школы, сейчас покинутой учениками, заправку на пятьдесят колонок, еще одну аптеку и великое множество других машин, припаркованных или проезжающих мимо, и людей, людей входящих и выходящих из дверей, и проходящих мимо зданий, и садящихся в машины, и вылезающих из машин; и было лето, и вечерний свет ложился на краски города, и на краски одежды, которую носили люди, которые прогуливались по бульвару, отдыхали на террасах, пересекали балконы, облокачивались на балюстрады и подоконники, выходили из киосков на перекрестках и заходили в них, разговаривали друг с другом; из-за угла вывернула женщина с пуделем на поводке; в небе туда и сюда проносились ракеты.

А потом мир распался, и Рендер поймал осколки.

Он сохранял абсолютную темноту, заглушая все чувства, кроме ощущения движения вперед.

Какое-то время спустя забрезжил тусклый свет, и оказалось, что они все еще сидят в «спиннере», окна снова затемнены, а воздух, которым они дышат, превратился в умиротворяющий бальзам.

– Боже, – проговорила Айлин, – в мире так много всего. Неужели я и вправду все это видела?

– Я не собирался показывать вам это сегодня, но вы этого хотели. Мне показалось, что вы готовы.

– Да, – сказала она, и окна вновь опрозрачились. Она торопливо отвернулась.

– Его там уже нет, – успокоил ее Рендер. – Я хотел лишь познакомить вас с ним.

Айлин выглянула наружу; за окном стемнело, и они пересекали высокий мост. Машина ехала медленно. Других автомобилей не было. Внизу раскинулся Флэтс, где время от времени, словно крошечные сонные вулканы, вспыхивали плавильни, выплевывая в небеса снопы оранжевых искр; и было много звезд: они блестели на дышащей воде, уходившей под мост; они контуром очерчивали городской пейзаж, смутно паривший под ее поверхностью. Скошенные опоры моста размеренно маршировали мимо.

– Вы сделали это, – сказала Айлин, – и я вам благодарна. – А потом она спросила: – Кто вы на самом деле? – (Должно быть, он хотел, чтобы она задала этот вопрос).

– Я – Рендер, – рассмеялся он. И они, покружив по темному, опустевшему городу, наконец прибыли к своему клубу и заехали под большой парковочный купол.

Внутри Рендер проанализировал все чувства Айлин, готовый в любой момент изгнать мир прочь. Но он подозревал, что ему не придется этого делать.

Они вылезли из машины, прошли дальше. Вошли в клуб, в котором, как решил Рендер, сегодня не было людно. Их провели к их столику у барной стойки в маленькой комнате, где стояли доспехи, и они сели и вновь заказали тот же самый ужин.

– Нет, – сказал Рендер, оглядев себя, – их место там.

Доспехи вновь возникли рядом со столиком, а Рендер снова облачился в серый костюм и черный галстук с серебряным зажимом в виде ветки.

Они рассмеялись.

– Я не из тех людей, что носят жестяные костюмы, и мне бы хотелось, чтобы вы перестали видеть во мне одного из них.

– Простите, – улыбнулась Айлин. – Я не знаю, как я это сделала и почему.

– А я знаю и отказываюсь от этой должности. И выношу вам еще одно предостережение. Вы сознаете, что все это – иллюзия. Я вынужден был на это пойти, чтобы вы получили от этих сеансов как можно больше. Однако для львиной доли моих пациентов то, что они испытывают, реально. Это придает контртравме или символической сцене еще большую силу. Но вам правила игры известны, и, хотите вы того или нет, это дает вам большую власть над иллюзией, чем та, с которой я обычно имею дело. Пожалуйста, будьте осторожны.

– Простите. Я не хотела.

– Я знаю. А вот и ужин, который мы только что съели.

– Фу! Выглядит отвратительно! Неужели мы и правда все это ели?

– Да, – усмехнулся он. – Вот это нож, вот вилка, вот ложка. Это ростбиф, это пюре, это горошек, это сливочное масло…

– Боже! Мне что-то нехорошо.

– …а это – салаты и заправки для них. Это ручьевая форель – м-м! Это картофель по-французски. Это бутылка вина. Хм-м… давайте попробуем «Романе-Конти», раз уж я за него не плачу… а к форели возьмем бутылочку «Икема»… Эй!

Комната шла рябью.

Он очистил стол, он прогнал ресторан. Они вернулись на поляну. Сквозь прозрачную материю мира Рендер видел скользящую над панелью руку. Она нажимала кнопки. Мир вновь сделался осязаемым. Опустевший столик теперь стоял возле озера, ночь и лето никуда не делись, и скатерть была очень белой в свете огромной луны, висевшей в небесах.

– Это было глупо с моей стороны, – признал он. – Ужасно глупо. Я должен был представлять их вам постепенно. Вид простейших вкусовых стимулов может быть очень неприятен для человека, сталкивающегося с ним впервые. Я так увлекся Ваянием, что забыл о пациентке – тот еще профессионал! Приношу свои извинения.

– Я уже в порядке. Правда, в порядке.

Рендер призвал прохладный ветерок с озера.

– …А это – луна, – смущенно добавил он.

Айлин кивнула; у нее на лбу тоже была крошечная луна; она сияла точно так же, как та, что парила над ними, и волосы и платье доктора Шалот были из чистого серебра.

На столе стояла бутылка «Романе-Конти» и два бокала.

– Откуда они взялись?

Она пожала плечами. Рендер налил вино в бокал.

– Вкус может быть пустоват, – предупредил он.

– Это не так. Попробуйте… – Она передала ему бокал.

Отпив, Рендер понял, что у вина и впрямь есть вкус – fruité, который могли бы выдавить из винограда, выращенного на Островах Блаженных, атласный, мускулистый charnu и capiteux, центрифугированный из дыма, собранного над горящим маковым полем. Вздрогнув, Рендер понял, что его рука, должно быть, движется перцептивным маршрутом, сочиняя симфонию из чувственных сигналов переноса и контрпереноса, застигших его врасплох там, у озера.

– И впрямь, – отметил он. – А теперь нам пора возвращаться.

– Так рано? Я еще не посмотрела на собор…

– Так рано.

Он приказал миру сгинуть, и тот подчинился.

– Снаружи холодно, – сказала она, одеваясь, – и темно.

– Я знаю. Я налью нам что-нибудь выпить, пока привожу в порядок прибор.

– Хорошо.

Рендер взглянул на пленки и покачал головой. Он подошел к шкафу-бару.

– Это, конечно, не «Романе-Конти», – заметил он, потянувшись за бутылкой.

– Ну и что? Я не возражаю.

Рендер тоже не возражал, в тот момент. Поэтому он привел в порядок яйцо, они выпили по бокалу, он помог ей надеть пальто, и они ушли.

Пока они спускались на лифте на минус второй этаж, Рендер вновь приказал миру сгинуть, но тот не подчинился.

* * *

Папа,

Я кое-как дохромал от школы до такси, а от такси до космопорта ради выставки местных Воздушных сил – она называлась «Вовне». (Ладно, хромоту я преувеличил. Но она привлекла ко мне дополнительное внимание.) Как мне показалось, все это мероприятие было затеяно ради того, чтобы соблазнить юношей пятилетней службой. Но это сработало. Я хочу записаться к ним. Я хочу полететь Вовне. Как думаешь, они меня возьмут, когда я достаточно повзрослею? Я имею в виду, возьмут Вовне – а не на какую-нибудь занюханную бумажную работенку. Как думаешь?

Я думаю, что да.

Там был один чертов подполковник (прошу прощения за мой французский), который, заметив парнишку, ковылявшего по выставке и прижимавшегося носом к большим окнам, решил устроить мне подсознательную вербовку. Отлично! Он проволок меня по галерее и показал все фотографии триумфов ВВС, от Лунной базы до Марсопорта. Он прочел мне лекцию о Славных Армейских Традициях и завел в кинозал, где демонстрировались пленки с невинными развлечениями бойцов: борьбой в невесомости, «где все зависит только от умения, а не от мышц», сооружением в воздухе скульптур из подкрашенной воды и зарядкой на корпусе крузера. О, счастье!

Но если серьезно, мне бы хотелось быть с ними, когда они доберутся до Внешней Пятерки – и отправятся Дальше. Не из-за той чепухни, которую пишут в рекламных буклетах, и прочей ерунды, а потому что им, я считаю, понадобится тонко чувствующий человек, способный написать достойную хронику событий. Ну, ты понимаешь, наблюдатель на непокоренном фронтире. Фрэнсис Паркман. Мэри Остин, кто-то в этом роде. Поэтому я решил, что полечу.

Парень из ВВС с полковничьими погонами на плечах был, слава богам, совершенно не снисходителен. Мы стояли на балконе и смотрели, как взлетают корабли, и он сказал мне, что если я буду очень прилежно учиться, то однажды полечу на одном из них. Я не стал ему сообщать, что меня вряд ли можно назвать умственно неполноценным и что я получу степень бакалавра искусств раньше, чем достигну возраста, в котором смогу ею хоть как-то воспользоваться и даже записаться в его ВВС. Я просто посмотрел на взлетающие корабли и сказал: «Через десять лет я буду смотреть вниз, а не вверх». Тогда он рассказал мне, каким тяжелым было его собственное обучение, поэтому я не стал его спрашивать, как он умудрился застрять на такой дурацкой земляной работенке. И теперь я рад, что этого не сделал. Он был больше похож на одну из их реклам, чем на настоящего солдата. Надеюсь, я никогда не стану похожим на рекламу.

Спасибо тебе за деньжата, и за теплые носки, и за струнные квартеты Моцарта, которые я слушаю прямо сейчас. Хочу выдвинуть предложение слетать следующим летом не в Европу, а на Луну. Возможно?.. Вероятно?.. В зависимости от обстоятельств?.. А?.. Если я расправлюсь с тем новым тестом, что ты для меня готовишь?.. В любом случае, подумай об этом, пожалуйста.

Твой сын,

Пит.

* * *

– Алло. Государственный психиатрический институт.

