The Magazine of Fantasy & Science Fiction, март 1965 г. Премия «Небьюла» 1966 г. (короткая повесть). Номинация на премию «Хьюго» 1966 г. (малая проза). № 52 в списке лучших фантастических произведений всех времен по мнению читателей журнала Locus, 1999 г. (короткая повесть)
Я – наживочник. Наживочниками не рождаются – разве что в том французском романе, где все такие. (По-моему, он даже и называется «Все мы наживка». Пффф!) Как я дошел до такой жизни – история не слишком интересная и никакого отношения к нео-экзам не имеющая, однако дни чудовища заслуживают нескольких слов, поэтому вот они.
Венерианские Низменности лежат между большим и указательным пальцами континента, известного как Ладонь. Она швыряет свой серебристо-серый шар для боулинга тебе навстречу, стоит только пробиться в Облачную Долину. И тогда ты подскакиваешь внутри той огнехвостой кегли, в которой тебя спускают на поверхность, однако ремни не дают выставить себя дураком. Как правило, после этого ты усмехаешься, но сначала всегда подскакиваешь.
Затем ты изучаешь Ладонь, чтобы изгнать ее иллюзию, и средний с безымянным пальцы становятся унизанными десятком колец архипелагами, а указательный и мизинец преображаются в серо-зеленые полуострова; большой палец слишком короток и загибается, как эмбриональный хвостик мыса Горн.
Ты втягиваешь в себя чистый кислород, возможно, вздыхаешь и начинаешь долгое падение к Низменностям.
Там тебя, будто высоко отбитый мяч, ловит посадочная площадка Линии Жизни – названной так из-за ее близости к великой дельте в Восточном заливе, – расположенная между первым полуостровом и «большим пальцем». На минуту кажется, что ты промахнешься мимо Линии Жизни и превратишься в консервы «дары моря», но потом – отряхнувшись от метафор – ты опускаешься на обожженный бетон и предъявляешь свой средних размеров телефонный справочник с разрешениями коротенькому, толстенькому человеку в серой фуражке. Документы подтверждают, что ты не страдаешь таинственной внутренней гнилью и тому подобным. Тогда он улыбается тебе коротенькой, толстенькой серой улыбкой и жестом указывает на автобус, который отвозит тебя в Зону Приема. В З.П. ты проводишь три дня, доказывая, что ты и впрямь не страдаешь таинственной внутренней гнилью и тому подобным.
Однако скука – гниль иного рода. Когда три дня истекают, ты обычно набрасываешься на Линию Жизни, а она рефлекторно отвечает тебе взаимностью. Воздействие алкоголя в различных атмосферах – тема, о которой ценители написали множество томов, поэтому я ограничусь замечанием, что хороший загул стоит того, чтобы отвести на него как минимум неделю, а изучать его потом можно всю жизнь.
Я уже почти два года был подающим большие надежды учеником (не имеющим ни малейшего желания выпускаться), когда «Чистая вода» пробила наш мраморный потолок и высыпала своих пассажиров в город, как будто мишени.
Пауза. «Планетарный альманах» о Линии Жизни: «…Портовый город на восточном побережье Ладони. Сотрудники Агентства Внеземных Исследований составляют примерно 85 % его стотысячного населения (согласно переписи 2010 года). Другие его жители по большей части являются сотрудниками нескольких промышленных корпораций, занимающихся исследовательскими работами. Оставшуюся часть населения составляют независимые морские биологи, богатые любители рыбной ловли и работающие в море предприниматели».
Я повернулся к Майку Дебису, своему коллеге-предпринимателю, и отпустил комментарий относительно никчемных результатов исследовательских работ.
– Ты просто не знаешь всей правды.
Он помолчал, укрывшись за стаканом, прежде чем вернуться к медленному глотательному процессу, рассчитанному на то, чтобы привлечь мое внимание и несколько ругательств, а потом продолжил.
– Карл, – наконец сообщил он с лицом покериста, – они готовят «Десять-в-квадрате».
Я мог бы его ударить. Я готов был налить ему в стакан серной кислоты и с радостью наблюдать, как его губы чернеют и трескаются. Вместо этого я уклончиво буркнул:
– И кто же настолько глуп, чтобы платить пятьдесят тысяч в день? АВИ?
Майк покачал головой.
– Джин Лухарич, – ответил он, – девочка с фиолетовыми контактными линзами и пятью-шестью десятками идеальных зубов. Насколько я знаю, на самом деле глаза у нее карие.
– У нее крем для лица, что ли, плохо продается?
Он пожал плечами:
– Пиар правит миром. Акции «Лухарич Энтерпрайзес» подскочили на шестнадцать пунктов, когда она выиграла Кубок Солнца. Ты когда-нибудь играл в гольф на Меркурии?
Я-то играл, но заострять на этом внимание не стал и продолжил расспросы:
– Значит, она летит сюда с пустым чеком и рыболовным крючком.
– На «Чистой воде», сегодня, – кивнул он. – Должна была уже сесть. Куча камер. Ей нужен Икки, сильно.
– Хм-м, – хмыкнул я. – Насколько сильно?
– Контракт на шестьдесят дней. «Десять-в-квадрате». Возможность бесконечного продления. Полтора миллиона залога, – процитировал он.
– А ты, похоже, много об этом знаешь.
– Я – кадровый агент. «Лухарич Энтерпрайзес» связались со мной в прошлом месяце. Полезно пить в правильных местах.
– Или владеть ими.
Он ухмыльнулся – секунду спустя.
Я отвернулся, потягивая свое горькое зелье. А чуть погодя проглотил несколько вещей сразу и задал Майку вопрос, который он ожидал услышать, что сделало меня уязвимым для его ежемесячной лекции о воздержании.
– Они велели мне попробовать завербовать тебя, – сообщил он. – Когда ты в последний раз выходил в море?
– Полтора месяца назад. На «Солке».
– Мелочь, – фыркнул он. – Когда ты сам в последний раз погружался?
– Давненько.
– Больше года назад, верно? В тот раз, когда тебя порезало винтом под «Дельфином»?
Я повернулся к нему:
– Я на прошлой неделе был на реке, у Энглфорда, где сильные течения. Я все еще кое на что способен.
– Трезвым, – добавил он.
– Я бы оставался таким, – сказал я, – на подобной работе.
Сомневающийся кивок.
– Профсоюзные ставки. Тройная оплата в случае непредвиденных обстоятельств, – сообщил он. – Будь у шестнадцатого ангара со своим снаряжением в пятницу, в пять утра. Отбываем в субботу на рассвете.
– Ты тоже поплывешь?
– Я тоже поплыву.
– С чего вдруг?
– Деньги.
– Гуано Икки.
– Бар переживает не лучшие времена, а моей детке нужны новые меха.
– Повторяю…
– …А мне хочется убраться подальше от моей детки, вернуться к основам – свежий воздух, упражнения, – подзаработать денег…
– Ладно, извини, что спросил.
Я подлил ему выпивки, напряженно думая об H2SO4, но трансмутации не произошло. В конце концов я его напоил и вышел в ночь, чтобы прогуляться и все обдумать.
За последние пять лет было предпринято около десятка серьезных попыток поймать Ichtyform Leviosaurus Leviantus, больше известного как Икки. Когда Икки заметили впервые, использовались китобойные методы. Эти попытки заканчивались либо ничем, либо катастрофой, и тогда придумали новую процедуру. Богатенький спортсмен по имени Майкл Яндт построил «Десять-в-квадрате», спустив на этот проект все свое состояние.
Проведя в Восточном океане целый год, он вернулся, чтобы объявить о банкротстве. После этого Карлтон Дэвитс, плейбой и энтузиаст рыбной ловли, перекупил гигантский плот и направился к местам нереста Икки. На девятнадцатый день у него клюнуло, и он потерял непроверенное оборудование общей стоимостью в сто пятьдесят тысяч долларов, а также одного Ichtyform Leviosaurus. Двенадцать дней спустя, используя строённые тросы, он поймал, усыпил и начал вытягивать огромную тварь. В процессе она пробудилась, снесла диспетчерскую вышку, убила шестерых и устроила сущий ад на пяти квадратных блоках «Десяти-в-квадрате». Карлтону остались частичная гемиплегия и собственное дело о банкротстве. Он растворился в прибрежной атмосфере, а «Десять-в-квадрате» сменила владельцев еще четырежды, с менее зрелищными, но столь же разорительными результатами.
Наконец огромный плот, построенный для одной-единственной цели, купило на аукционе АВИ для «морских исследований». «Ллойд» до сих пор отказывается его страховать, а единственные «морские исследования», в которых ему доводится поучаствовать, происходят, когда его сдают напрокат за пятьдесят тысяч в сутки – людям, которым до зарезу нужны рыбацкие байки про ловлю Левиафана. Я был наживочником в трех из этих вояжей и дважды оказывался так близко к Икки, что мог пересчитать его клыки. Я хочу заполучить один из них, чтобы показывать внукам, – по личным причинам.
Я повернулся лицом к посадочной площадке и принял решительное решение.
– Я нужен тебе для местного колорита, девочка. Чтобы первая полоса красиво смотрелась, и все такое. Но знай вот что: если кто и поймает для тебя Икки, то это буду я. Обещаю.
Я стоял на пустой площади. Укутанные дымкой башни Линии Жизни обменивались туманами.
