Fantastic, апрель 1963 г.,
под псевдонимом «Гаррисон Денмарк»
Как подобны в такой момент зрители богу эпикурейцев! Бессильные изменить ход событий, но обладающие бо`льшим знанием, чем персонажи, они могли бы вскочить и воскликнуть: «Не надо!» – но ослепления Эдипа все равно не миновать, и неизбежный узел на алом одеянии Иокасты все равно остановит ее дыхание.
Но, разумеется, никто не вскакивает. Они знают, что это бесполезно. Они тоже скованы странными цепями трагедии. Боги могут лишь наблюдать и знать, они не в силах изменить обстоятельства или бороться с ананке.
Мой носитель уже предвкушает то, что называет «катарсисом». Мои поиски завели меня далеко, и мой выбор был верным. Филлип Деверс живет в театре, как червь живет в яблоке, как паралитик – в «железном легком». Это его мир.
А я живу в Филлипе Деверсе.
На протяжении десяти лет его глаза и уши были моими глазами и ушами. На протяжении десяти лет я вкушал чувственное восприятие великого театрального критика, а он об этом так и не узнал.
Он был к этому близок – его ум остер, его воображение богато – но его классическое образование слишком сильно, его знание психопатологии слишком велико, чтобы допустить этот последний скачок от логики к интуиции и признать мое существование. Порой, прежде чем уснуть, он забавляется мыслью о том, чтобы предпринять попытку общения, но на следующее утро всегда отвергает ее – и это хорошо. Что мы можем сказать друг другу?
…А теперь – первобытный крик из глубины веков и Эдип, блуждающий по сцене в слепом ужасе!
Как великолепно!
Хотел бы я познать и вторую половину. Деверс утверждает, что полный опыт имеет две составляющие – приближение, называемое состраданием, и отстранение, называемое страхом. Только эту последнюю составляющую я ощущаю, только ее я всегда искал; другую я не в силах постигнуть, даже когда мой носитель сотрясается и его глаза застилает влагой.
Я был бы очень рад взрастить в себе полноценную реакцию. К сожалению, мое время на этой планете истекает. Я разыскивал красоту в тысяче звездных систем и здесь узнал, что человек по имени Аристотель дал ей определение. Как жаль, что я должен покинуть это место, не познав полного опыта.
Но я – последний. Все остальные уже ушли. «Светила движутся, несется время; пробьют часы…»
Овация грандиозна. Воскресшая Иокаста с улыбкой кланяется вместе со своим царем, чьи глазницы окровавлены. Рука об руку они пируют нашими аплодисментами – но даже бледному Тиресию неведомо то, что ведомо мне. Какая жалость.
А теперь – домой на такси. Который час теперь в Фивах?
Деверс смешивает нам крепкий коктейль, чего обычно не делает. Тем приятнее будут для меня эти последние мгновения, увиденные через призму его парящего воображения.
Он в странном настроении. Как будто знает, что случится в час ночи, – как будто знает, что будет, когда атом раздует свою мохнатую грудь, раскидав в стороны армию Титанов, и Средиземное море устремится окунуть свою винноцветную морду в пустую Сахару.
Но он не может этого знать, не зная обо мне, и в этот раз, когда начнется представление ужасной красоты, он будет персонажем, а не наблюдателем.
Мы оба смотрим в светло-серые глаза на раздвижной панели. Он заранее принимает аспирин, когда пьет, а это значит, что он смешает нам еще коктейль.
Но его рука… Она останавливается, не коснувшись шкафчика с лекарствами.
Обрамленные плитками и нержавеющей сталью, мы оба взираем на отражение незнакомца.
– Добрый вечер.
После десяти лет – эти два слова, и накануне последнего спектакля!
Отвечать ему его собственным голосом было бы довольно нелепо, даже если бы я был на такое способен, и, без сомнения, это напугало бы его.
Я выжидал, и он тоже.