– Я хотела бы записаться на прием.

– Подождите. Я соединю вас с регистратурой.

– Алло. Регистратура.

– Я хотела бы записаться на прием.

– Секундочку… К кому?

– Я хотела бы встретиться с доктором Шалот, Айлин Шалот. Как можно скорее.

– Сейчас. Мне нужно заглянуть в ее расписание… Вы сможете подойти к двум часам в следующий вторник?

– Меня это вполне устроит.

– Как вас зовут?

– Де Вилл. Джилл Де Вилл.

– Хорошо, мисс Де Вилл. Вторник, два часа дня.

– Спасибо.

* * *

Мужчина брел вдоль дороги. По дороге проезжали машины. Те, что на скоростной полосе, казались размазанными.

Машины шли неплотным потоком.

Было десять тридцать утра, стоял холод.

Мужчина поднял меховой воротник куртки, убрал руки в карманы и наклонился вперед, сражаясь с ветром. Дорога за забором была чистой и сухой.

Утреннее солнце было погребено в облаках. В грязном свете мужчина увидел дерево, стоявшее в четверти мили от него.

Его скорость не изменилась. Его взгляд не отрывался от дерева. Мелкие камешки хрустели и щелкали у него под ногами.

Подойдя к дереву, он снял и аккуратно сложил куртку.

Положил ее на землю и залез на дерево.

Взобравшись на ветку, нависавшую над забором, он огляделся и увидел, что машин поблизости нет. Тогда он ухватился за ветку обеими руками, спустился, на мгновение повис и спрыгнул на дорогу.

Она была шириной в сотню футов – устремленная на восток часть шоссе.

Он посмотрел на запад, увидел, что машин все еще нет, и двинулся к центральному островку. Он знал, что никогда до него не дойдет. В это время дня машины на скоростной полосе двигались со скоростью примерно сто шестьдесят миль в час. Он продолжал идти.

Позади него проехала машина. Он не оглянулся. Если у нее затемнены окна, как это обычно и бывает, значит, пассажиры не знают, что он был у них на пути. Они узнают о случившемся позже и осмотрят нос своей машины в поисках возможных следов столкновения.

Перед ним проехала машина. Ее окна были опрозрачены. Взгляду мужчины предстал вид двух лиц с губами, сложившимися в буквы «О», – а потом был отнят у него. Его собственное лицо оставалось абсолютно спокойным. Его шаг не менялся. Мимо пронеслись еще две машины с затемненными окнами. Он преодолел где-то двадцать ярдов дороги.

Двадцать пять…

Что-то – то ли ветер, то ли асфальт под ногами – подсказало ему, что она приближается. Он не повернул головы.

Что-то на краю поля зрения убедило его, что она приближается. Его походка не изменилась.

Сесил Грин опрозрачил окна машины, потому что ему так больше нравилось. Его левая рука скрывалась под блузкой девушки, чья юбка была задрана выше колен, а его правая рука покоилась на рычаге, которому предстояло опустить сиденья. И тут девушка отстранилась, издав низкий горловой звук.

Он резко повернул голову влево.

Он увидел бредущего мужчину.

Он увидел профиль, который так и не повернулся, чтобы на него взглянуть. Он увидел, что походка мужчины не изменилась.

А потом он перестал его видеть.

Машину легонько тряхнуло, и лобовое стекло начало очищаться. Сесил Грин ехал дальше.

Он затемнил окна.

– Как?.. – спросил он, когда девушка, всхлипывая, снова очутилась в его руках.

– Автопилот его не заметил…

– Наверное, он не коснулся забора…

– Он, должно быть, выжил из ума!

– И все равно он мог бы выбрать способ полегче.

«Это могло быть чье угодно лицо… Мое?»

Перепуганный Сесил опустил сиденья.

* * *

Чарльз Рендер трудился над главой «Некрополь» для своей первой за четыре года книги – «Недостающее звено – это человек». После возвращения он уделял работе над ней вторую половину каждого вторника и четверга, запираясь в кабинете, заполняя страницы хаотичным почерком.

«В отличие от умирания, смерть имеет множество разновидностей», – писал он, когда интерком издал короткий гудок, затем длинный и снова короткий.

– Да? – спросил у него Рендер, нажав кнопку.

– К вам посетитель, – между словами «вам» и «посетитель» послышался краткий вздох.

Рендер положил в карман маленький баллончик, а потом встал и пересек свой кабинет.

Он открыл дверь и выглянул наружу.

– Доктор… Помогите…

Рендер сделал три шага и опустился на колено.

– В чем дело?

– Пойдем… она… заболела, – прорычал посетитель.

– Заболела? Как? Что случилось?

– Не знаю. Пойдем.

Рендер заглянул в нечеловеческие глаза.

– Чем она заболела? – настойчиво спросил он.

– Не знаю, – повторил пес. – Не говорит. Сидит. Я… чувствую, что она болеет.

– Как ты сюда добрался?

– Приехал. Знаю ко, ор, дин, аты… Оставил машину, снаружи.

– Я немедленно ей позвоню. – Рендер развернулся.

– Не получится. Не ответит.

Пес оказался прав.

Рендер вернулся во внутренний кабинет за пальто и аптечкой. Он выглянул в окно и увидел, где припаркована ее машина – далеко внизу, у самого съезда на боковую дорогу, где автопилот предоставил ее ручному управлению. Если никто не брал на себя это управление, машина автоматически парковалась на нейтралке. Остальных автопилот обводил вокруг нее.

«Ими так просто управлять, что на это способна даже собака, – подумал Рендер. – Лучше спуститься поскорее, пока не прилетел крузер. Машина уже наверняка сообщила, что стоит там. Впрочем, может, и нет. Возможно, у меня есть еще несколько минут в запасе».

Он взглянул на большие часы.

– Ну ладно, Зиг, – сказал он. – Пойдем.

Они спустились на лифте на нижний этаж, вышли через главный вход и поспешили к машине.

Ее двигатель все еще работал вхолостую.

Рендер открыл пассажирскую дверь, и Зигмунд запрыгнул внутрь. Рендер протиснулся мимо него на водительское место, но пес уже набирал лапой основные координаты и адрес.

«Похоже, я занял не то сиденье».

Он зажег сигарету, пока машина въезжала в U-образный тоннель. Она выехала на противоположную обочину, немного постояла, а потом влилась в автомобильный поток. Пес направил ее на скоростную полосу.

– Ох, – сказал он, – ох.

Рендеру захотелось погладить его по голове, но потом он взглянул на пса, увидел, что тот скалит зубы, и передумал.

– Когда она начала странно себя вести? – спросил он.

– Вернулась с работы. Не ест. Не отвечает, когда говорю. Просто сидит.

– С ней раньше такое бывало?

– Нет.

«Что могло послужить причиной?.. Но, возможно, у нее просто выдался тяжелый день. В конце концов, Зигмунд всего лишь собака… вроде как… Нет. Он бы понял. Но что тогда?»

– Как она вела себя вчера – и сегодня утром, когда уходила из дома?

– Как всегда.

Рендер снова попробовал позвонить ей. Она все еще не отвечала.

– Это вы, виноваты, – сказал пес.

– В смысле?

– Глаза. Зрение. Вы. Машина. Плохо.

– Нет, – сказал Рендер, и его рука легла на баллончик спрея-парализатора в кармане.

– Да, – возразил пес, вновь поворачиваясь к нему. – Вы сделаете, ее здоровой?..

– Конечно, – сказал Рендер.

Зигмунд снова уставился вперед.

Рендер ощущал физическое возбуждение и умственную заторможенность. Он отыскивал причину смятения. Пациентка вызывала у него подобные чувства с самого первого сеанса. В Айлин Шалот было что-то выбивающее из колеи: сочетание развитого ума и беспомощности, целеустремленности и уязвимости, чувствительности и ожесточенности.

«Нахожу ли я это особенно привлекательным?.. Нет. Это всего лишь контрперенос, черт бы его побрал!».

– От вас пахнет страхом, – сообщил пес.

– Так сочти, что я боюсь, – сказал Рендер, – и переверни страницу.

Они притормозили перед чередой поворотов, снова набрали скорость, снова замедлились и снова ускорились. Наконец машина выехала на узкий отрезок дороги, проходивший сквозь полужилой район города. Она свернула на боковую улицу, проехала еще с полмили, чем-то тихо щелкнула под приборной панелью и свернула на парковку за высоким кирпичным домом. Щелкнул, должно быть, специальный сервомех, принявший управление у автопилота, потому что машина проползла по парковке, заехала в свое прозрачное стойло и только тогда остановилась. Рендер выключил мотор.

Зигмунд уже открыл дверь со своей стороны. Рендер зашел в дом следом за ним, и они поднялись на лифте на пятидесятый этаж. Пес пробежал по коридору, ткнулся носом в панель, встроенную в нижнюю часть косяка, и подождал. Мгновение спустя дверь приоткрылась внутрь на несколько дюймов. Зигмунд толкнул ее плечом и вошел. Рендер последовал за ним и закрыл за собой дверь.

Квартира была большой, с почти не украшенными стенами; сочетание цветов в ней резало глаз. Один угол заполняла большая коллекция пленок; рядом с ней расположился монструозный комбипроигрыватель. Перед окном стоял широкий стол с гнутыми ножками, у стены по правую руку от него – низкий диван; рядом с диваном была закрытая дверь; арка с левой стороны, судя по всему, вела в другие комнаты. Айлин сидела в мягком кресле в дальнем углу у окна. Зигмунд встал рядом с креслом.

Рендер пересек комнату и достал сигарету из портсигара. Щелкнув зажигалкой, он не гасил пламя, пока Айлин не повернула к нему голову.

– Сигаретку? – предложил он.

– Чарльз?

– Верно.

– Да, спасибо. Это очень кстати.

Она протянула руку, приняла сигарету, поднесла ее к губам.

– Спасибо… Что вы здесь делаете?

– Дружеский визит. Я оказался неподалеку.

– Я не слышала ни звонка, ни стука.

– Задремали, наверное. Меня впустил Зиг.