Бывший пару геологических эпох назад берегом восточный склон над Линией Жизни кое-где уходит миль на сорок в глубь материка. Угол его подъема невелик, но он достигает высоты в несколько тысяч миль, прежде чем встретиться с горным хребтом, отделяющим нас от Нагорья. Где-то в четырех милях от океана и на пятьсот футов выше Линии Жизни расположено большинство наземных посадочных площадок и частных ангаров. В шестнадцатом ангаре размещаются «Контрактные перевозки Кэла», служба хопперной перевозки с берега на корабли. Кэл мне не нравится, но его не было рядом, когда я выбрался из автобуса и помахал механику.
Два хоппера рыли копытами бетон, нетерпеливые под нимбами лопастей. Тот, над которым работал Стив, гулко рыгнул диффузором карбюратора и спазматически затрясся.
– Животик болит? – поинтересовался я.
– Угу, газы замучили, и изжога вдобавок.
Стив заворачивал регулировочные винты, пока хоппер не перешел на размеренный вой, а потом повернулся ко мне:
– Ты в экспедицию?
Я кивнул.
– «Десять-в-квадрате». Косметика. Чудища. И все такое прочее.
Он поморгал в сигнальные огни и утер веснушки. Температура была около двадцати, но большие прожектора над нашими головами имели двойное назначение.
– Лухарич, – пробормотал он. – Значит, это ты. С тобой хотят увидеться кое-какие люди.
– Зачем?
– Камеры. Микрофоны. И все такое прочее.
– Тогда мне стоит закинуть на борт свою снарягу. На котором я полечу?
Он ткнул отверткой во второй хоппер.
– Вот на этом. Кстати, ты уже на пленке. Они хотели заснять твое прибытие.
Он повернулся к ангару, потом снова ко мне:
– Скажи «сыр». Крупные планы они снимут позже.
То, что я сказал, было совсем не похоже на «сыр». Они, должно быть, использовали телелинзы и смогли прочитать это по моим губам, потому что эту часть записи так нигде и не показали.
Я забросил свое барахло назад, забрался на пассажирское сиденье и закурил сигарету. Через пять минут из бескаркасного ангара, где оборудовал себе офис, показался Кэл собственной персоной; видок у него был холодный. Он подошел к хопперу и забарабанил в борт. Потом ткнул большим пальцем за спину, в сторону ангара.
– Ты нужен им там! – крикнул он через сложенные рупором ладони. – Интервью!
– Спектакль окончен! – проорал я в ответ. – Если не согласны – пусть ищут себе другого наживочника!
Его ржаво-карие глаза под блондинистыми бровями превратились в шляпки гвоздей, а взгляд сделался острием; потом Кэл резко развернулся и ушагал прочь. Мне стало интересно, сколько они ему заплатили за возможность разместиться в его ангаре и тянуть соки из его генератора.
Зная Кэла, думаю, что прилично. Но он мне никогда не нравился.
Ночная Венера – это антрацитовая гладь воды. С берега не поймешь, где кончается море и начинается небо. Рассвет похож на вливаемое в чернильницу молоко.
Сначала появляются случайные пятнышки белого, чуть позже – полосы. Встряхните чернильницу до образования серого коллоида, а затем посмотрите, как он еще немножко светлеет. И неожиданно возникает день. А теперь начните нагревать смесь.
Мне пришлось сбросить куртку, пока мы неслись над заливом. Оставшийся позади город как будто затопило водой – так он колыхался и шел рябью от жары. В хоппере могут уместиться четыре человека (пять, если вы готовы обойти правила и занизить вес) или же трое вместе со снарягой наживочника. Но я оказался единственным пассажиром, а пилот был сродни своей машине. Он что-то гудел себе под нос и не издавал ненужных звуков. Линия Жизни сделала сальто и растворилась в зеркале заднего вида примерно в то же время, когда из-за горизонта показалась «Десять-в-квадрате». Пилот перестал гудеть и покачал головой.
Я наклонился вперед. В кишках у меня затеяли чехарду чувства. Я знал каждый чертов дюйм этого здоровенного плота, но эмоции, которые ты раньше принимал как данность, меняются, когда их источник недосягаем. Правду сказать, я сомневался, что когда-нибудь снова взойду на борт этой громадины. Но теперь – теперь я почти готов был поверить в предопределенность. Вот он!
Квадратное судно размером с десять футбольных полей. На атомной тяге. Плоское, как блин, если не считать пластиковых куполов в середине и Ладей на носу и корме, справа и слева.
Башни-Ладьи были названы так, потому что стояли по углам, – и любая их пара могла работать вместе, вытягивая грейфуны, что располагались между ними. Грейфуны – наполовину грейферы, наполовину гарпуны – способны поднимать огромные грузы почти до уровня воды; однако на уме у их проектировщика была лишь одна задача – отсюда и гарпун. На уровне воды Бегунку приходится приподнять их футов на шесть-восемь, прежде чем грейфуны смогут толкать добычу вверх, а не тянуть.
Бегунок – это, по сути, передвижная комната, здоровенный ящик, способный перемещаться вдоль любого из желобков, которыми исчерчена «Десять-в-квадрате», и с помощью мощных электромагнитов «заякориваться» на борту со стороны поклевки. Его лебедки поднимут на нужную высоту и линкор, а если вы хотите знать, насколько сильны эти магниты, – так скорее все судно опрокинется, чем Бегунок отцепится от борта.
Внутри у Бегунка пульт управления – самая сложная спиннинговая катушка, когда-либо придуманная человеком. Он черпает энергию из генератора, расположенного рядом с центральным куполом, и соединен коротковолновой связью с гидроакустической рубкой, где все движения добычи записываются и передаются сидящему за пультом удильщику.
Рыбак может подтягивать свою «леску» часами, даже днями, и не увидеть на экране ничего, помимо металла и силуэта. Лишь когда добыча захвачена грейфунами и выдвижная плоскость, расположенная в двенадцати футах под ватерлинией, выскальзывает для поддержки и начинает помогать лебедкам – лишь тогда он увидит, как его улов поднимается перед ним, точно падший серафим. В это мгновение, как узнал Дэвитс, человек заглядывает в Бездну и должен действовать. Дэвитс этого не сделал, и сотня метров невообразимого тоннажа, недостаточно накачанная транквилизаторами и страдающая от боли, порвала тросы лебедки, переломила грейфун и отправилась на полуминутную прогулку по «Десяти-в-квадрате».
Мы кружили, пока механический флажок не заметил нас и не подал сигнал на спуск. Мы приземлились рядом с люком для персонала, я выбросил на палубу свой багаж и спрыгнул следом.
– Удачи! – крикнул пилот в закрывающийся люк. Потом утанцевал в воздух, и флажок со щелчком сложился.
Я закинул сумку на плечо и спустился под палубу.
Отметившись у Малверна, бывшего де-факто капитаном, я узнал, что большинство остальных прилетит только через восемь часов. Они хотели, чтобы я заявился к Кэлу один, рассчитывая организовать отснятый материал по образцу кинематографа двадцатого века.
Общий план: посадочная полоса, темнота. Одинокий механик ковыряется в строптивом хоппере.
Строгий кадр с медленно подъезжающим автобусом. Тепло одетый наживочник спускается, оглядывается и, хромая, идет через площадку.
Крупный план: он широко улыбается. Наезд камеры, слышны слова: «Как думаешь, в этот раз получится? В этот раз его поймают?» Смущение, молчаливое пожатие плечами. Поставить какую-нибудь озвучку… «Понятно. И почему же, по-твоему, у мисс Лухарич больше шансов, чем у всех остальных? Потому что у нее лучше оборудование? [Усмешка] Потому что о повадках чудища теперь известно больше, чем когда ты ходил в море? Или из-за ее стремления победить, стать чемпионкой? Причина в чем-то из этого или во всем сразу?» Ответ: «Да во всем сразу». – «…Так ты поэтому к ней нанялся? Потому что твои инстинкты говорят: “В этот раз все получится”?» Ответ: «Она платит по профсоюзной ставке. Самому мне эту чертову штуковину не арендовать. А я хочу поучаствовать». Стереть. Записать какую-нибудь другую реплику. Наживочник направляется к хопперу, затемнение и так далее.
Я сказал «сыр» или что-то в этом роде и в одиночестве обошел «Десять-в-квадрате».
Я забрался в каждую из Ладей, проверил управление и подводные видеоглаза. Потом поднял главный лифт.
Малверн не возражал против таких проверок. Более того, он их поощрял. Мы уже плавали вместе, и когда-то даже играли прямо противоположные роли. Поэтому я не удивился, когда вышел из лифта в Морозильник Хопкинса и обнаружил, что он меня ждет. Следующие десять минут мы молча обследовали это огромное помещение, обходя увитые медными спиралями камеры, где вскоре должен был воцариться арктический холод.
Наконец Малверн шлепнул ладонью по стене.
– Ну, заполним мы его?
Я покачал головой:
– Хотелось бы, но сомневаюсь. Мне глубоко плевать на то, кому достанутся лавры за поимку, лишь бы я в ней поучаствовал. Но этому не бывать. Эта девица – эгоманьячка. Ей захочется управлять Бегунком, а она на это не способна.
– Ты с ней когда-нибудь встречался?
– Ага.
– Давно?
– Года четыре или пять назад.
– Она тогда была еще ребенком. Откуда тебе знать, на что она способна теперь?
– Я знаю. Она наверняка уже зазубрила расположение всех рычагов и индикаторов. Теорию она будет знать назубок. Но помнишь ли ты, как мы однажды сидели в правой передней Ладье, а Икки вынырнул из-под воды, будто дельфин?