Наконец, словно органист, я нажал на педаль и извлек аккорд из необходимых синапсов:
«Добрый вечер. Пожалуйста, не стесняйтесь и примите все-таки аспирин».
Так он и сделал. А потом поднял с полочки свой бокал.
– Надеюсь, тебе нравится мартини.
«Нравится. Очень. Пожалуйста, выпейте еще».
Он усмехнулся нам и вернулся в гостиную.
– Что ты такое? Психоз? Диббук?
«О, нет! Ничего подобного!.. Я просто зритель».
– Не помню, чтобы я продавал тебе билет.
«Нельзя сказать, чтобы вы меня приглашали, но я посчитал, что вы не станете возражать, если я буду тихо себя вести…»
– Очень порядочно с твоей стороны.
Он смешал еще мартини, а потом посмотрел на стоящий через дорогу дом. Там светились два окна, на разных этажах, точно неровно посаженные глаза.
– Не возражаешь, если я поинтересуюсь, зачем?
«Нисколько. Быть может, вы даже сумеете мне помочь. Я – странствующий эстет. Мне приходится заимствовать тела обитателей планет, которые я посещаю, – предпочтительнее тех, у кого схожие с моими интересы».
– Понятно… ты – безбилетник.
«Пожалуй, можно и так сказать. Но я пытаюсь не причинять никому неудобств. Как правило, мои носители так и не узнают о моем присутствии. Но вскоре мне придется вас покинуть, а в последние несколько лет меня терзал один вопрос… Поскольку вы догадались о моем существовании и сумели удержать себя в руках, я решил попросить вас помочь мне на него ответить».
– Ну, спрашивай. – Неожиданно он сделался злым и очень оскорбленным. Я немедленно понял причину.
«Не думайте, – сказал я ему, – что я хоть раз влиял на ваши мысли и поступки. Я всего лишь наблюдатель. Моя единственная цель – наслаждение красотой».
– Как интересно! – презрительно усмехнулся он. – И как скоро это случится?
«Что?»
– То, из-за чего ты вынужден меня покинуть?
«Ах, это…»
Я не знал, как ему ответить. Да и что это ему даст? Разве что чуть больше страданий.
– Итак?
«Мое время вышло», – сказал я ему.
– Я вижу вспышки, – сообщил он. – Песок и дым, и пылающий бейсбольный мяч.
Он был слишком чуток. Мне казалось, что я прикрыл эти мысли.
«Ну… Мир погибнет в час ночи».
– Приятно слышать. Как?
«Существует подпочвенный слой расщепляемого материала, и проект “Эдем” станет причиной его детонации. Это запустит сильнейшую цепную реакцию…»
– А ты не сумеешь как-нибудь это остановить?
«Я не знаю, как. Я не знаю, что может это остановить. Мои знания ограничены искусством и биологическими науками… Прошлой зимой вы сломали ногу, катаясь на лыжах в Вермонте. И даже не заметили этого. На такое я способен…»
– Значит, труба протрубит в полночь, – проговорил он.
«В час ночи, – поправил я, – по восточному стандартному времени».
– Что ж, тогда можно позволить себе еще один бокал, – сказал он, поглядев на часы. – Дело идет к двенадцати.
«Мой вопрос…» – Я прочистил воображаемое горло.
– Ах да, о чем ты хотел узнать?
«…Вторая составляющая реакции на трагедию. Я много раз видел, как вы испытываете ее, но не могу ее понять. Я ощущаю страх, но сострадание… сострадание всегда от меня ускользает».
– Бояться может кто угодно, – сказал он, – в этом нет ничего сложного. Но нужно уметь проникать в глубь людей – не так, как это делаешь ты, – и чувствовать все, что чувствуют они, прежде чем разлететься на осколки… чтобы показалось, что и ты сейчас разлетишься на осколки вместе с ними… и ты ни черта не можешь с этим поделать, как бы тебе этого ни хотелось… вот что такое сочувствие.
«Вот как? И страх тоже?»
– …и страх тоже. Сливаясь, они создают великий катарсис подлинной трагедии.