– Да, наверное. – Она потянулась. – Сколько времени?

– Почти половина пятого.

– Значит, я дома уже больше двух часов… Должно быть, очень устала…

– Как вы чувствуете себя теперь?

– Хорошо, – заявила она. – Хотите чашечку кофе?

– Не откажусь.

– А стейк к ней?

– Нет, спасибо.

– «Бакарди» в кофе?

– Звучит неплохо.

– Тогда прошу меня простить. Это займет совсем немного времени.

Она прошла в дверь возле дивана, и Рендер разглядел за ней большую и сверкающую автоматическую кухню.

– Ну как? – шепотом спросил он у пса.

Зигмунд покачал головой:

– Не прежняя.

Рендер покачал головой.

Он положил свое пальто на диван, аккуратно обернув им аптечку. Сел рядом и задумался.

«Быть может, я обрушил на нее слишком много зрительных стимулов разом? Быть может, она страдает от угнетающих побочных эффектов – скажем, подавленных воспоминаний, нервного переутомления? Не нарушил ли я течение ее сенсорно-адаптационного синдрома? Почему я вообще продвигался так быстро? Торопиться некуда. Мне что, так чертовски не терпится об этом написать?.. Или я делаю это, потому что так хочется ей? Может ли она быть так сильна, сознательно или бессознательно? Или я настолько уязвим – по какой-то причине?»

Айлин позвала его в кухню, чтобы он взял поднос. Рендер поставил его на стол и сел напротив нее.

– Хороший кофе, – сказал он, обжигая губы о чашку.

– Умная машина, – спокойно ответила Айлин, повернувшись на его голос.

Зигмунд вытянулся на коврике у стола, уложил голову между лапами, вздохнул и закрыл глаза.

– Я хотел спросить, – начал Рендер, – не вызвал ли последний сеанс каких-нибудь последствий – например, учащения приступов синестезии, или снов с участием визуальных образов, или галлюцинаций, или…

– Да, – ровно сказала она, – сны.

– Какие?

– Последний сеанс. Он снится мне снова и снова.

– От начала до конца?

– Нет, у событий нет определенного порядка. Мы едем через город, или по мосту, или сидим за столиком, или подходим к машине – просто такого рода вспышки. Яркие.

– А какими чувствами сопровождаются эти… вспышки?

– Не знаю. Они все перемешаны.

– А каковы ваши чувства сейчас, когда вы об этом вспоминаете?

– Такие же, перемешанные.

– Вы боитесь?

– Н-нет. Не думаю.

– Не хотите сделать перерыв? Быть может, вам кажется, что мы продвигаемся слишком быстро?

– Нет. Дело вовсе не в этом. Это… ну, это как учиться плавать. Когда наконец понимаешь, как это делается, то плаваешь, и плаваешь, и плаваешь, пока не выбьешься из сил. И тогда ты просто лежишь, глотая воздух, и вспоминаешь, как это было, пока твои друзья вьются вокруг и грызут тебя за то, что ты перестаралась, – и это хорошее чувство, хоть тебе и холодно, а мышцы колет иголочками. По крайней мере, у меня так со всем. Я чувствовала себя точно так же после первого сеанса, и после этого, последнего. Первый Раз – всегда особенный… Но иголочки ушли, и я уже перевела дыхание. Боже, я не хочу сейчас останавливаться! Я хорошо себя чувствую.

– А вы часто спите днем?

Десять красных ногтей проехались по столешнице, когда их обладательница потянулась.

– …Устала, – улыбнулась она, проглотив зевок. – Половина коллег в отпуске или на больничном, и я всю неделю пахала как проклятая. Готова была вырубиться, когда уходила с работы. Но теперь я отдохнула и чувствую себя нормально.

Она взяла чашку обеими руками, сделала большой глоток.

– Угу, – сказал Рендер. – Хорошо. Я немного о вас беспокоился. Рад видеть, что беспричинно.

Она засмеялась.

– Беспокоились? Вы читали заметки доктора Рискомба о моем психоанализе – и об опыте с ОНП – и считаете, что я из тех, о ком стоит беспокоиться? Ха! У меня способствующий полезной деятельности невроз, касающийся моей состоятельности как человека. Он помогает мне сосредоточиться, направляет мои действия к достижению цели. Он усиливает мое чувство идентичности…

– У вас дьявольски хорошая память, – заметил Рендер. – Вы процитировали его почти дословно.

– Разумеется.

– Зигмунд сегодня тоже тревожился из-за вас.

– Зиг? Почему?

Пес беспокойно заерзал, открыл один глаз.

– Да, – прорычал он, свирепо глянув на Рендера. – Его, надо отвезти, домой.

– Ты снова водил машину?

– Да.

– После того, как я велела тебе этого не делать?

– Да.

– Почему?

– Я бо, ялся. Ты мне, не, отвечала, когда я, говорил.

– Я очень сильно устала – а если ты еще хоть раз возьмешь машину, я велю ремонтникам переделать дверь, чтобы ты не мог приходить и уходить, когда тебе заблагорассудится.

– Прости.

– Со мной все в порядке.

– Я, вижу.

– Никогда так больше не делай.

– Прости. – Его глаз так и смотрел на Рендера; он был словно пылающая линза.

Рендер отвел взгляд.

– Не будьте так суровы с бедолагой, – сказал он. – В конце концов, он подумал, что вы заболели, и отправился за врачом. А если бы он оказался прав? Вы задолжали бы ему благодарность, а не трепку.

Нисколько не смягчившийся Зигмунд еще немного на него поглядел, а потом закрыл глаз.

– Он должен знать, когда поступает неправильно, – отрезала Айлин.

– Может быть, – ответил Рендер, отпивая кофе. – В любом случае ничего плохого не случилось. Раз уж я здесь, давайте поговорим о делах. Я кое-что пишу и хотел бы услышать ваше мнение.

– Отлично. Упомянете меня в сноске?

– В двух или трех… Как вам кажется, отличаются ли базовые мотивации, ведущие к самоубийству, в разные времена или в разных культурах?

– Мое тщательно обдуманное мнение – нет, не отличаются, – ответила она. – Фрустрации могут привести к депрессиям или аффектам; а те, если окажутся достаточно сильными, могут привести к самоубийству. Вы спрашиваете меня о мотивациях, и я думаю, что они остаются более-менее одинаковыми. Я считаю, что это внекультурный, вневременной аспект природы человека. Не думаю, что его можно изменить, не изменив основ человеческой натуры.

– Хорошо. Принято. А как насчет провоцирующего элемента? – спросил Рендер. – Пусть человек и неизменен, окружение его все-таки меняется. Как вам кажется, если поместить его в ситуацию чрезмерной опеки, проще или труднее будет вызвать у него депрессию – или состояние аффекта – чем в менее благоприятной среде?

– Хм. Будучи склонной рассматривать каждый случай в отдельности, я бы сказала, что это зависит от конкретного человека. Но я понимаю, к чему вы ведете: к массовой склонности прыгать из окон по малейшему поводу – причем окна даже открываются сами, стоит их об этом просить, – к бунту скучающих масс. Мне не нравится эта идея. Я надеюсь, что она ошибочна.

– Я тоже, но я думал в том числе и о символических самоубийствах – функциональных расстройствах, возникающих по довольно ничтожным причинам.

– Ага! Лекция, которую вы читали в прошлом месяце: аутопсихомимесис. У меня есть запись. Хорошее выступление, но я не могу с ним согласиться.

– Я тоже – теперь. Я переписываю весь этот фрагмент – он будет называться «Танатос в Нефелококкии». На самом деле это инстинкт смерти, поднявшийся ближе к поверхности.

– Если я добуду вам скальпель и труп, вы сможете вырезать инстинкт смерти и дать мне его коснуться?

– Не смогу, – он озвучил усмешку голосом, – в трупе он будет уже израсходован. Но найдите мне добровольца, и он докажет мои мысли, вызвавшись добровольцем.

– Ваша логика неуязвима, – улыбнулась она. – Не принесете нам еще кофе?

Рендер зашел на кухню, сполоснул и наполнил чашки, выпил стакан воды и вернулся в гостиную. Айлин не двинулась с места; Зигмунд тоже.

– Чем вы занимаетесь, когда не Ваяете? – спросила она.

– Тем же, чем и большинство людей, – ем, пью, сплю, разговариваю, навещаю друзей и не-друзей, путешествую, читаю…

– Вы незлопамятный человек?

– Иногда. А что?

– Тогда не держите на меня зла. Сегодня я поссорилась с одной женщиной, женщиной по фамилии Де Вилл.

– Из-за чего?

– Из-за вас – и она обвиняла меня в таких вещах, что мне лучше было бы и не рождаться. Вы собираетесь жениться на ней?

– Нет, брак подобен алхимии. Некогда он играл важную роль, но мне кажется, что дни его сочтены.

– Хорошо.

– Что вы ей сказали?

– Я выдала ей справку, в которой говорилось: «Диагноз: сука. Предписание: курс транквилизаторов и тугой кляп».

– О, – заинтересованно сказал Рендер.

– Она порвала ее и швырнула мне в лицо.

– Интересно, почему?

Айлин пожала плечами, улыбнулась, сложила пальцы решеткой на скатерти.

– «Отцы и учители, мыслю, – вздохнул Рендер, – “Что есть ад?”»

– «Рассуждаю так: “Страдание о том, что нельзя уже более любить”», – закончила она. – Достоевский был прав?

– Сомневаюсь. Я бы лично назначил ему групповую терапию. Вот это стало бы для него настоящим адом – столько людей, которые ведут себя, как его персонажи, и наслаждаются этим.

Рендер отставил чашку, отодвинул свой стул от стола.

– Полагаю, вам пора идти?

– Пора, – сказал Рендер.

– И я не смогу соблазнить вас ужином?

– Нет.

Айлин встала.

– Хорошо, я только надену пальто.

– Я мог бы доехать сам и просто приказать машине вернуться.

– Нет! Меня пугают мысли о пустых машинах, разъезжающих по городу. Следующие две недели мне будет казаться, что она одержима призраком. К тому же, – добавила она, проходя через арку, – вы обещали мне Уинчестерский собор.