– Разве такое забудешь?
– И?
Он потер свой жесткий, как наждак, подбородок.
– Может, она и справится, Карл. Дома она гоняла на факельных яхтах и погружалась с аквалангом в бурные воды. – Он глянул в сторону невидимой Ладони. – А еще она охотилась на Нагорье. Возможно, у нее хватит норова, чтобы вытащить эту тварь, не дрогнув… И стребовать с Джона Хопкинса обещанную семизначную сумму за тушу, – добавил он. – Даже для Лухарич это деньги.
Я пригнулся и прошел через люк.
– Может, ты и прав, но, когда я ее знал, она была богатой ведьмой. И не блондинкой, – мелочно добавил я.
Он зевнул.
– Давай-ка поищем завтрак.
Так мы и поступили.
По молодости я считал, что родиться морской тварью – это лучший подарок, который только можно получить от судьбы. Я вырос на побережье Тихого океана и проводил лето у залива на Средиземном море. Я тратил целые месяцы своей жизни, лавируя между кораллами, фотографируя обитателей впадин и играя в догонялки с дельфинами. Я рыбачил везде, где только водятся рыбы, и завидовал тому, что они могут пробираться в места, недоступные мне. Повзрослев, я захотел поймать рыбку покрупнее, а среди известных мне живых существ, если не считать секвойи, не было ничего крупнее Икки. Это часть истории…
Я запихнул в бумажный пакет пару дополнительных булочек и наполнил термос кофе. Извинился, вышел с камбуза и направился к стоянке Бегунка. Он был точно таким же, каким я его помнил. Я включил парочку тумблеров, и радио загудело.
– Это ты, Карл?
– Угадал, Майк. Подай-ка мне немножко энергии, крыса ты предательская.
Он поразмыслил над этим, а потом я ощутил, как завибрировал корпус, когда ожили генераторы. Я налил себе третью чашку кофе и нашел сигарету.
– И почему я на этот раз предательская крыса? – снова послышался его голос.
– Ты знал про оператора в шестнадцатом ангаре?
– Да.
– Тогда ты предательская крыса. Последнее, что мне нужно – это огласка. «Тот, кто так часто прежде терпел поражение, благородно совершает новую попытку». Я это уже сейчас прочитать могу.
– Ты не прав. В свете прожектора есть место только для одного, а она симпатичнее тебя.
Моя следующая реплика осталась неуслышанной, потому что я щелкнул выключателем лифта, и вокруг меня захлопали слоновьи уши. Я поднялся на палубу. Убрал поперечный рельс и двинулся вперед по желобку. Посередине корабля я остановился на перекрестке, опустил поперечный рельс и убрал продольный.
Я проскользнул к правому борту и заякорился ровно между Ладьями.
И не пролил при этом ни капли кофе.
– Покажи картинки.
Экран засветился. Я настроил его и увидел очертания дна.
– Хорошо.
Я щелкнул тумблером статуса «синий», и Майк сделал то же самое. Зажегся свет.
Лебедка разблокировалась. Я прицелился поверх воды, вытянул руку и забросил удочку.
– Чисто, – прокомментировал он.
– Статус «красный». Поклевка. – Я переключил тумблер.
– Статус «красный».
По этому сигналу в воду должен спускаться наживочник, чтобы сделать шипы заманчивыми.
Это не совсем рыболовный крючок. Тросы утыканы трубками; в трубках хватит дури на целую армию торчков; Икки заглатывает наживку, которой трясет перед ним дистанционное управление, и рыбак вгоняет в него шипы.
Мои руки скользили по консоли, совершая необходимые корректировки. Я взглянул на индикатор наркобаков. Пустой. Отлично, их еще не наполнили. Я нажал на кнопку «Инъекция».
– Прямо в пищевод, – пробормотал Майк.
Я ослабил тросы. И начал вываживать воображаемое чудовище. Я дал ему волю, имитируя его виляния раскачиванием лебедки.
Я включил кондиционер и снял рубашку, но мне все равно было неприятно жарко – так я понял, что утро сменилось днем. Я смутно отмечал прилеты и отлеты хопперов. Несколько членов экипажа сидели в «тени» дверей, которые я оставил открытыми, и наблюдали за операцией. Прибытия Джин я не заметил, а то бы прервал сеанс и спустился вниз.
Она разрушила мою сосредоточенность, хлопнув дверью так сильно, что сотрясла рельс.
– Не скажете мне, кто дал вам разрешение поднять Бегунок? – осведомилась она.
– Никто, – ответил я. – Сейчас я его спущу.
– Просто отодвиньтесь.
Я подчинился, и она заняла мое место. На ней были коричневые слаксы и мешковатая рубашка, а волосы она практично забрала назад. Ее щеки раскраснелись, но не обязательно от жары. Она атаковала панель с почти забавной ожесточенностью, которая показалась мне пугающей.
– Статус «синий», – рявкнула она, сломав фиолетовый ноготь о переключатель.
Я выдавил из себя зевок и медленно застегнул рубашку. Джин бросила на меня косой взгляд, проверила данные приборов и закинула удочку.
Я следил за наживкой на мониторе. Джин на мгновение повернулась ко мне.
– Статус «красный», – спокойно сказала она.
Я согласно кивнул.
Она повела лебедку вбок, чтобы показать, что знает, как это делается. Я и не сомневался, что она это знает, а она не сомневалась, что я не сомневаюсь, однако…
– На случай, если вы не в курсе, – сказала она, – вас к этой штуке и близко не подпустят. Вас наняли наживочником, не забыли? Не оператором Бегунка! А наживочником! Ваша задача – спускаться под воду и накрывать стол для нашего приятеля-монстра. Это опасно, но вам хорошо платят. Вопросы есть?
Она вдавила кнопку «Инъекция», и я потер горло.
– Не-а, – улыбнулся я, – однако я обладаю необходимой квалификацией, чтобы управлять этой штукотенью, – и если понадоблюсь вам, то буду доступен – по профсоюзным ставкам.
– Мистер Дэвитс, – сказала она, – я не хочу, чтобы за этой панелью сидел неудачник.
– Мисс Лухарич, в этой игре везунчиков никогда не было.
Она начала сматывать трос и одновременно отключила стыковку, так что весь Бегунок сотрясло возвращение гигантского йо-йо. Нас отбросило на пару футов. Она подняла поперечные рельсы, и мы понеслись назад вдоль желобка. Замедлившись, она переключила рельсы, и мы резко, с лязгом остановились, а потом рванули вбок. Экипаж разбежался от люка, и мы въехали на платформу лифта.
– В будущем, мистер Дэвитс, не входите в Бегунок без приказа, – сказала она мне.
– Не беспокойтесь, я не войду в него, даже если мне прикажут, – ответил я. – Меня наняли наживочником. Не забыли? Если захотите, чтобы я здесь присутствовал, вам придется меня попросить.
– Мечтать не вредно, – улыбнулась она.
Я согласился, и над нами сомкнулись створки. Мы оставили эту тему и разошлись по своим делам после того, как Бегунок остановился в своем стойле. Но она не пожелала мне доброго дня в ответ на мой смешок, продемонстрировав тем самым, как я подумал, одновременно породу и целеустремленность.
Позже тем вечером мы с Майком курили трубки в каюте Малверна. Ветер перетасовывал волны, а непрерывный стук дождя и града наверху превращал палубу в жестяную крышу.
– Мерзкая погодка, – высказался Малверн.
Я кивнул. После двух порций бурбона каюта превратилась в знакомую гравюру – мебель из красного дерева (давным-давно по мимолетной прихоти привезенная мною с Земли) и темные стены, обветренное лицо Малверна и вечно озадаченная физиономия Дэбиса перемежались на ней большими лужами теней, лежавших за креслами и расплесканных по углам, – освещенную крошечной настольной лампой и увиденную сквозь коричневое стекло, гадательно.
– Рад, что я здесь.
– Каково под водой в такие ночи?
Я попыхтел трубкой, представив, как мой фонарик, чуть дрожа, прорезает внутренности черного бриллианта. Молниеносное бегство внезапно освещенной рыбы, покачивание гротескных хвощей, подобных туманностям, – тень, потом зелень, потом пустота, – на мгновение промелькнули перед моим внутренним взором. Должно быть, так мог бы чувствовать себя звездолет – если бы звездолет мог чувствовать – пересекая пространство между мирами; и еще тишина, зловещая, сверхъестественная тишина; и спокойствие, как во сне.
– Темно, – сказал я, – а если спуститься на несколько фатомов, то и волны не сильно ощущаются.
– Еще восемь часов, и мы отплываем, – сообщил Майк.
– Через десять-двенадцать дней будем на месте, – добавил Малверн.
– Как по-вашему, что сейчас поделывает Икки?
– Спит на дне вместе с миссис Икки, если у него хоть какие-то мозги есть.
– У него их нету. Я видел примерную модель скелета, которую АВИ соорудило, основываясь на выброшенных на берег костях…
– А кто ее не видел?
– …полностью развитый, он будет длиной больше сотни метров. Верно, Карл?
Я кивнул.
– Но черепушка у него для такой туши маловата.
– Он достаточно умен, чтобы не попадаться в наш морозильник.
Смешки – потому что на самом деле, кроме этой каюты, не существует ничего. Внешний мир – пустая палуба, по которой выбивает дробь град. Мы откидываемся на спинки кресел и создаем облака.