Он икнул.
«А трагический персонаж, к которому ты испытываешь эти чувства? Он должен быть велик и благороден, не так ли?»
– Это верно, – кивнул он, как будто я сидел напротив него, – и в последний момент, когда непреложный закон джунглей вот-вот восторжествует, он должен взглянуть на безликую маску Бога и на это краткое мгновение вознестись над требованиями своей натуры и хода событий.
Мы оба посмотрели на его часы.
– Когда ты покинешь меня?
«Минут через пятнадцать».
– Хорошо. У тебя есть время послушать музыку, пока я одеваюсь.
Он включил проигрыватель и выбрал альбом.
Я беспокойно заерзал.
«Если она не слишком длинная…»
Он взглянул на конверт.
– Пять минут восемь секунд. Я всегда считал, что это музыка для последнего часа Земли.
Он поставил пластинку на проигрыватель и опустил звукосниматель.
– Если не покажется Гавриил, сойдет и это.
Он потянулся за галстуком, а по комнате, точно раненый зверь, взбирающийся на холм, захромали первые ноты «Саэты» Майлза Дэвиса.
Он подпевал, завязывая галстук и причесываясь. Дэвис говорил сквозь лилию с медным языком, и перед нами проходила процессия: проковыляли Эдип и слепой Глостер, ведомые Антигоной и Эдгаром… Принц Гамлет отсалютовал нам шпагой и бросился вперед, а за ним неуклюже тащился чернокожий Отелло… Ипполит, облаченный в белое, и печальная герцогиня Мальфи шествовали сквозь память по тысяче сцен.
Филлип застегнул пиджак, как раз когда прозвучали последние ноты, а потом выключил проигрыватель. Бережно убрав пластинку в конверт, он поставил ее на место.
«Что вы собираетесь делать?»
– Попрощаться. Дальше по улице должна быть вечеринка, которую я не собирался посещать. Думаю, я загляну туда пропустить стаканчик. И ты тоже прощай. Кстати, – спросил он, – как тебя зовут? Мы так давно знакомы, должен же я как-то к тебе обращаться.
Он бессознательно предположил, как меня могут звать. У меня никогда прежде не было имени, и я принял это.
«Адрастея», – сказал я ему.
Он снова усмехнулся.
– От тебя ни одну мысль не скроешь, да? Прощай.
«Прощайте».
Он закрыл за собой дверь, а я полетел вверх, сквозь потолки и полы квартир, и выше, в ночь над городом. В доме напротив погас один глаз; пока я смотрел, за ним последовал и второй.
Вновь бестелесный, я устремился ввысь, мечтая хоть что-нибудь почувствовать.
«Мне очень нравился этот рассказ, когда я его написал, но я не помню, почему или как его придумал. Быть может, Гаррисон Денмарк обрел собственную жизнь. Возможно, он – тот джентльмен, которого я каждый день вижу проходящим по Бишопс-Лодж-Роуд, иногда в обоих направлениях» [63].
Желязны предложил Авраму Дэвидсону в The Magazine of Fantasy & Science Fiction «две короткие вещицы» одновременно: легкую и ироничную зарисовку «О времени и яне» и серьезную и интроспективную «Ужасную красоту». Как ни странно, Дэвидсон купил «Яна» и отверг этот куда более удачный рассказ, объяснив свое решение так: «Я устал от историй о конце света, так много их присылают, и тут РЖ предлагает нам сразу две. Если бы он изменил ожидающую критика судьбу с конца света на его собственную гибель, я, быть может, подумал бы над тем, чтобы купить этот рассказ» [64]. Желязны решил его не переписывать.
Замечание о боге эпикурейцев отсылает к древнегреческому философу Эпикуру, материалисту, отвергавшему суеверия, религию, страх перед богом и существование посмертия, – он утверждал, что не существует богов, заинтересованных в делах людей, и нет никакой жизни после смерти. Он советовал жить полной жизнью, предаваясь гедонизму, поскольку величайшее благо в жизни – это удовольствие.