– Вы хотите сделать это сегодня?

– Если сумею вас убедить.

Пока Рендер принимал решение, Зигмунд поднялся. Он встал прямо перед ним, поднял голову и уставился ему в глаза. Несколько раз открыл рот и закрыл его, но не издал ни звука. Потом отвернулся и вышел из комнаты.

– Нет, – послышался голос Айлин, – ты останешься здесь и будешь ждать моего возвращения.

Рендер взял пальто и надел его, засунув аптечку во внутренний карман.

Когда они шли по коридору к лифту, ему показалось, что он услышал очень слабый и очень далекий вой.

* * *

В этом месте, как нигде более, Рендер знал, что он повелевает всем.

Он был как дома в этих чуждых мирах, лишенных времени, в этих мирах, где цветы совокупляются, а звезды сражаются в небесах и в конце концов падают на землю, истекая кровью, точно растрескавшиеся и расколотые кубки; где моря расступаются, открывая ведущие вниз лестницы, а из пещер высовываются руки, размахивающие факелами, пламя которых похоже на текучие лица, – кошмар в зимнюю ночь, лето брошено и забыто, Рендер знал это – ведь он посещал эти миры на профессиональной основе уже почти десять лет. Одним мановением пальца он мог выявить колдунов, привлечь их к суду за предательство королевства – да, а еще он мог казнить их, мог назначить их преемников.

К счастью, это был всего лишь визит вежливости…

Он прошелся по поляне, отыскивая Айлин.

Он чувствовал, как она пробуждается повсюду вокруг него.

Он пробрался через ветки, встал рядом с озером. Оно было холодным, голубым и бездонным, это озеро, и отражало ту тонкую иву, что стала для нее точкой входа.

– Айлин!

Ива качнулась к нему, а потом качнулась обратно.

– Айлин! Выходите!

Несколько листьев упали и поплыли по озеру, тревожа его зеркальное спокойствие, искажая отражения.

– Айлин?

Все оставшиеся листья разом пожелтели и осыпались в воду. Ива перестала качаться. С темнеющего неба донесся странный звук, похожий на гудение высоко натянутых проводов в холодный день.

Неожиданно по небу прокатились две луны.

Подняв руку, Рендер выбрал одну из них и нажал на нее. Вторая тут же исчезла, и мир просветлел; воздух перестал гудеть.

Рендер обошел озеро кругом, чтобы получить субъективную передышку от возникшего отторжения и собственного противодействия ему. Он прошел вдоль ряда сосен к тому месту, где хотел возвести собор. В деревьях уже пели птицы. Мимо пролетел тихий ветерок. Рендер отчетливо ощущал ее присутствие.

– Сюда, Айлин. Сюда.

И вот она уже шла рядом с ним: зеленый шелк, бронзовые волосы, глаза из расплавленного изумруда; во лбу у нее тоже был изумруд. Ступая зелеными туфлями по сосновым иголкам, она спросила:

– Что случилось?

– Вы боялись.

– Чего?

– Возможно, вас пугает собор. Вы ведьма? – улыбнулся он.

– Да, но у меня сегодня выходной.

Он засмеялся, и взял ее за руку, и они обогнули островок растительности, и перед ними на травянистой возвышенности встал собор, вытягиваясь над ними и над деревьями, устремляясь ввысь, дыша органными нотами, отражая оконным стеклом заблудший солнечный луч.

– Держитесь за мир крепче, – сказал Рендер. – Сейчас будет экскурсия.

Они приблизились и вошли в собор.

– «С помощью поднимающихся от пола до потолка столбов, подобных множеству толстых стволов, он добивается безжалостной власти над своими внутренними пространствами», – процитировал Рендер. – Я украл эту фразу из путеводителя. Перед вами северный трансепт…

– «Зеленые рукава», – сказала она, – орган играет «Зеленые рукава».

– И правда. Но это не моя вина… Обратите внимание на фестонные капители.

– Я хочу послушать музыку поближе.

– Хорошо. Тогда нам сюда.

Рендер чувствовал, будто что-то не так. Но не мог понять, что именно.

Все вновь обрело плотность…

И что-то стремительно пролетело над собором, издав сверхзвуковой хлопок. Рендер улыбнулся, вспомнив; это было что-то сродни оговорке: на мгновение он перепутал Айлин с Джилл, да, вот что случилось.

Тогда почему…

Вспышка белизны была алтарем. Он никогда и нигде не видел такого прежде. Окружавшие их стены были темны и холодны. В углах и высоких нишах мерцали свечи. Незримые руки извлекали из органа громоподобные аккорды.

Рендер убедился, что что-то не так.

Он повернулся к Айлин Шалот, чей головной убор был зеленым конусом, уходящим во тьму, увешанным зелеными вуалями. Ее шею укрывала тень, но…

– Это ожерелье… Откуда?

– Не знаю, – улыбнулась она.

Чаша в ее руках лучилась розовым светом. Он отражался от ее изумруда. Он омывал Рендера, точно прохладный ветерок.

– Хотите выпить? – спросила Айлин.

– Стойте на месте, – велел Рендер.

Он приказал стенам рухнуть. Они утопали в тени.

– Стойте на месте! – настойчиво повторил Рендер. – Ничего не делайте. Постарайтесь даже не думать.

– …Обрушьтесь! – выкрикнул он. И взрыв раскидал стены в разные стороны и перебросил крышу через вершину мира, и теперь они стояли посреди руин, освещенных единственной восковой свечой. Ночь была черна как деготь.

– Зачем вы это сделали? – спросила Айлин, все еще протягивая ему чашу.

– Не думайте. Ни о чем не думайте, – сказал он. – Расслабьтесь. Вы очень устали. Ваше сознание трепещет и гаснет подобно этой свече. Вы с трудом боретесь со сном. Вы едва держитесь на ногах. У вас закрываются глаза. Здесь все равно не на что смотреть.

Он велел свече погаснуть. Она продолжала гореть.

– Я не устала. Пожалуйста, выпейте.

Рендер услышал в ночи органную музыку. Мелодия была другой, и сперва он ее не узнал.

– Мне нужно ваше сотрудничество.

– Хорошо. Я сделаю все что угодно.

– Смотрите! Луна! – указал он.

Айлин подняла взгляд, и луна показалась из-за чернильной тучи.

– …И еще одна, и еще.

Луны, точно низка жемчужин, протянулись через небо.

– Последняя будет красной, – сказал Рендер.

Она была красной.

Он поднял правый указательный палец, повел руку вбок и попытался коснуться красной луны.

Рука болела, ее жгло. Рендер не мог ею пошевелить.

– Проснись! – завопил он.

Красная луна исчезла, и белые тоже.

– Пожалуйста, выпейте.

Рендер выбил чашу у нее из рук и отвернулся. Когда он повернулся вновь, Айлин все еще протягивала ее.

– Хотите выпить?

Рендер развернулся и бросился в ночь.

Он словно бежал сквозь достающий до пояса сугроб.

Это было неправильно.

Бегство лишь усугубляло ошибку – умаляло его силы, увеличивало ее силы. Оно вытягивало из него энергию, опустошало его.

Рендер остановился во тьме.

– Мир обращается вокруг меня, – сказал он. – Я – его центр.

– Пожалуйста, выпейте, – сказала Айлин, и он очутился на поляне, рядом с их столиком у озера. Озеро было черным, а луна серебряной, и высокой, и недосягаемой. На столе мерцала единственная свеча, делая волосы Айлин такими же серебристыми, как ее платье. Она носила на лбу луну. На белой скатерти стояла бутылка «Романе-Конти», а рядом с ней – широкий бокал. Он был полон доверху, этот бокал, и розовые капли висели на его краях. Рендер очень хотел пить, а она была прекраснее всех, кого он встречал в своей жизни, а ее ожерелье блестело, а с озера дул холодный ветер, и было что-то… что-то, что он должен был вспомнить…

Он шагнул к ней, и его доспехи негромко звякнули. Рендер потянулся к бокалу, и его правая рука онемела от боли и упала, безвольно повиснув.

– Вы ранены!

Он медленно повернул голову. Кровь струилась из открытой раны на его бицепсе, стекала по руке и капала с пальцев. Его броню пробили. Он заставил себя отвернуться.

– Выпейте это, любимый. Оно вас исцелит.

Она встала.

– Я подержу бокал.

Он смотрел на нее, пока она подносила вино к его губам.

– Кто я? – спросил он.

Она не ответила, но ответило что-то другое – из плеска озерных волн:

– Ты – Рендер, Ваятель.

– Да, я помню, – сказал он; и, обратившись всем разумом к той единственной лжи, которая могла разбить эту иллюзию, заставил свои губы выговорить: – Айлин Шалот, я ненавижу тебя.

Мир содрогнулся и пошел волнами вокруг него, сотрясся, как будто от всхлипа.

– Чарльз! – прокричала она, и тьма нахлынула на них.

– Проснись! Проснись! – вопил он, и его правая рука горела, и болела, и кровоточила во тьме.

Он стоял в одиночестве посреди белой равнины. Она была тиха, она была бесконечна. Она загибалась к краям мира. Она излучала собственный свет, а небо перестало быть небом; над головой не было ничего. Ничего. Он остался один. Эхо собственного голоса донеслось до него с края света: «…ненавижу тебя, – сказало оно, – …ненавижу тебя».

Он упал на колени.

Он упал на колени. Он был Рендером.

Ему хотелось плакать.

Красная луна взошла над равниной, залив жутким светом ее простор. Слева от него была стена гор, справа тоже.

Он поднял правую руку. Он помог ей левой рукой. Он стиснул запястье, выставил указательный палец. Он потянулся им к луне.

И тогда с горных вершин донесся вой, громкий рыдающий крик – наполовину человеческий, абсолютно дерзкий, абсолютно одинокий, абсолютно раскаивающийся. И Рендер увидел его, шагающего по горам, смахивающего хвостом снег с самых высоких вершин, величайшего loup-garou Севера – Фенрира, сына Локи, – ярящегося на небеса.