– Начальница не одобряет недозволенной ловли на мушку.
– Начальница может топать на север, пока на поверхности одна шляпа не останется.
– Что она там тебе сказала?
– Что мое место, вместе с рыбьим навозом, на дне морском.
– Ты не Бегаешь?
– Я наживляю.
– Посмотрим.
– Это все, что я делаю. Если ей нужен оператор Бегунка, пусть вежливо попросит.
– Думаешь, ей придется?
– Думаю, ей придется.
– А если она попросит, ты справишься?
– Справедливый вопрос. – Я выдохнул дым. – Но ответа я не знаю.
Я бы оформил свою душу как юридическое лицо и продал сорок процентов акций за ответ. Я бы отдал пару лет жизни за ответ. Но сверхъестественные покупатели, вот беда, не выстраиваются в очередь, потому что ответа никто не знает. Допустим, когда мы доберемся до места, нам повезет, и мы отыщем себе Икки. Допустим, нам удастся его приманить и посадить на крючок. Что дальше? Если мы затащим его на палубу, выдержит Джин или сломается? Что, если она сделана из более прочного вещества, чем Дэвитс, который, бывало, охотился на акул с пневматическим пистолетом, заряженным ядовитыми дротиками? Что, если она поймает Икки, а Дэвитсу придется стоять рядом, точно статисту?
Или еще хуже – что, если она попросит Дэвитса о помощи, а тот так и останется стоять рядом, точно статист или кто-нибудь еще – скажем, дрожащее от страха воплощение Трусости?
Так уже было, когда я поднял его над восьмифутовым стальным горизонтом и увидел это длинное тело, что уходило все ниже и ниже, пока не скрывалось из виду, точно зеленый горный хребет… И эту голову. Маленькую для такого тулова, но все равно огромную. Толстую, морщинистую, с лишенными век рулетками, крутившими красное и черное еще до того, как мои предки решили попытать счастья на Новом Континенте. И раскачивавшуюся.
Свежие наркобаки были подсоединены. Нужно было вогнать в него еще одну дозу, быстро. Но меня охватил паралич.
Икки взревел так, словно Господь взял аккорд на органе Хаммонда…
И посмотрел на меня!
Не знаю, способны ли эти глаза видеть так, как наши. Сомневаюсь. Возможно, я был для него лишь серым пятном за черной скалой, а отраженное в плексигласе небо причиняло боль его зрачкам. Но он не сводил с меня взгляда. Быть может, змея на самом деле не парализует кролика; быть может, кролики просто трусливы от природы. Но Икки начал брыкаться, а я все не мог пошевелиться, зачарованный.
Таким, зачарованным всей этой силой, этими глазами, меня и нашли пятнадцать минут спустя, с чуть травмированными головой и плечами, так и не нажавшего кнопку «Инъекция».
И мне снятся эти глаза. Я хочу заглянуть в них еще раз, пусть даже поиски займут вечность. Я должен узнать, есть ли у меня внутри что-то, отличающее меня от кролика, что-то большее, чем выгравированные рефлексы и инстинкты, которые всегда рассыпаются одним и тем же образом, когда выпадает правильная комбинация.
Опустив глаза, я заметил, что у меня дрожит рука. Подняв взгляд, я заметил, что больше этого никто не замечает.
Я допил бурбон и выбил трубку. Было поздно, и ночные птицы не пели.
Я сидел и обстругивал деревяшку, свесив ноги с кормы; стружка, кружась, сыпалась в борозду нашего кильватерного следа. Три дня в море. Никаких событий.
– Ты!
– Я?
– Ты.
Волосы точно кончик радуги, глаза, аналога которым не найти в природе, прекрасные зубы.
– Привет.
– То, что ты делаешь, запрещено правилами безопасности, знаешь ли.
– Знаю. Я тревожился из-за этого все утро.
Изящный завиток взобрался по моему ножу, а потом улетел прочь. Он лег на пену, и его впахало под воду. Я смотрел на отражение Джин в своем ноже, находя в его искаженности тайное удовольствие.
– Ты меня приманиваешь? – спросила она наконец.
После чего я услышал ее смех и повернулся, зная, что это было сказано намеренно.
– Кто, я?
– Я с легкостью могу столкнуть тебя отсюда.
– Я заберусь обратно.
– И уже сам меня столкнешь – быть может, какой-нибудь темной ночью?
– Они все темны, мисс Лухарич. Нет, я лучше подарю тебе то, что вырезал.
Она села рядом со мной, и я не мог не заметить ямочки у нее на коленях. На ней были белые шорты и купальник, а кожа ее до сих пор сохранила чудовищно привлекательный инопланетный загар.
Мной чуть не овладело чувство вины оттого, что я спланировал всю эту сцену, но моя правая рука все еще скрывала от нее деревянное животное.
– Ладно, я клюну. Что ты для меня сделал?
– Секундочку. Он почти готов.
Я торжественно вручил ей собственноручно вырезанную деревянную фигурку осла. Я немного жалел об этом и сам себя чувствовал отчасти ослом, но должен был исполнить задуманное. Я всегда это делаю. Губы осла были раздвинуты в издевательской усмешке. Уши стояли торчком.
Она не улыбнулась и не нахмурилась. Просто стала его изучать.
– Очень хорошо, – сказала она наконец, – как и почти все, что ты делаешь, – и, вероятно, уместно.
– Дай-ка его сюда. – Я протянул ладонь.
Джин отдала мне осла, и я швырнул его в воду. Он промахнулся мимо пены и какое-то время качался на волнах, будто карликовый морской конек.
– Зачем ты это сделал?
– Плохая была шутка. Извини.
– Может быть, ты и прав. Может быть, в этот раз я прыгнула немного выше головы.
Я фыркнул.
– Так почему бы тебе не заняться чем-нибудь побезопаснее, очередной гонкой, например?
Она качнула своим кончиком радуги.
– Нет. Это должен быть Икки.
– Почему?
– А почему ты так хотел поймать одного из них, что выбросил на ветер целое состояние?
– По множеству причин, – ответил я. – Некий изгнанный из профессионального сообщества психоаналитик, проводивший тайные терапевтические сессии у себя в подвале, однажды сказал мне: «Мистер Дэвитс, вам следует укрепить свою маскулинность, поймав по одному экземпляру каждой рыбы, какая только водится на свете». Рыбы – очень древний символ мужественности, если ты не в курсе. Поэтому я взялся за эту задачу. Мне осталась только одна… А тебе зачем укреплять свою маскулинность?
– Незачем, – ответила она. – Я не хочу укреплять ничего, кроме «Лухарич Энтерпрайзес». Мой главный статистик однажды сказал: «Мисс Лухарич, продайте весь крем и пудру в Системе, и станете счастливой девушкой. И богатой вдобавок». И он был прав. Я тому доказательство. Я могу выглядеть так, как выгляжу, и делать все что угодно, и продаю бо`льшую часть губной помады и пудры в Системе, – но я должна быть способна сделать все что угодно.
– Ты выглядишь хладнокровной и эффективной, – заметил я.
– Я не чувствую себя хладнокровной, – ответила она, вставая. – Давай искупаемся.
– Позволено ли мне будет указать, что мы движемся с довольно большой скоростью?
– Если хочешь высказать очевидное – пожалуйста. Ты говорил, что сможешь вернуться на борт без чужой помощи. Передумал?
– Нет.
– Тогда добудь нам два водолазных костюма, и мы устроим гонку под «Десятью-в-квадрате». И я выиграю, – добавила она.
Я встал и посмотрел на нее сверху вниз, потому что обычно это помогает мне чувствовать свое превосходство над женщинами.
– Дочь Лира с глазами Пикассо, – проговорил я, – будет тебе гонка. Встречаемся у правой передней Ладьи через десять минут.
– Через десять минут, – согласилась она.
Десять минут это и заняло. Где-то две ушли у меня на путь от центрального купола к Ладье с дополнительным грузом. Мои сандалии раскалились, и я был рад сменить их на ласты, достигнув относительной прохлады угла.
Мы затянули ремни и поправили снаряжение. Джин переоделась в элегантный закрытый купальник зеленого цвета, заставивший меня прикрыть глаза и отвести взгляд, а потом посмотреть снова.
Я закрепил веревочную лестницу и пинком отправил ее за борт. Потом постучал в стену Ладьи.
– Да?
– Ты связался с левой задней Ладьей? – спросил я.
– У них все готово, – ответили мне. – Вся корма увешана лестницами и линями.
– Вы уверены, что хотите это сделать? – спросило обгоревшее на солнце мелкое ничтожество, которое отвечало за ее публичный имидж и прозывалось Андерсоном.
Он сидел в шезлонге рядом с Ладьей и потягивал через соломинку лимонад.
– Это может быть опасно, – заметил он проваленным ртом. (Зубы его стояли рядом, в другом стакане).
– Верно, – улыбнулась она. – Это будет опасно. Но не слишком.
– Тогда почему вы не разрешите мне сделать несколько фотографий? Мы перешлем их в Линию Жизни за час. К вечеру они уже будут в Нью-Йорке. Хорошая реклама.
– Нет, – сказала Джин и отвернулась от нас обоих.
Она подняла руки к глазам.
– Подержи-ка.
Джин передала ему коробочку, полную ее незрячих глаз, и когда она повернулась ко мне, цвет оказался памятным мне карим.
– Готов?