В рассказе упоминается Эдип, сын Лая и Иокасты, который, согласно древнегреческому мифу, был брошен сразу после рождения, а впоследствии убил своего отца и женился на матери, не зная о своем родстве с ними. Узнав правду, Иокаста покончила с собой («неизбежный узел на алом одеянии Иокасты все равно остановит ее дыхание»), а Эдип выколол себе глаза («царь, чьи глазницы окровавлены») и ушел в изгнание.
Ананке – богиня судьбы и предопределенности в греческой мифологии; она также является матерью упомянутой в финале Адрастеи, что создает тематическую закольцованность рассказа. Катарсис – это очищение чувств ради эмоционального или психологического облегчения. «Железным легким» называли аппарат, который использовался для лечения жертв полиомиелита, страдавших от паралича легких; все тело больного, за исключением головы, помещалось в компрессионную камеру, и перепады давления в ней помогали воздуху входить и выходить из легких. Психопатология – наука, занимающаяся изучением происхождения, проявления и лечения психических заболеваний. Аристотель определял красоту как дар Бога, возникающий, когда все части целого функционируют гармонично и ни одна из них не привлекает к себе излишнего внимания. «Светила движутся, несется время; пробьют часы…» – пророчащая гибель цитата из «Фауста» Кристофера Марло; кончается она так: «…придет за мною Дьявол, и я погибну» [65]. Диббук – демон или душа умершего человека, которая захватывает и контролирует человека живого и может быть изгнана только с помощью экзорцизма. «Эстет» в данном контексте означает личность, владеющую теорией красоты и художественного творчества. «Труба протрубит в полночь» – это название фильма 1945 года, главному герою которого (сыгранному Джеком Бенни) снится, что он – ангел Атаниил, трубач небесного оркестра, которому поручено протрубить в Последнюю трубу в полночь. Два падших ангела крадут его трубу, что запускает цепочку перипетий. Прибытие архангела Гавриила, согласно пророчеству, должно ознаменовать конец света. В своих произведениях Желязны время от времени делал отсылки к джазу, и в данном случае камео удостоилась «Саэта» Майлза Дэвиса.
В рассказе мимолетно упоминаются разнообразные трагические фигуры и места из истории и литературы. Согласно греческой мифологии, Тиресий был слепым, но мудрым фиванским пророком, на семь лет превращенным в женщину; он не предвидел конца света, о котором известно рассказчику. После победы над Спартой Фивы были влиятельным греческим городом, пока их не разрушил Александр Македонский. В шекспировском «Короле Лире» переодетый нищим сын графа Эдгар ведет ослепленного Глостера к утесу в Дувре, где Глостер желает покончить с собой. Антигона, дочь Эдипа и Иокасты, была приговорена к смерти за непослушание приказу своего дяди, царя Фив Креонта, но покончила с собой прежде, чем приговор привели в исполнение, после чего ее жених, сын Креонта Гемон, убил себя над ее телом. Гамлет, принц датский – трагический герой самой известной пьесы Шекспира; Отелло, заглавного персонажа другой шекспировской пьесы, обманом убеждают, что его жена изменяет ему; он убивает ее, а позднее – себя. Ипполит – в греческой мифологии сын Тесея, изгнанный и проклятый отцом после того, как Федра, его мачеха, несправедливо обвинила его в изнасиловании. «Герцогиня Мальфи» Джона Уэбстера – еще одна трагическая пьеса, которая начинается как любовная история о графине, выходящей замуж за человека, который ниже ее происхождением, а заканчивается тем, что два ее брата губят себя.
Адрастея («неотвратимая») – нимфа, втайне вырастившая младенца Зевса, чтобы защитить его от его отца, Кроноса; дочь Ананке, упоминающейся в начале рассказа.
Название рассказа отсылает к стихотворению Уильяма Батлера Йейтса «Пасха 1916 года», в котором рефреном повторяется строка «Родилась ужасная красота».