Он подскочил в воздух. Он проглотил луну.

Он приземлился рядом с Рендером, и огромные глаза его вспыхнули желтым. Он преследовал его на неслышных лапах по холодным белым полям, лежавшим меж горами; и Рендер бежал от него, по склонам холмов, над расселинами и пропастями, по долинам, мимо сталагмитов и остроконечных скал… под краями ледников, вдоль замерзших рек и всегда вниз… пока жаркое дыхание не окутало его и перед ним не распахнулась смеющаяся пасть.

Тогда он отвернулся, и его ноги обернулись двумя сверкающими реками, уносящими его прочь.

Мир скакнул назад. Он скользил по склонам. Вниз. Торопясь —

Прочь…

Он оглянулся через плечо.

Вдалеке за ним несся серый силуэт.

Он чувствовал, что тот может сократить расстояние, если захочет. Нужно было двигаться быстрее.

Мир раскачивался вокруг него. Пошел снег.

Он мчался вперед.

Впереди – неясное пятно, изломанный контур.

Он прорезал вуали снега, который, казалось, падал теперь вверх – похожий на цепочки пузырьков.

Он приближался к разбитому силуэту.

Подобно пловцу, Рендер приближался к нему – неспособный открыть рот из страха захлебнуться… захлебнуться и не узнать, никогда не узнать.

Он не мог прекратить своего движения; его несло к разбитой машине, словно подхваченного приливом. Наконец он остановился прямо перед ней.

Есть вещи, которые никогда не меняются. Это те вещи, что давно уже перестали существовать как физические объекты и остаются исключительно событиями, которые никогда не будут отмечены в календаре, за пределами череды мгновений, именуемой временем.

Рендер стоял, и его не заботило, что Фенрир может прыгнуть ему на спину и сожрать его мозги. Он прикрыл глаза рукой, но она не могла помешать ему видеть. Не в этот раз. Его ничто не заботило. Бо`льшая часть его лежала мертвой у его ног.

Раздался вой. Серый силуэт пронесся мимо.

Окровавленная морда со злобными глазами погрузилась в разбитую машину, разгрызая сталь, стекло, отыскивая…

– Нет! Чудовище! Пожиратель трупов! – вскричал Рендер. – Мертвые священны! Мои мертвые священны!

У него в руке возник скальпель, и он принялся умело рассекать сухожилия, бугры мышц на напряженных плечах, мягкий живот, веревки артерий.

Рыдая, он расчленял монстра, орган за органом, и тот истекал и истекал кровью, пятная машину и останки внутри нее инфернальными звериными соками, капавшими и струившимися, пока вся равнина вокруг не сделалась багровой и корчащейся.

Он упал на изуродованный капот, и тот оказался мягким, и теплым, и сухим. Рендер разрыдался на нем.

– Не плачь, – сказала она.

Он цеплялся за ее плечо, обнимал ее там, у черного озера, под луной из веджвудского фарфора. На их столике мерцала одинокая свеча. Айлин поднесла бокал к его губам.

– Пожалуйста, выпей.

– Да, дай его мне!

Он залпом проглотил вино – сплошь мягкость и легкость. Оно горело у него внутри. Он ощутил, как к нему возвращаются силы.

– Я…

– …Рендер, Ваятель, – плеснуло озеро.

– Нет!

Он отвернулся и вновь побежал, разыскивая разбитую машину. Он должен был вернуться, возвратиться…

– Ты не сможешь.

– Я смогу! – прорыдал он. – Я смогу, если попытаюсь…

Языки желтого пламени извивались в густом воздухе. Желтые змеи. Они извивались, сияя, вокруг его лодыжек. А потом из мрака, двуглавый и колоссальный, вышел его Враг.

Маленькие камни с грохотом прокатились мимо него. Ошеломляющая вонь штопором пронзила ноздри и вгрызлась в мозг.

– Ваятель! – проревела одна голова.

– Ты вернулся за расплатой! – выкрикнула вторая.

Рендер глядел на них во все глаза, вспоминая.

– Расплаты не будет, Таумиэль, – сказал он. – Я победил тебя и заковал в цепи ради… Ротмана, да, его звали Ротманом… того каббалиста. – Он начертил в воздухе пентаграмму. – Возвращайся в Клипот. Я изгоняю тебя.

– Это место и есть Клипот.

– Именем Камаэля, ангела крови, именем сонмов Серафимов, именем Элохима Гебора я приказываю тебе исчезнуть!

– Не в этот раз, – рассмеялись обе головы.

Он приближался.

Рендер медленно отступал, желтые змеи сковывали его ноги. Он чувствовал, как позади разверзается бездна. Мир распадался, как пазл. Он видел, как расходятся детали.

– Исчезни!

Великан разразился ревущим двойным смехом.

Рендер споткнулся.

– Сюда, любимый!

Она стояла в маленькой пещере справа от него.

Он покачал головой и продолжил отступать к бездне.

Таумиэль потянулся к нему.

Рендер рухнул с края пропасти.

– Чарльз! – закричала она, и мир распался от ее рыданий.

– Значит, Vernichtung, – ответил он, падая. – Я присоединюсь к вам во тьме.

Все закончилось.

* * *

– Я хочу увидеться с доктором Чарльзом Рендером.

– Простите, но это невозможно.

– Но я прилетел сюда, только чтобы поблагодарить его. Я теперь совершенно другой человек! Он изменил мою жизнь!

– Мне очень жаль, мистер Эриксон. Сегодня утром, когда вы звонили, я сказал вам, что это невозможно.

– Сэр, я член палаты представителей Эриксон – и Рендер однажды оказал мне огромную услугу.

– Значит, вы можете оказать ему услугу в ответ. Возвращайтесь домой.

– Вы не смеете так со мной разговаривать!

– Я уже посмел. Пожалуйста, уходите. Быть может, в следующем году…

– Но даже несколько слов могут сотворить чудо.

– Приберегите их!

– П-прошу прощения…

* * *

Как бы прекрасна она ни была, розовея вместе с утром, – плещущая, курящаяся паром чаша моря, – он знал, что это должно закончиться. А значит…

Он спустился по лестнице высокой башни и вышел во дворик. Приблизился к увитой розами беседке и взглянул на стоявшее в ней ложе.

– Доброе утро, милорд, – сказал он.

– И тебе тоже, – ответствовал рыцарь, чья кровь заливала землю, цветы, траву, вытекала из раны, сверкала на доспехах, капала с пальцев.

– Еще не зажила?

Рыцарь покачал головой:

– Я пуст. Я жду.

– Конец вашего ожидания близок.

– О чем ты? – Он сел.

– Корабль. Он приближается к гавани.

Рыцарь встал. Привалился спиной к поросшему мхом стволу дерева. Он не сводил взгляда с огромного бородатого слуги, который продолжал говорить; слова его резали слух варварским акцентом.

– Он несется, как черный лебедь перед бурей, – возвращаясь.

– Ты сказал, черный? Черный?

– Паруса черны, лорд Тристрам.

– Ты лжешь!

– Хотите взглянуть? Увидеть своими глазами?.. Так глядите!

Он махнул рукой.

Земля содрогнулась, стена рухнула. Пыль взвихрилась и улеглась. Оттуда, где они стояли, был виден корабль, влетающий в гавань на крыльях ночи.

– Нет! Ты солгал!.. Смотри! Они белы!

Заря танцевала на воде. Тени разлетались из парусов корабля.

– Нет, глупец! Черные! Они должны быть черными!

– Белые! Белые!.. Изольда! Ты сдержала слово! Ты вернулась!

Он бросился к гавани.

– Вернитесь!.. Ваша рана! Вы больны!.. Стойте…

Паруса были белыми, а солнце – красной кнопкой, и слуга торопливо потянулся к ней.

Пала ночь.

Слово Желязны

«Это оригинальная повесть, за которую мне вручили премию “Небьюла” на первом, очень формальном банкете SFWA в Клубе иностранных корреспондентов, и которую я позднее по предложению Деймона Найта расширил до романа “Творец снов”. Я очень рад, что написал кое-что из вошедшего в роман материала, но сейчас, по прошествии долгого времени оглядываясь назад, я понимаю, что предпочитаю эту, более короткую версию. Она прямолинейнее, а значит, ближе к бродившим у меня в голове квазиклассическим идеям, касавшимся лаконичности и методологии описания выдающегося человека с изъяном» [84].

Когда Желязны попросили раскрыть три факта о повести, он написал: «1. Я хотел создать любовный треугольник из двух женщин и одного мужчины, поскольку раньше никогда о таком не писал. 2. Я хотел вывести персонажа, отчасти напоминающего героя классической трагедии – выдающегося и несущего в себе изъян, который его погубит. 3. Я никогда не был большим поклонником немецких овчарок, потому что две из них донимали пса, который был у меня в детстве.

“Придающий форму” нравится мне больше за дальний план, чем за передний. Мне казалось, что это эффектные декорации для истории о стремлении к смерти в духе Ружмона-Вагнера. А не нравится он мне тем, что Рендер получился слишком напыщенным для того образа, который я пытался воплотить, а Джилл вышла слишком плоским персонажем» [85].

«”Придающий форму” писался с целью вывести трагического персонажа в классическом понимании этого термина. Несмотря на попытку соблюдать единство времени и пространства, я постарался “упростить” сюжет, включая в него лишь тот материал, который казался мне абсолютно необходимым для воплощения Рендера в рамках ритма формы. Закончив повесть, я посчитал, что добился той цели, которую перед собой ставил» [86].

Эта повесть насыщена аллюзиями и символами – возможно, в большей степени, чем любая другая работа Желязны (многие из них разъясняются в нижеследующих примечаниях). Желязны считал, что мифы в его историях – не просто декорации, что с их помощью он подсвечивает универсальность и значимость своих тем [87].