– Нет, – напряженно ответил я. – Послушай внимательно, Джин. Если собираешься играть в эту игру, есть несколько правил. Во-первых, – я загнул палец, – мы будем прямо под корпусом, так что нам придется стартовать на глубине и не останавливаться. Если удариться о днище, то можно пробить воздушный баллон…
Она запротестовала было, что это знает любой дурак, но я ее перебил.
– Во-вторых, – продолжил я, – света там толком нет, поэтому мы будем держаться вместе и оба возьмем фонари.
Ее влажные глаза вспыхнули.
– Я вытащила тебя из Говино без…
Она осеклась и отвернулась. Взяла в руки фонарь.
– Хорошо. Фонари. Извини.
– …И берегись винтов, – закончил я. – Как минимум на пятьдесят метров за ними будут мощные потоки.
Она утерла глаза и поправила маску.
– Ну ладно, вперед.
Мы нырнули.
По моему настоянию она спускалась первой. Поверхностный слой был приятно теплым. На глубине двух фатомов вода бодрила; на глубине пяти – была по-настоящему холодна. Опустившись до восьми, мы отпустили раскачивающуюся лестницу и стартовали. «Десять-в-квадрате» стремилась вперед, а мы плыли наперегонки в обратном направлении, с интервалами в десять секунд татуируя ее корпус желтым.
Днище оставалось там, где положено, а мы неслись, как два темносторонних спутника. Периодически я щекотал лягушачьи ласты Джин светом своего фонаря и следил за ее антенной из пузырьков. В пятиметровом опережении не было ничего страшного; я мог обогнать ее на финише, но не мог пока что позволить ей отстать.
Под нами – чернота. Беспредельная. Глубокая. Венерианский Минданао, где вечность, возможно, упокоит однажды мертвецов в городах безымянных рыб. Я отвернулся и коснулся днища усиком света; он подсказал мне, что мы одолели около четверти пути.
Я начал перебирать ногами быстрее, чтобы подстроиться под ее возросшую скорость, и сократил расстояние, которое она внезапно увеличила на пару метров. Она снова ускорилась, и я тоже. Я высветил ее своим лучом.
Джин обернулась, и он отразился от ее маски. Я так и не понял, улыбалась ли она. Скорее всего, да. Она подняла два пальца в знаке победы и на полной скорости рванула вперед.
Я должен был знать. Я должен был предчувствовать, что так и случится. Для нее это была всего лишь гонка, еще один повод для победы. К черту мины!
И я начал выкладываться по полной. Я не дрожу в воде. А если и дрожу, значения это не имеет, и я этого не замечаю. Я снова начал догонять ее.
Она оглянулась, поплыла дальше, снова оглянулась. Каждый раз, когда она оглядывалась, разрыв становился меньше, пока я не сократил его до изначальных пяти метров.
А потом она врубила реактивные ускорители.
Вот чего я боялся. Мы одолели где-то полпути, и она не должна была этого делать. Мощные потоки сжатого воздуха с легкостью могли подбросить ее вверх, к днищу, или что-нибудь разорвать, если бы она позволила своему телу изогнуться. Их используют для того, чтобы не запутаться в водорослях или бороться с сильными течениями. Я прихватил их с собой в качестве страховки от притяжения огромных мельниц на корме.
Она летела, как метеорит, и я ощутил внезапный зуд пота, стремящегося познакомиться и смешаться с бурлящей водой.
Я несся вперед, не желая использовать собственные ускорители, а она увеличивала разрыв втрое, вчетверо.
Струи иссякли, а она все еще двигалась прежним курсом. Ну хорошо, я старая наседка. Но она могла облажаться и улететь вверх.
Я вспахивал море, постепенно отвоевывая расстояние, по футу за раз. Мне уже не поймать ее и не обогнать, но я буду на веревках прежде, чем она вылезет на палубу.
Потом вращающиеся магниты начали манить ее, и она заколебалась. Притяжение было ужасно сильным, даже на таком расстоянии. Зов мясорубки.
Однажды меня поцарапал один такой, под «Дельфином», рыбацким кораблем среднего класса. Да, я был пьян, но и день тогда выдался беспокойный, и винт включили преждевременно.
К счастью, его успели выключить, а степлер для сухожилий все исправил, за исключением корабельного журнала, где упоминалось только, что я напился. И ни слова – о том, что было нерабочее время, когда я имел право делать все, что заблагорассудится.
Она урезала скорость вдвое, но все равно двигалась наискосок, к левому заднему углу.
Я и сам начал ощущать притяжение и вынужден был замедлиться. Она миновала главный винт, но, похоже, оказалась слишком далеко.
Под водой оценивать расстояние трудно, но каждая красная пульсация времени говорила мне, что я прав. Главный винт ей больше не угрожал, но меньший левый, расположенный примерно в восьмидесяти метрах от угла, был теперь не угрозой, а неизбежностью.
Она развернулась и теперь пыталась от него отплыть. Нас разделяло двадцать метров. Она не двигалась с места. Пятнадцать.
Ее начало медленно сносить назад. Я врубил свои ускорители, нацелившись на точку метрах в двух от нее и в двадцати – от лопастей.
Прямое попадание! Слава богу! Поймал, мягкий живот, свинцовая труба в плечо ПЛЫВИСОВСЕХСИЛ! маска треснута, но не пробита И ВВЕРХ!
Мы уцепились за линь, и я помню бренди.
Я сплевываю в бесконечно качающуюся колыбель, расхаживая взад и вперед. Сегодня меня снова мучат бессонница и левое плечо, так пусть на меня падает дождь – он исцеляет ревматизм. Чертовски глупо. То, что я сказал. В одеялах и дрожа. Она: «Карл, я не могу этого сказать». Я: «Тогда назовем это отплатой за ту ночь в Говино, мисс Лухарич. Ага?» Она: молчит. Я: «Бренди еще остался?» Она: «И мне тоже». Я: бульканье. Это продлилось всего три месяца. Никаких алиментов. Куча $ с обеих сторон. Не знаю, счастливы они были или нет. Винноцветное Эгейское. Отличная рыбалка. Может, ему стоило проводить больше времени на суше. А может, ей не стоило. Впрочем, она была хорошей пловчихой. Дотащила его до самого Видо, чтобы опустошить легкие. Молоды. Оба. Сильны. Оба. Чертовски богаты и избалованы. Аналогично. Корфу должен был их сблизить. Но не смог. Мне кажется, эта психическая жестокость была форелью. Он захотел отправиться в Канаду. Она: «Катись хоть в ад, если хочешь!» Он: «Присоединишься?» Она: «Нет». Но все равно присоединилась. Множество адов. Дорогих. Он упустил монстра, а может, двух. Она унаследовала парочку. Сегодня много молний. Чертовски глупо. Вежливость – гроб обманутой души. Кто это сказал?.. Кажется, какой-то чертов нео-экс… Но я ненавижу тебя, Андерсон, с твоим полным зубов стаканом и ее новыми глазами… Трубка постоянно гаснет, и я всасываю табак. Опять сплюнуть!
Семь дней в море, и радар показал Икки.
Зазвенели склянки, затопали ноги, и какой-то оптимист настроил термостат в Хопкинсе. Малверн хотел, чтобы я отсиделся, но я натянул сбрую и стал ждать развития событий. Синяк выглядел хуже, чем ощущался. Я упражнялся каждый день, и плечо работало как положено.
Он прокладывал тоннель сквозь наш курс в тысяче метров впереди и на глубине в тридцать фатомов. На поверхности ничего не показывалось.
– Мы будем за ним гнаться? – спросил возбужденный матрос.
– Только если она захочет жечь деньги вместо топлива, – пожал плечами я.
Вскоре экран радара очистился да таким и остался. Мы не теряли бдительности и не меняли курса.
Я не сказал своей нанимательнице и дюжины слов с тех пор, как мы в последний раз занимались совместным утопанием, и решил увеличить их количество.
– День добрый. – Я подошел ближе. – Что новенького?
– Он уходит на северо-северо-восток. Этого нам придется отпустить. Еще несколько дней, и мы сможем позволить себе погоню. Но не сейчас.
Атласная кожа…
Я кивнул.
– Кто знает, куда он направляется.
– Как твое плечо?
– Нормально. А ты как?
Дочь Лира…
– Хорошо. Кстати, тебе светит неплохой бонус.
Глаза погибели!
– Не стоит благодарности, – сказал я ей в спину.
Позже в тот же день, и весьма уместно, раскололась гроза. (Я предпочитаю говорить «раскололась», а не «разразилась». Это дает более точное представление о поведении тропических гроз на Венере и экономит кучу слов.) Помните ту чернильницу, что я упоминал раньше? Теперь ухватите ее указательным и большим пальцами и шандарахните по ней молотком. Только осторожнее! Не забрызгайтесь и не порежьтесь…
Сухость, и сразу сырость. В небе – миллион ярких трещин от удара молотком. И грохот разбивающегося стекла.
– Все вниз? – предложили динамики уже разбегающемуся экипажу.
Где был я? А чьим голосом, по-вашему, говорили динамики?
Все непривязанное отправилось за борт, когда вода встала на дыбы, но к тому времени непривязанных людей уже не было. Бегунок отправился под палубу. Следом за ним спустили свои домишки большие лифты.
Я с воплем ринулся к ближайшей Ладье, едва заметив первые отблески всесожжения. Там я включил динамики и провел полминуты за муштрой команды бегунов.
«Мелкие травмы есть, – сообщил мне по радио Майк, – но ничего серьезного».