Теодор Старджон, должно быть, думал именно об этой повести, когда делал следующее замечание: «Порой кажется, что некоторым (весьма немногим, поспешу добавить) из его более ярких оборотов пошла бы на пользу обработка “Далкотом” (это материал для художников, прозрачный спрей, уменьшающий яркость и блеск всего, к чему его применяют). Не потому, что они некрасивы – видит бог, в основном это не так, – но потому, что даже такой умелый мастер слова, как Желязны, может время от времени забывать, что подобные конструкции способны затормозить продвижение читателя от начала к концу, и что его мебель должна стоять в стороне от дороги. Если я ушибся голенью о кофейный столик, уже не важно, что это самый изящно сработанный артефакт со времен Короля-Солнца. Особенно когда это сам автор вынудил меня нестись в таком бешеном темпе. А ведь есть еще и проблема экзотических отсылок – использования, например, какого-нибудь из абсолютно точных, и посему непереводимых терминов немецкой философии или цитат из классической мифологии. Такие вещи трудно критиковать, не рискуя быть понятым превратно. По-настоящему хороший писатель имеет право, а то и обязанность, быть самонадеянным, и должен быть свободен высказывать все, что взбредет ему в голову, таким способом, каким пожелает. Но, с другой стороны, писательство точно так же, как выборы, совокупление, соната или удар кулаком в зубы, есть коммуникация… Коммуникация – это двухсторонний феномен, ей нужны и передатчик, и приемник, иначе она не существует. А если она вызывает непредусмотренную реакцию (“что, черт возьми, это значит вообще?” вместо “ну разумеется!”), она существует, но искалечена. Есть тонкая – и туманная – черта между разъяснением экзотического термина, которое может быть чертовски оскорбительно для читателя, его понявшего, и тем случаем, когда вы швыряете ему нечто узловатое и жесткое без предупреждения или дальнейшего истолкования» [88].

Желязны также охарактеризовал эту повесть как «плод неоконченного психологического образования и нескольких лет студенческой подработки в качестве лаборанта в лаборатории моего психологического факультета, и много чего другого. Я написал ее в 1964 году, и на тот момент это был самый большой мой текст» [89].

Позднее «Придающий форму» послужил основой для фильма «Бегство от сна». Хотя Желязны некоторое время работал над сценарием и у него купили права на адаптацию повести, итоговый сюжет почти ничем не напоминал его произведение, и в титрах его имя не фигурировало.

Примечания

Рендер – крайне подходящая фамилия для главного героя, потому что является контронимом – словом, обозначающим два противоположных явления: у глагола «to rend» есть значение «создавать» или «рисовать» – и прямо противоположное: «разрушать» или «сносить». Чарльз Рендер – именно такой противоречивый персонаж. Кроме того, «render» может означать «сдаваться» или «отступать», «рассказывать» или «повествовать», «сводить к сути», «отдавать», «интерпретировать» – и Рендер в тексте воплощает все эти значения. Тонкая авторская шутка заключается в том, что секретаршу Рендера, не одобряющую его курение, зовут миссис Бенни Хеджес (отсылка к марке сигарет Benson & Hedges) – однако Желязны старательно называет ее либо по имени, либо по фамилии, и никогда не упоминает их одновременно.

На самом деле Брут и его сообщники зарезали Цезаря, а не Марка Антония, который стал его преемником. Предсказатель говорил Цезарю опасаться мартовских ид; Рендер изменяет сон так, чтобы тот предостерегал от октябральских ид; оригинальное «octember» – вариантное написание слова «october» («октябрь»), изредка встречающееся начиная с римских времен. («Октябраль» не имеет никакого отношения к книге доктора Сьюза Please Try to Remember the First of Octember!, вышедшей позднее, в 1977 году). Согласно греческим мифам, у Медузы вместо волос были живые змеи; шлем Рендера сравнивается с ними из-за большого количества проводов, связывающих его с электронной начинкой ро-матки. В «Божественной комедии» Данте (трилогии, состоящей из частей «Ад», «Чистилище» и «Рай») ничтожными называются равнодушные трусы, не допущенные в рай из-за отсутствия добродетелей и не допущенные в ад из-за отсутствия грехов. Астраханские ковры изготавливают из овечьей шерсти в одноименной области России; Желязны коллекционировал ковры и упоминал названия тех, которыми владел, в своих книгах. Эстетика – наслаждение красотой. Мимесис означает «подражание», и, говоря о «мимесисе отклонения», Рендер подразумевает, что симулированное безумие или неадекватная деятельность чьего-либо разума не сведут с ума и его; он останется Разумным Шляпником вместо того, чтобы стать Безумным Шляпником из «Алисы в Стране Чудес».

Согласно мифологии, взгляд василиска вызывал мгновенную смерть; взгляд Медузы обращал человека в камень. Химеры – животные или предметы, созданные из разрозненных частей, такие как мифическое огнедышащее чудовище с головой льва, телом козы и хвостом змеи. Кадуцей – символ профессии врача, посох, обвитый двумя змеями (посох, обвитый одной змеей – медицинский символ Асклепия); Рендер высокомерно полагает, что даже Медуза склонится перед его талантом врачевателя и закроет свои убийственные, обращающие в камень глаза. Томас Манн – писатель, лауреат Нобелевской премии, автор «Волшебной горы» (одной из любимых книг Желязны) и других насыщенных символизмом романов, в которых исследуется психология художников и интеллектуалов. «Рендер так ясно мог представить (…) что где-то сейчас белеют черепа» – воспоминание Рендера об автокатастрофе, унесшей жизни его жены и дочери. Шалот – разновидность лука; служит намеком на то, что в психике доктора Айлин Шалот множество слоев, которые предстоит снять психиатру. С другой стороны, эта фамилия предвещает трагический финал: волшебница Шалот из одноименной поэмы Альфреда Теннисона влюбляется в сэра Ланселота, но тот не способен ответить ей взаимностью (поскольку влюблен в Гвиневру), и волшебница Шалот умирает от горя. Томас Мэлори рассказывает подобную историю об Элейне из Астолата (Прекрасной Деве из Астолата), полюбившей Ланселота тщетной, гибельной любовью; имя Элейны из Астолата также созвучно имени Айлин Шалот.

Когда Рендер впервые встречает ее, Шалот одета в зеленое платье, к которому приколота золотая брошь с рубином, обрамленным очертаниями чаши или двух лиц (профилей), глядящих друг на друга сквозь рубин, и эта брошь напоминает ему о чем-то, чего он не может вспомнить. На лбу у Шалот серебряный диск, позволяющий ей «видеть». Позднее Рендер неодобрительно отметит, что глаза у нее зеленые. Это ранние намеки на то, что Шалот также является Изольдой, о чем будет подробнее рассказано в конце этого комментария. В одном из интервью [90] Желязны говорится, что упомянутая им брошь создана художником Сальвадором Дали и называется «Тристан и Изольда» – она представляет собой отлитые из золота профили Тристана и Изольды, образующие круг; они повернуты друг к другу с закрытыми глазами; между ними стоит зачарованная хрустальная чаша, наполненная красным вином. (Кроме того, у Дали есть сюрреалистическая картина с тем же названием.) В одном из своих писем Желязны признал, что брошь Дали была слишком велика, чтобы ее носить, и что он имел в виду ее уменьшенную копию; он не ожидал, что кто-то опознает ее по описанию, но критик Сандра Мизел сделала это в своей статье «Love is Madness» («Любовь – это безумие») [91],[92]. Серебристый зеркальный диск на лбу Шалот – позднее во сне становящийся для Рендера изумрудом – также отсылает к волшебнице Шалот, воспринимавшей реальность главным образом посредством зеркала, в которое она постоянно гляделась в своей одинокой башне.

Менингеровская клиника в Хьюстоне, штат Техас, – высококлассный международный центр психиатрических исследований, лечения и образования. Название книги «Почему психометрия здесь не работает» представляет собой сложную шутку «для своих»: психометрия – дисциплина, занимающаяся количественными исследованиями образовательных и психологических характеристик, такими, как личностное и интеллектуальное тестирование. Рендер, с другой стороны, работает напрямую в хаосе сознания, где неприменимы обычные законы и даже неевклидова геометрия; таким образом, психометрия не работает в глубинах сознания, потому что там невозможно что-либо измерить.

«Шамбертен» – вино из виноградника в коммуне Жевре-Шамбертен в Бургундии, регионе Франции. Пес Зигмунд назван в честь психиатра Зигмунда Фрейда, основателя психоанализа. Согласно теории Фрейда, на наше сознание оказывают сильное влияние события прошлого (детство, родительство и т. п.) и область бессознательного (сны, сексуальные желания и т. п.). Присутствие Зигмунда напоминает нам, что используемая Рендером методика прямого проникновения в сознание пациента основана на психоанализе Фрейда и особенно на том значении, которое Фрейд придавал сексуальности как мотиватору человеческих желаний. «Достаточная глютеальная выносливость» – способ сказать, что ягодицы человека (мышцы, называющиеся по латыни gluteus maximus) не устают от слишком долгого сидения.

Фраза «За вас» («Here’s looking at you») может быть намеренной отсылкой к реплике Хамфри Богарта из «Касабланки» (одного из любимых фильмов Желязны) и служить намеком на то, что у доктора Шалот более доминирующий характер. Сократова игра – метод обучения, при котором учитель задает ученику вопросы вместо того, чтобы предоставлять ему информацию; он не сработает, если оба человека задают вопросы и ни один на них не отвечает. Минареты – высокие, узкие башни с балконами, являющиеся частью мечети.

Ксанаду – символ отличающегося великой красотой места; обычно это название ассоциируется не с гаванью Атлантиды, а с летним дворцом Кубла-хана. «Пустить ее на дно морское» (в оригинале «Sink it full fathom five») – отсылка к строчке из песни Ариэля в «Буре» Шекспира «Full fathom five thy father lies» (в переводе М. Донского – «Отец твой спит на дне морском»).

Джорджия О’Кифф – американская художница, прежде всего известная абстрактными изображениями цветов, камней, раковин, костей животных и пейзажей. Невроз – несильное душевное заболевание или расстройство личности, при котором пациент остается в контакте с реальностью; при психозе этот контакт утрачивается. Примером невроза служит ипохондрия, которой присущи также такие симптомы как чувство незащищенности, тревожность, депрессия и иррациональные страхи. Статистика самоубийств среди врачей и адвокатов не так высока, как утверждается в повести, однако процент самоубийц среди психиатров действительно выше, чем среди прочих врачей. Троцкист – последователь Льва Троцкого, придерживавшегося теории марксизма и левой политики. Сен-Мориц и Давос – лыжные курорты в Швейцарии. Бетховен страдал от маниакально-депрессивного психоза (биполярного расстройства) и, возможно, пытался покончить с собой; переменчивость его настроений и прогрессирующая глухота, как считается, оказывали важнейшее влияние на его творческий процесс. Психомимесис – имитация психического заболевания другого человека или истерическая симуляция психического заболевания (например, истерическая слепота); аутопсихомимесис – термин, придуманный Рендером для обозначения самовозобновляющегося комплекса подражания, для которого привлечение внимания является вторичной выгодой (например, когда человек изображает депрессию, чтобы привлечь к себе внимание). В современной практике это называется симулятивным расстройством. Примером аутопсихомимесиса может служить герой романа Сервантеса «Дон Кихот», мелкий землевладелец Алонсо Кихано, который, начитавшись рыцарских романов, убедил себя, что является странствующим рыцарем или героем. Фенрир (сын Локи) – огромный волк, которому предначертано поглотить Одина, одноглазого предводителя богов скандинавского пантеона; Рендер отождествляет себя с Одином и видит в Зигмунде свою погибель. Пепельница Рендера сделана в виде глобуса, благодаря чему он способен затушить сигарету рядом с Мадагаскаром. Лейтмотив – повторяющаяся музыкальная тема; здесь подразумевается некий фрагмент из эпического цикла Рихарда Вагнера «Кольцо нибелунга» или (более вероятно) из его же «Тристана и Изольды». Оттолино Респиги – итальянский композитор, в число работ которого входит симфония «Пинии Рима». Аббревиатура ПП в названии Омниканального Нейронного ПП означает «приемопередатчик».

Замечание «больше всего его раздражает, разумеется, то, что она – его пациентка…» означает, что Рендер предпочел бы видеть ее своей любовницей, но этому мешает ее статус его пациентки. Ива – символ волшебницы Шалот; в поэме Теннисона ива упоминается четырежды. Возникающее несколько раз упоминание отражения в воде также отсылает к волшебнице Шалот, наблюдавшей за миром через отражение в зеркале (она сидела, отвернувшись от окна). Дамаст – ткань с узором, видным с обеих сторон. Доспехи Рендера блестят на солнце, намекая, что Шалот воспринимает его как своего рыцаря в сияющих доспехах, одновременно Ланселота – для нее как волшебницы Шалот и Тристана – для нее как Изольды; то, что Айлин Шалот облачила Рендера в доспехи, служит демонстрацией ее ментальной силы. Мана – сверхъестественная сила, которая может быть сосредоточена в человеке; либидо – сексуальное желание или энергия. Карл Юнг был психиатром, чей уникальный подход заключался в постижении психики путем исследования снов, искусства, мифологии, мировых религий и философии. Изначально он был учеником Фрейда, однако не соглашался с его мнением о том, что сексуальность играет более важную роль в психологическом развитии человека, чем духовность. Иконоклазм – истребление или отрицание лелеемых другими верований или устоявшихся ценностей и порядков. Донкихотство – еще одна отсылка к «Дону Кихоту» – это непрактичный идеализм, иногда заставляющий бороться с воображаемыми или преувеличенно значительными врагами.

Кракен – легендарное морское чудовище, обитавшее в глубинах Норвежского моря. Мандала – геометрический узор или таблица, которые используются для сосредоточения и медитации. Философ Чжуан-Цзы размышлял: «Мне приснилось, что я был бабочкой, порхавшей в небесах; потом я проснулся. Теперь я думаю: человек ли я, которому снилось, что он – бабочка, или бабочка, которой снится, что она – человек?» Рендер перефразирует это размышление, говоря о человеке, которому снится, что он – робот. Гиппократ – греческий врач, считающийся отцом современной медицины; ему приписывается авторство текста клятвы, которую приносят выпускники медицинских школ. Видение дна озера – гибель (и разлагающиеся трупы) жены и дочери Рендера в утонувшей машине. В скандинавской мифологии лунные затмения объяснялись тем, что гигантский волк Фенрир периодически проглатывает, а затем извергает обратно луну; конец света (Рагнарек) должен быть ознаменован тем, что Фенрир или его сын Хати проглотит луну окончательно. Точно так же Фенрир должен убить великого бога Одина, пожрав его. Эти повторяющиеся упоминания Фенрира подтверждают, что Рендер отождествляет себя с Одином; постоянные упоминания снега и льда в повести также уместны в истории, имеющей отношение к Одину и Скандинавии.

Уинчестерский собор в хэмпширском городе Уинчестер является одним из крупнейших соборов Англии; его строительство завершилось в 1093 году. Вильгельм Завоеватель – герцог Нормандии, в 1066 году завоевавший Англию и ставший ее королем Вильгельмом I. «История Мэлори» – отсылка к сэру Томасу Мэлори и его историям о короле Артуре, рыцарях Круглого стола, сэре Ланселоте и Элейне, деве из Астолата (волшебнице Шалот), а также Тристане и Изольде. Буколический – связанный с приятными сторонами сельской местности и пастушеской или деревенской жизни.

«Ради всего святого, Монтрезор!» – последние отчаянные слова Фортунато, персонажа рассказа Эдгара Аллана По «Бочонок амонтильядо», сказанные перед тем, как его убийца Монтрезор замуровал его заживо. Фраза «Я отказался от der geist der stets verneint. Pax vobiscum! Отправимся же во Францию. Alors!» смешивает немецкий, латынь и французский: «Я отказался от духа противоречия. Мир тебе! Итак!»; таким образом Рендер обозначает, что сдается перед желаниями своей любовницы. «Веджвуд» – торговая марка тонкого коллекционного фарфора. Наждак – твердый материал, используемый для шлифовки и производства точильных кругов. Вайсфлюйох – гора в Давосе, на которой расположена длиннейшая лыжная трасса в Европе (12 миль, 6000 футов между высшей и низшей точками); Дорфтали – скоростная лыжная трасса на этой же горе, спускающаяся к самому Давосу.

Гидра – мифическая змея со множеством голов. Орест – в мифологии сын Агамемнона, по приказу Аполлона убивший свою мать после того, как она убила его отца. После матереубийства его начали преследовать Фурии (см. послесловие к повести Желязны «Фурии») несмотря на то, что суд его оправдал. Цитата отсылает к циклу пьес Эсхила «Орестея»; в сюжете «Орестеи» просматриваются параллели с историей Эдипа, который убил своего отца и женился на матери, не зная, кто они такие. Психиатр Герман Роршах создал знаменитые чернильные пятна, которые, по его мнению, раскрывают личность интерпретирующего их пациента. Пылающая чаша вновь отсылает к легенде о Тристане и Изольде или, возможно, о Святом Граале. Зал Девяти Очагов – всего лишь главный зал отеля на лыжном курорте, где проводил отпуск Рендер (в этом зале было девять каминов), однако это наименование отсылает также к недавно упоминавшемуся Одину, с которым ассоциируется число девять.

Диалектика – искусство постижения истины путем череды логических умозаключений. Schnapsflasche – бутылка алкоголя; «Nozdrovia!» – фонетически записанный польский или русский тост «На здоровье!» (также название Nozdrovia носил фэнзин, соредактором которого был Желязны). «Moins-nausée » означает «меньше тошноты» или «менее мучимый тошнотой». «Verfluchter!» переводится с немецкого как «Проклятие!», «und so weiter» в контексте предложения имеет значение «и так далее», «и тому подобное».

Шанкара – влиятельный индийский философ IX века, учивший, что все сущее проистекает из единого источника, который он назвал «Брахманом». Истинное «я» способно достичь нирваны; ложное «я» или чувство идентичности состоит из пяти скандх или групп физических и душевных качеств человека – форма, чувство, постижение, воля и сознание. Генрик Ибсен – норвежский драматург и поэт XIX века, чьи пьесы считались скандальными и аморальными в викторианскую эпоху, когда добру полагалось торжествовать, а злу – нести заслуженную кару. Пьесы Ибсена – например, «Строитель Сольнес», исследующая внутренний психологический конфликт главного героя, – анализировали и разоблачали скрывающуюся за ложным фасадом реальность. «Zwischenwelt» означает «пространство между мирами», в данном случае – пропасть между Рендером и истинным «я» его пациентки; эта пропасть заполнена скандхами и неврозами, которые Рендеру следует обходить и отличать от истинной натуры пациентки. Рендер обманывает своего наставника не только тем, что уклоняется от вопроса, симпатична ли доктор Шалот, но и тем, что дважды называет ее психиатром, хотя это не так: она все еще учится в ординатуре. Альфред Адлер – австрийский психиатр, подчеркивавший желание человека компенсировать свои недостатки; в число главных мотиваций он включал достижение сексуальных целей; Бартельмец знает, что у Рендера есть сексуальный интерес к его пациентке Шалот (чувства, которые возникают у психиатра к своим пациентам, называются контрпереносом; позднее этот термин употребит Рендер). Профессиональная психиатрическая шутка о буддистах означает, что, поскольку Бартельмец не смог обнаружить истинное «я» ни у одного из лечившихся у него буддистов, никто из них не достигнет нирваны, поскольку (как он объясняет выше по тексту) лишь истинное «я» может достичь этого состояния.