А вот я остался в одиночестве до окончания грозы. Из Ладьи никуда не денешься; она слишком близко к краю, чтобы из нее можно было спуститься вниз, ведь под ней выдвижная плоскость.
Так что я снял кислородные баллоны, которые таскал на себе последние несколько часов, скрестил на столе ласты и откинулся на спинку кресла, созерцая ураган. Наверху было так же черно, как и внизу, а мы очутились посередине, слегка освещенные благодаря этой огромной блестящей равнине. Вода падала не струями – она сливалась в единую массу и обрушивалась сверху.
Ладьи были вполне безопасными – они могли бы терпеть такую непогоду сколько угодно – вот только их расположение делало круче дугу взлета и падения, когда «Десять-в-квадрате» подражала креслу-качалке особенно нервной бабули. Я пристегнулся ремнями от своего снаряжения к прикрученному к полу креслу и скостил несколько лет чистилища душе того неизвестного, который оставил в ящике стола пачку сигарет.
Я смотрел, как вода складывается в типи, и горы, и руки, и деревья, пока мне не начали мерещиться лица и люди. Тогда я вызвал Майка.
– Что поделываешь там, внизу?
– Думаю, что ты поделываешь там, наверху, – ответил он. – Как оно?
– Ты ведь со Среднего запада, верно?
– Ага.
– Бывают у вас сильные грозы?
– Иногда.
– Попробуй вспомнить самую жуткую, в какую ты попадал. Счетная линейка неподалеку есть?
– Прямо под рукой.
– Тогда прими ту грозу за единицу, представь, что за ней следует пара нулей, и умножай до упора.
– Не могу представить нули.
– Тогда оставь исходное множимое – это все, что ты можешь сделать.
– Так что ты там поделываешь?
– Я пристегнулся к креслу. И прямо сейчас смотрю, как вещи катаются по полу.
Я вновь поднял глаза и выглянул наружу. И увидел, что в лесу одна тень темнее других.
– Ты молишься или ругаешься?
– Будь я проклят, если знаю. Но если бы я был в Бегунке… ах, если бы я был в Бегунке!
– Он здесь?
Я кивнул, позабыв, что Майк меня не видит.
Большой, каким я его и помнил. Он вынырнул всего на несколько мгновений, чтобы оглядеться. «Нет на земле подобного ему, он сотворен бесстрашным». Я выронил сигарету. Все было так же, как и в прошлый раз. Паралич и нерожденный крик.
– Карл, у тебя все нормально?
Он снова посмотрел на меня. Или мне это показалось. Быть может, эта бездумная тварь полтысячелетия ждала шанса поломать жизнь представителю самого высокоразвитого вида в бизнесе…
– Ты в порядке?
…А может, эта жизнь уже была поломана задолго до их знакомства, и их встреча была лишь встречей зверей, когда сильнейший отталкивает в сторону слабейшего телом и душой…
– Карл, черт побери! Скажи что-нибудь!
Он снова показался над водой, на этот раз ближе. Случалось ли вам видеть воронку торнадо? Она выглядит как нечто живое, двигаясь во мраке. Ничто не имеет права быть таким большим, таким сильным, и двигаться. Тошнотворное ощущение.
– Пожалуйста, ответь.
Он скрылся и в тот день больше не возвращался. Я наконец-то бросил в сторону Майка парочку острот, но следующую сигарету не выпускал из правой руки.
Следующие семьдесят или восемьдесят тысяч волн разбились о наши борта с монотонной однообразностью. Те пять дней, за которые это произошло, тоже были неотличимы. Однако утром тринадцатого дня в море удача начала поворачиваться к нам лицом. Склянки разбили нашу пропитанную кофе летаргию на мелкие осколки, и мы вылетели c камбуза, не дослушав, возможно, лучшую в жизни Майка шуточку.
– За кормой! – прокричал кто-то. – Пятьсот метров!
Я разделся до плавок и начал застегивать пряжки. Мое снаряжение всегда на расстоянии вытянутой руки.
Я зашлепал по палубе, препоясывая себя сдутой колебалкой.
– Пятьсот метров, двадцать фатомов! – прогремели динамики.
Большой люк распахнулся, и Бегунок встал во весь рост, с миледи за пультом. Он прогрохотал мимо меня и примагнитился впереди. Его единственная рука поднялась и вытянулась.
Когда я поравнялся с Бегунком, динамики сообщили:
– Четыреста восемьдесят, двадцать!
– Статус «красный»!
Чпокнуло, как будто открыли бутылку шампанского, и леска дугой взметнулась над водами.
– Четыреста восемьдесят, двадцать, – повторили Малверн и помехи. – Наживочнику приготовиться!
Я приладил маску и быстро спустился вдоль борта. Потом – тепло, потом – прохлада, потом – прочь.
Зелень, простор, вниз. Быстро. Здесь мы с колебалкой равны. Если что-нибудь большое решит, что наживочник выглядит вкуснее того, что держит в руках, тогда ирония окрасит и его звание, и воду вокруг.
Я увидел опускающиеся тросы и начал погружаться следом за ними. Зелень, темная зелень, чернота. Заброс был далекий, слишком далекий. Мне никогда раньше не приходилось опускаться за леской так глубоко. Мне не хотелось включать фонарь.
Но пришлось.
Плохо! Спуск предстоял еще долгий. Я стиснул зубы и запихнул свое воображение в смирительную рубашку.
Наконец леска закончилась.
Я обхватил ее одной рукой и отвязал колебалку. Закрепил ее, работая как можно быстрее, и подключил маленькие изолированные контакты, из-за которых ее и нельзя спускать вместе с леской. Икки может их сломать, но к тому времени это уже не будет иметь значения.
Подключив своего механического угря, я выдернул затычки его сегментов и стал смотреть, как он растет. Эта операция заняла полторы минуты, и за это время меня утянуло еще глубже. Я был близко – слишком близко – к тому месту, где никогда не хотел очутиться.
Прежде мне не хотелось включать фонарь, а теперь я неожиданно испугался его выключать. Меня охватила паника, и я стиснул трос обеими руками. Колебалка розовато засветилась. Она начала извиваться. Она была в два раза больше меня и, несомненно, в два раза привлекательнее для пожирателей розовых колебалок. Я повторял это, пока не поверил, а потом выключил фонарь и поплыл вверх.
В случае столкновения с неким гигантом со стальной шкурой, моему сердцу было приказано немедленно перестать биться и отпустить меня – метаться вечно вдоль берега Ахерона, бессвязно бормоча.
Я без всяких бессвязных бормотаний достиг зеленой воды и сбежал обратно в гнездо.
Как только меня затащили на борт, я сделал из своей маски ожерелье, прикрыл глаза рукой и стал высматривать поверхностную турбулентность. Первым моим вопросом, разумеется, стал: «Где он?»
– Нигде, – ответил кто-то из матросов, – мы потеряли его сразу, как ты спустился. Радар его теперь не ловит. Нырнул, похоже.
– Какая жалость.
Колебалка осталась внизу, наслаждаться купанием. Моя работа пока что была закончена, и я направился подогреть себе кофе с ромом.
За спиной – шепот:
– А ты бы смог после этого так смеяться?
Проницательный Ответ:
– Зависит от того, над чем он смеется.
Продолжая хихикать, я прошел к центральному куполу с двумя кружками.
– Все еще ни следа?
Майк кивнул. Когда я ставил кружки, его большие руки тряслись, а мои были тверды, как у хирурга.
Он подскочил, когда я сбросил баллоны и огляделся в поисках скамьи.
– Не капай водой на эту панель! Хочешь покончить с собой и пережечь дорогие пробки?
Я вытерся полотенцем и уселся наблюдать за пустым глазом на стене. Я счастливо зевал; плечо мое было как новенькое.
Маленькой коробочке, через которую говорят люди, захотелось высказаться, так что Майк щелкнул рычажком и дал ей на это добро.
– Карл там, мистер Дэбис?
– Да, мэм.
– Тогда дайте мне с ним поговорить.
Майк махнул рукой, и я пересел.
– Говори, – сказал я.
– Ты в порядке?
– Да, спасибо. А не должен быть?
– Это был долгий заплыв. Я… наверное, я перестаралась с забросом.
– Я-то доволен, – сказал я. – Больше тройной оплаты. Этот пункт про работы повышенной опасности приносит мне неплохой доход.
– В следующий раз буду осторожнее, – извинилась она. – Наверное, я была слишком нетерпелива. Прости… – С предложением что-то случилось, и она его оборвала, оставив меня с полумешком припасенных ответов.
Я вытащил у Майка из-за уха сигарету и прикурил ее от той, что лежала в пепельнице.
– Карл, она пыталась примириться, – сказал он, отвернувшись и разглядывая панели.
– Знаю, – ответил я. – А я – нет.
– Ну да, она жутко симпатичная, приятная. Упрямая и все такое. Но что она тебе сделала?
– В последнее время? – уточнил я.
Он посмотрел на меня, а потом уронил взгляд на чашку.
– Я знаю, что это не мое де… – начал он.
– Сливок и сахара?
В тот день Икки не вернулся, и в ту ночь тоже. Мы поймали трансляцию диксиленда из Линии Жизни и позволили ондатре бродить, а Джин велела принести ей обед в Бегунок. Позднее для нее там собрали койку. Когда в эфире заиграл «Блюз глубокой воды», я перенаправил его по внутренней связи и стал ждать, пока она вызовет нас и обругает. Но она этого не сделала, и я решил, что она уснула.