Макабрический – устрашающий, чудовищный или мрачный. Панглосс – персонаж повести Вольтера «Кандид», утверждавший, что «нет следствия без причины»; даже то, что Питер сломал лодыжку, должно служить какой-то конкретной цели. Помимо этого, Панглосс считается «плоским» персонажем, чей скупо описанный характер не развивается в течение повести; это может быть шуткой автора, признанием Желязны, что сын Рендера прописан поверхностно, достаточно лишь для обозначения перенятой у отца склонности сыпать литературными цитатами. Охотничий пес Бисмарк назван в честь знаменитого немецкого линкора «Бисмарк», участвовавшего во Второй мировой войне; корабль, в свою очередь, был назван в честь немецкого канцлера XIX века Отто фон Бисмарка. Золинген – немецкий город, известный производством высококачественных ножей и бритв, почему он и упоминается в связи с клыками Бисмарка.

Во сне Рендер видит Уробороса – мифического змея, который кусает себя за хвост и символизирует замкнутый круг или цикличность жизни; с точки зрения Карла Юнга, это символ борьбы между бессознательным и сознательным аспектами психики человека. В контексте отсылок к скандинавской мифологии, речь, скорее всего, идет о Ёрмунганде, змее, опоясывающем мир и точно так же кусающем себя за хвост. Появление Ёрмунганда предвещает Рагнарек, конец света. Также Рендеру снятся Фенрир (упомянутый выше) и часы с кукушкой (символ глупости или сумасшествия). Манолете – знаменитый матадор, погибший неожиданным образом: его убил бык, которому он только что нанес смертельный удар; газеты объявили: «Он умер, убивая, и убил, умирая!». Анис – родственное петрушке растение, чьи семена и масла используются для придания аромата блюдам и напиткам; полынь используется для ароматизации абсента и некоторых вин. Александр Скрябин – русский композитор и пианист, утверждавший, что видит цвет музыкальных нот; создал систему, в которой каждой клавише фортепиано соответствует свой оттенок; Шалот выбирает его композицию, когда вспоминает, как выглядят цвета. Мигель де Унамуно – испанский эссеист, поэт и философ, в своей самой известной работе утверждавший, что больше всего люди желают бессмертия, особенно когда сталкиваются с неотвратимостью смерти.

Семь возрастов человека – отсылка к монологу из пьесы Шекспира «Как вам это понравится». «Романе-Конти» – вино с одноименного виноградника в Бургундии, а «Шато д’Икем» производится в южном субрегионе Бордо, известном как Грав. В тексте используется несколько терминов из области дегустации вина: fruité – букет и аромат, сохраняющие вкус винограда; charnu – полный, плотный, мясистый; capiteux – хмельной, теплый и насыщенный алкоголем. Острова Блаженных – в кельтской и греческой мифологии мифические райские острова, где проводят посмертие достойные смертные. «Рендер вновь приказал миру сгинуть, но тот не подчинился» – не проявление суицидальных наклонностей; так Рендер проверяет, что находится в реальном, а не иллюзорном мире – он уже начинает в этом сомневаться из-за способности Шалот перехватывать контроль.

Фрэнсис Паркман – американский историк и эссеист, активно путешествовавший и написавший монументальную семитомную историю колонизации Северной Америки. Мэри Хантер Остин семнадцать лет изучала жизнь индейцев в пустыне Мохаве и написала о ней ряд работ. Среди произведений Моцарта встречается множество струнных квартетов или аранжировок для струнных инструментов. Некрополь – большое кладбище или могильник. Недостающее звено – якобы существовавшее животное, которое было переходным этапом эволюции обезьяны в человека. Название книги означает «переходного звена не существует». Синестезия – состояние, при котором раздражение одного из органов чувств вызывает ощущения, свойственные другому органу чувств – например, когда человек, слыша звуки, видит вспышки цвета (как видел их, по собственному утверждению, композитор Скрябин). Танатос – персонификация Смерти в греческой мифологии, а Нефелококкия (в других переводах – Облакокукушград, Тучекукуевск или Тучекукуйщина) – город из пьесы афинского драматурга Аристофана, символ невозможного, идеализированного или идеального места.

Фраза «Отцы и учители, мыслю: “Что есть ад?” Рассуждаю так: “Страдание о том, что нельзя уже более любить”» взята из «Братьев Карамазовых» Достоевского; ее произносит монах, старец Зосима, который проповедовал всеобщую любовь. Как и Ланселот, Рендер не может полюбить Шалот – он до сих пор скорбит о погибших жене и дочери, размышляет о самоубийстве, у него есть девушка (Де Вилл), а Шалот – его пациентка (многие юрисдикции накладывают пожизненный запрет на сексуальные отношения психиатров со своими текущими или бывшими пациентами). Кошмар в зимнюю ночь – аллюзия на романтическую комедию Шекспира «Сон в летнюю ночь», в которой фигурируют юные влюбленные и актеры, общающиеся с феями. Рендер находится не в романтической комедии или в приятном сне, а в романтической трагедии или в кошмаре. «Зеленые рукава» – старая английская баллада, в которой поется о несчастной любви, и играет она по воле Айлин Шалот. Ожерелье, по замыслу Желязны, служит отсылкой к Брисингамен, ожерелью скандинавской богини Фрейи; когда она надевала его, никакой человек или бог не мог устоять перед ее очарованием. Loup-garou означает «оборотень»; Фенрир проглатывает луну, что означает наступление Рагнарека (конца света), и в той же последней битве пожирает Одина (которым стал Рендер); также Фенрир жестоко набрасывается на тела давно погибших жены и дочери Рендера. Таумиэль изначально был ангелом любви, но после падения сделался демоном с двумя огромными головами и крыльями как у летучей мыши. Клипот – воплощение зла в мистических учениях иудаизма. Появляющийся в виде рыцаря в сияющей броне Камаэль – архангел, правящий сфирой Гебура, символизирует защиту посредством умелого обращения с инструментами и ресурсами. Элохим Гебор означает «Всемогущий Бог», а vernichtung означает «уничтожение».

Артурианская легенда о Тристане и Изольде имеет сложную историю со множеством вариантов сюжета и написания имен центральных персонажей (например, «Тристан» и «Тристрам»); Желязны частично следовал версии, использованной Рихардом Вагнером в его одноименной опере, но также обращался к незаконченной вариации на тему легенды, изложенной в поэме Готфрида Страсбургского «Тристан» [93]. Тристан – рыцарь и племянник короля Марка; он сопровождает Изольду в Корнуэльс, где ей предстоит стать женой короля. Изольда узнает в Тристане своего прежнего возлюбленного, который теперь предает ее, отдавая королю Марку. В качестве мести она заставляет Тристана выпить кубок смертельного яда, который принимает и сама. Однако она не знает, что на самом деле это не яд, а любовное зелье, приготовленное ее служанкой, и они становятся любовниками. В конце концов, много позже того, как Изольда выходит замуж за короля Марка, а Тристан берет себе жену (которая, что еще сильнее запутывает историю, тоже зовется Изольдой), король Марк застает любовников en flagrante. Во время дуэли один из придворных короля Марка смертельно ранит Тристана отравленным копьем. В бреду он ожидает прибытия королевы Изольды, потому что она способна его исцелить. В некоторых версиях легенды, но не в опере или поэме, история заканчивается тем, что Тристан просит, чтобы корабль, возвращаясь с королевой Изольдой, поднял белые паруса, а если ее не будет на борту – черные. Жена Тристана Изольда видит, что корабль возвращается под белыми парусами (сигнализируя о том, что королева Изольда прибыла исцелить возлюбленного), но из ревности говорит мужу, что паруса черные. Он умирает в отчаянии; королева Изольда, увидев его тело, заключает его в объятия и тоже умирает.

В некоторых вариантах истории у Изольды изумрудные (зеленые) глаза, или же она родом с Изумрудного острова, или приносит зелье в изумрудном кубке. Под конец повести Шалот становится Изольдой и облачается в платье из зеленого шелка и зеленые туфли; у нее глаза цвета расплавленного изумруда, и она носит изумруд на лбу. В руках у нее золотая чаша с рубином – намек на брошь Сальвадора Дали, которая была приколота к ее платью в день знакомства с Рендером, – содержащая в себе яд/зелье, которое должно связать Тристана и Изольду любовью. Она хочет стать его возлюбленной и приходит в отчаяние, когда он лжет, что не любит ее. Тем не менее роль Тристана навязывается Рендеру: он облачается в доспехи, а на теле его появляется рана, аналогичная смертельной ране, нанесенной Тристану отравленным копьем.

Огромный бородатый слуга с варварским акцентом, помогающий Тристраму/Рендеру в конце повести, – это доктор Бартельмец (а не доктор Айлин Шалот!); это намек на то, что Рендер стал пленником собственного сознания, а не сознания Шалот. Бартельмец делает паруса черными, чтобы иллюзорный Тристрам умер, освободив личность Рендера, однако Тристрам/Рендер перехватывает у него контроль и перекрашивает паруса в белый цвет, означающий, что королева Изольда вернулась исцелить его. В финале Бартельмец тянется к красной кнопке, дабы завершить текущую симуляцию. Повесть раскрывает экзистенциалистские темы, ставя под сомнение природу реальности, воспринимаемой Рендером и его пациентами. Существуют также и другие подсказки, намекающие на вероятность того, что весь сюжет был иллюзией, разворачивающейся – и бесконечно повторяющейся – в измученном сознании Рендера. Возможно, именно поэтому кубок на броши с Тристаном и Изольдой кажется ему знакомым в начале повести, и поэтому же кубок снова возникает в пламени камина, прежде чем его значение объясняется в финале. Это также может объяснить повторяющиеся упоминания зеркальных поверхностей, ив, волков и кусающего себя за хвост Уробороса/Ёрмунганда.

Примечания, добавленные во втором издании: безымянный город в повести – это Кливленд, на что намекают несколько деталей: знаменитая улица Карнеги, район, известный под названием Флэтс, и то, что город расположен у озера. Желязны написал эту повесть для редактора Сил Голдсмит, тревожась, что обидел ее, отдав «Розу для Екклесиаста» и «Двери лица его, пламенники пасти его» журналу F&SF (подробнее об этом – во фрагменте биографии «…И зовите меня Роджер» в пятом томе настоящего собрания).

Примечание переводчика

Десятикратная сталь – вымышленный сплав, впервые упомянутый в научно-фантастическом романе А. Э. Ван Вогта «Слэн».