Потом я увлек Майка шахматной партией, которая затянулась до рассвета. Разговоры ограничились несколькими «шахами», одним «матом» и одним «чертом». Поскольку Майк не умеет проигрывать, дальнейшим беседам это тоже помешало, что меня вполне устроило. Я позавтракал стейком с жареной картошкой и отправился спать.
Десять часов спустя меня растолкали, и я приподнялся на локте, отказываясь разлеплять глаза.
– Штотакоэ?
– Простите, что разбудил, – сказал один из младших матросов, – но мисс Лухарич велела вам отсоединить колебалку, чтобы мы могли плыть дальше.
Я протер один глаз кулаком, все еще решая, стоит ли отнестись к этому с юмором.
– Поднимите ее к борту. Кто угодно может ее отсоединить.
– Она уже у борта, сэр. Но мисс Лухарич сказала, что это прописано в вашем контракте, а мы должны делать все как положено.
– Как осмотрительно с ее стороны. Уверен, мой профсоюз оценит ее памятливость.
– Э-э, а еще она велела передать, чтобы вы переодели плавки, причесались, и побрились тоже. Мистер Андерсон будет вести съемку.
– Ладно. Беги; передай ей, что я скоро приду, – и спроси, не одолжит ли она мне лак для педикюра.
Не буду утруждать вас деталями. Вся процедура заняла три минуты, и я сыграл ее как положено, даже извинился, когда, поскользнувшись, влепил колебалку в белый тропический костюм Андерсона. Он улыбнулся и отряхнулся; она улыбнулась, хотя «Лухарич Комплектаколор» не сумел полностью скрыть темные круги у нее под глазами; и я улыбнулся и помахал всем нашим фанатам из страны видео. Помните, миссис Вселенная, вы тоже можете выглядеть в точности как охотница на монстров. Просто воспользуйтесь кремом для лица от «Лухарич».
Я спустился вниз и соорудил себе сэндвич с тунцом и майонезом.
Два дня, точно айсберги – мрачные, пустые, полурастаявшие, совершенно холодные, почти целиком скрытые от глаз и определенно угрожающие душевному покою – проплыли мимо, и мы с радостью оставили их позади. Я испытал кое-какие из старых угрызений совести и увидел несколько тревожных снов. Потом я связался с Линией Жизни и проверил свой банковский счет.
– Собираешься за покупками? – спросил Майк, который устраивал мне звонок.
– Собираюсь домой, – ответил я.
– А?
– После этой рыбалки я выхожу из наживочного бизнеса, Майк. К дьяволу Икки! К дьяволу Венеру и «Лухарич Энтерпрайзес»! И тебя тоже к дьяволу!
Брови – вверх.
– Ты чего это вдруг?
– Я год ждал этой работенки. А теперь, оказавшись здесь, решил, что от нее воняет.
– Ты знал, на что идешь, когда на нее подписывался. Работая на продавцов крема, ты продаешь крем, чем бы ты ни занимался.
– О, меня не это гложет. Признаю, коммерческий ракурс меня раздражает, но «Десять-в-квадрате» всегда была рекламной площадкой, с самого первого своего плавания.
– А что тогда?
– Пять или шесть вещей, сложившихся воедино. Главным образом – то, что мне уже все равно. Когда-то поймать эту рыбеху было для меня важнее всего на свете, а теперь – нет. Я разорился на том, что начиналось как забава, и возжелал крови за то, чего мне это стоило. Теперь я понимаю, что, возможно, так мне было и надо. Я начинаю жалеть Икки.
– И он тебе больше не нужен?
– Я приму его, если он сдастся мирно, но не желаю рисковать своей головой, заставляя его заползти в Хопкинса.
– Я склонен полагать, что это одна из тех других четырех или пяти вещей, которые ты сложил воедино.
– Таких, как?..
Он изучал потолок.
Я зарычал.
– Ладно, но я ничего не скажу, чтобы ты не сидел довольный, что догадался.
Он, ухмыляясь:
– Она так прихорашивается не только для Икки.
– Плохо, плохо. – Я покачал головой. – Мы оба по натуре – камеры деления. Нельзя присобачить к ракете сопла с обоих концов и ждать, что она куда-то полетит, – только расплющишь то, что посередине.
– Так оно было раньше. Не мое дело, конечно…
– Повтори это еще раз – и повторишь это без зубов.
– Когда угодно, здоровяк, – он поднял взгляд, – где угодно.
– Ну так давай. Повтори!
– Ей плевать на эту чертову ящерицу, она прилетела, чтобы вытащить тебя туда, где твое место. В этом плавании наживочник – не ты.
– Пять лет – слишком долгий срок.
– Есть, должно быть, под твоей потасканной шкурой что-то такое, что вызывает симпатию, – пробормотал он, – иначе я не вел бы таких разговоров. Может, ты напоминаешь нам, людям, о какой-нибудь реально уродливой псине, которую мы жалели в детстве. Как бы то ни было, кое-кто хочет взять тебя домой и вырастить – и что-то там еще про нищих, которым меню не полагается.
– Приятель, – я хохотнул, – знаешь ли ты, что я сделаю, когда мы вернемся в Линию Жизни?
– Догадываюсь.
– Ошибаешься. Я рвану на Марс, а потом вернусь домой первым классом. Венерианское положение о банкротстве не затрагивает марсианские трасты, а у меня до сих пор есть заначка, спрятанная там, куда не добраться ни моли, ни коррупции. Я куплю себе здоровенный старый особняк у Залива, а ты, если тебе когда-нибудь понадобится работа, сможешь открывать для меня бутылки.
– Ты трус и дезертир, – прокомментировал он.
– Пускай, – признал я, – но я и о ней тоже думаю.
– Я слышал истории о вас обоих, – сказал он. – Ну да, ты мерзавец и раздолбай, а она – стерва. Это в наше время называется совместимостью. Давай, наживочник, попробуй удержать свой улов.
Я отвернулся.
– Нужна будет работенка – обращайся.
Я тихо прикрыл за собой дверь и оставил его сидеть и ждать, когда она захлопнется.
День чудовища начался, как любой другой. Через два дня после моего постыдного бегства из пустых вод я вновь спустился на глубину с наживкой. Радар ничего не показывал. Это была просто подготовка к очередной рутинной попытке.
– Доброе утро! – проорал я снаружи Бегунка и получил изнутри ответ, прежде чем нырнуть. Я обдумал слова Майка – без шума, без ярости – и, хоть и не одобрял их посыла или значения, все равно решил вести себя вежливо.
Итак – вниз, вглубь и прочь. Я отплыл следом за прилично заброшенной леской где-то на двести девяносто метров. Слева от меня горели черным змеящиеся тросы, и я последовал за их извивами из желто-зеленых вод во тьму. Мокрая ночь лежала беззвучно, и я прокладывал сквозь нее кривой путь, точно хмельная комета с хвостом впереди.
Я поймал леску, скользкую и гладкую, и начал наживлять. И тут меня обдала ледяная волна, от щиколоток до головы. Сквозняк, точно кто-то отворил подо мной огромную дверь. А меня даже вглубь утягивало не так уж быстро.
А это могло означать, что нечто движется вверх – нечто огромное, вытесняющее массу воды. Мне все еще не приходило в голову, что это может быть Икки. Какое-нибудь странное течение, но не Икки. Ха!
Я закончил подсоединять контакты и выдернул первую затычку, когда подо мной вырос большой скалистый черный остров…
Я резко опустил луч фонаря. Пасть была распахнута.
Я был кроликом.
Волны страха смерти катились сверху вниз. Мой желудок коллапсировал. Голова закружилась.
Оставалось одно. Только одно. И я наконец сумел это сделать. Я выдернул остальные затычки.
К этому моменту я уже мог пересчитать чешуйчатые бугорки, окаймлявшие его глаза.
Колебалка выросла, зарозовела светом… заколебалась!
Теперь фонарь. Я должен был его выключить, оставив перед Икки только наживку.
Один взгляд назад перед тем, как врубить ускорители.
Он был так близко, что свет колебалки отражался от его зубов, отражался в его глазах.
Четыре метра – и я поцеловал его блестящие челюсти двумя струями воздуха, взлетая ввысь. Теперь я не знал, преследует он меня или остановился. Я начал терять сознание, ожидая, что меня вот-вот сожрут.
Струи иссякли, и я слабо затрепыхался.
Слишком быстро – я ощутил назревающую судорогу. Включи на секунду фонарь, взмолился кролик. Всего на секунду, чтобы узнать…
Или покончить с жизнью, – ответил я. Нет, кролик, мы не мечемся перед охотниками. Останемся в темноте.
Наконец-то из зеленой воды – в желто-зеленую, а потом – на поверхность.
Я изо всех сил погреб к «Десяти-в-квадрате». Волны от раздавшегося позади взрыва подталкивали меня вперед. Мир сомкнулся вокруг, а вдалеке прокричали:
– Он жив!
Огромная тень и ударная волна. Леска тоже была жива. Страна счастливой рыбалки. Возможно, я сделал что-то не так…
Где-то сжалась Ладонь. Что есть наживка?
Несколько миллионов лет. Я помню, как начал свой путь одноклеточным организмом и мучительно превращался сначала в амфибию, а потом в воздуходыщащее создание. Откуда-то сверху, из крон, донесся голос:
– Он приходит в себя.
Я эволюционировал обратно в хомосапиенса, а затем в похмельного хомосапиенса.
– Не пытайся встать.
– Мы его поймали? – невнятно пробубнил я.
– Он еще сопротивляется, но уже на крючке. Мы думали, он тебя слопал для разминки.
– Я тоже.
– Подыши-ка вот этим и заткнись.
Воронка на лице. Хорошо. Поднимем же чаши и выпьем…
– Он был ужасно глубоко. За пределами досягаемости радара. Мы не заметили его, пока он не рванул наверх. А тогда уже было поздно.
Я начал зевать.
– Сейчас мы занесем тебя внутрь.
Я кое-как извлек нож из чехла на лодыжке.
– Попробуй – и лишишься пальца.
– Тебе нужен отдых.
– Тогда притащите еще пару одеял. Я остаюсь.
Я откинулся на спину и закрыл глаза.
Меня трясли. Мрак и холод. Прожекторы истекали желтым на палубу. Я лежал на импровизированной койке, припертой к центральному куполу. Даже закутанного в шерсть, меня трясло.
– Одиннадцать часов прошло. Ты сейчас ничего не разглядишь.
Я ощутил привкус крови.
– Выпей.
Вода. У меня было замечание, но я не смог его выговорить.
– Не спрашивай, как я себя чувствую, – прохрипел я. – Я знаю, что положено говорить дальше, но не спрашивай. Ладно?
– Ладно. Хочешь спуститься?
– Нет. Просто принеси мне куртку.
– Вот она.
– Что он делает?
– Ничего. Он глубоко, он под кайфом, но он не всплывает.
– Как давно он показывался в последний раз?
– Часа два прошло.
– Джин?
– Никого не пускает в Бегунок. Послушай, Майк говорит, чтобы ты зашел внутрь. Он у тебя за спиной, в куполе.
Я сел и обернулся. Майк смотрел на меня. Он махнул рукой; я махнул в ответ.
Я свесил ноги с койки и пару раз глубоко вздохнул. Боль в животе. Я встал и доковылял до купола.
– Как животик? – поинтересовался Майк.
Я взглянул на радар. Икки не видно. Слишком глубоко.
– Выпить найдется?
– Ага, кофе.
– Не кофе.
– Ты нездоров. А кофе – единственное, что тут дозволяется.
– Кофе – это коричневая бурда, которая обжигает желудок. У тебя заначка в нижнем ящике.
– Кружек нет. Тебе придется обойтись стаканом.
– Беда.
Он налил.
– У тебя хорошо получается. Тренируешься для той работенки?
– Какой еще работенки?
– Которую я тебе предложил…
Пятно на радаре!
– Поднимается, мэм! Поднимается! – завопил он в микрофон.
– Спасибо, Майк. У меня все под контролем, – протрещала она.
– Джин!
– Заткнись! Она занята!
– Это Карл?
– Ага, – ответил я. – Потом поговорим, – и обрубил связь.
Зачем я это сделал?
– Зачем ты это сделал?
Я не знал.
– Я не знаю.
Чертово эхо! Я встал и вышел наружу.
Ничего. Ничего.
Что-то?
«Десять-в-квадрате» качнулась! Должно быть, он развернулся, когда увидел ее дно, и снова направился вниз. По левую руку от меня – белая вода, бурлящая. Бесконечная спагеттина троса с горячим ревом уходила в чрево глубины.
Я немного постоял, потом развернулся и снова зашел внутрь.
Два часа тошноты. Четыре, теперь получше.
– Дурь пронимает его.
– Ага.
– А что насчет мисс Лухарич?
– А что насчет нее?
– Она, должно быть, полумертвая от усталости.
– Наверное.
– И что ты будешь с этим делать?
– Она подписала контракт. Она знала, что может случиться. Оно случилось.
– Я думаю, что ты можешь его вытянуть.
– Я тоже.
– И она тоже.
– Тогда пусть попросит.
Икки летаргически дрейфовал на глубине тридцати фатомов.
Я снова вышел прогуляться и чисто случайно прошел мимо Бегунка. Она на меня не смотрела.
– Карл, зайди сюда!
Глаза Пикассо, вот оно что, и заговор с целью заставить меня Бегать.
– Это приказ?
– Да… Нет! Пожалуйста.
Я вбежал внутрь и взглянул на экран. Икки поднимался.
– Толкать или тянуть?
Я врезал по кнопке «Подъем», и Икки поддался, как котенок.
– Теперь решай сама.
Он заартачился на глубине десяти фатомов.
– Повываживать его?
– Нет!
Она потащила его вверх – пять фатомов, четыре…
На двух она выдвинула плоскости, и они поймали его. Затем – грейфуны.
Крики снаружи, и жар зажигающихся ламп.
Экипаж увидел Икки.
Тот начал бороться. Джин не ослабила тросы, подняла грейфуны…
Вверх.
Еще два фута, и грейфуны запульсировали.
Крики и быстрый топот.
Огромный бобовый стебель на ветру – его шея, раскачивающаяся. Зеленые холмы его плеч росли.
– Он огромный, Карл! – воскликнула она.
А он рос и рос, и росло его беспокойство.
– Давай!
Он взглянул вниз.
Он взглянул вниз, как могло взирать вниз божество наших древнейших предков. Страх, стыд и издевательский смех зазвенели в моей голове. И в ее голове тоже?
– Давай!
Она подняла взгляд на нарождающееся землетрясение.
– Не могу!
Это должно было оказаться так чертовски просто в этот раз – теперь, когда кролик умер. Я протянул руку.
Я замер.
– Нажми сама!
– Не могу. Нажми ты. Вытяни его, Карл!
– Нет. Если это сделаю я, ты до скончания дней будешь гадать, смогла бы сделать это сама или нет. Ты растратишь свою душу, выясняя это. Я знаю, что так и будет, потому что мы похожи, а я это сделал. Узнай сейчас!
Она продолжала таращиться.
Я ухватил ее за плечи.
– Представь на его месте меня, – предложил я. – Я – зеленый морской змей, ненавистная, чудовищная тварь, и я хочу тебя уничтожить. Я не отвечаю ни перед кем. Жми «Инъекцию».
Ее рука двинулась к кнопке, отдернулась назад.
– Давай!
Она нажала на кнопку.
Я осторожно опустил ее бесчувственное тело на пол и разобрался с Икки.
Прошло не меньше семи часов, прежде чем меня разбудил непрерывный шум пережевывающих море винтов «Десяти-в-квадрате».
– Ты болен, – сообщил мне Майк.
– Как Джин?
– Она тоже.
– Где зверь?
– Здесь.
– Хорошо. – Я перекатился на другой бок. – …На этот раз он не ушел.
Так это и случилось. Никто не рождается наживочником – мне так кажется, – но кольца Сатурна поют эпиталаму свадебному дару морского чудовища.
Повесть была написана в январе 1963 г., как следует из переписки с Гилом Ламоном [52]. Желязны прекрасно сознавал, что Марс и Венера из космических опер лишились правдоподобия из-за потока информации с ранних космических зондов, но ему хотелось написать историю в таком антураже, прежде чем он выйдет из моды. «У меня была сентиментальная привязанность к такого рода рассказам, и в то время, когда я написал “Розу для Екклесиаста” в конце 1961 года, я решил сделать то, чего мне давно хотелось, – я должен был сделать это именно тогда, потому что наши познания о Солнечной системе изменились так стремительно <…> и того Марса, о котором писал Эдгар Райс Берроуз, или Ли Брэкетт, [или Рэй Брэдбери], или Эдмонд Гамильтон во множестве своих рассказов, того Марса или той Венеры – огромной, покрытой водой планеты с океанами, что кишат доисторическими созданиями, – попросту больше не существовало» [53],[54].
«Я сообразил, что другого времени для написания таких историй уже не будет. Если я хотел это сделать, я должен был сделать это немедленно. Поэтому я написал “Розу для Екклесиаста”, действие которой разворачивалось на старомодном Марсе с красными пустынями и пригодной для дыхания атмосферой. Она была этаким композитом всех моих чувств. Очень быстро я решил сделать такую же повесть о Венере и написал “Двери лица его, пламенники пасти его”. На этом все. Я больше не мог писать такие истории. Но они обе были своего рода моей данью уважения только что завершившемуся этапу истории жанра и выражали мои чувства к нему. Так что на самом деле я его не высмеивал» [55]. «Обе эти повести были в каком-то смысле упражнениями в ностальгии по той ранней научной фантастике, которую я читал» [56].
Желязны добавлял относительно этих двух повестей: «Это был, взглянем правде в глаза, байронический жест, но я считал себя в первую очередь писателем, а потом уже писателем-фантастом, к тому же, как я уже упоминал, я сентиментален» [57].
Некий писатель однажды сказал Желязны, что пользуется справочником «Желтые страницы» в качестве источника вдохновения; эта идея приглянулась ему, и он «спроецировал на полвека в будущее первые полдесятка пунктов, на которых его открыл, спрашивая себя, как будет вестись этот бизнес через пятьдесят лет… пытаясь угадать, каким будет общество… пробуя вариации на тему “что, если?” – например, что, если некоторые из клиентов (или работников) будут не людьми… Я пытался переместить этот бизнес на другую планету, испытать его в более странной обстановке. Моя повесть “Двери лица его, пламенники пасти его” на самом деле кое-чем обязана рекламе рыболовного магазина» [58].
Хотя многие читатели встретили эту повесть с энтузиазмом, некоторые критики отмахнулись от нее, как от простого научно-фантастического пересказа мелвилловского «Моби Дика», – это сравнение не работает в нескольких значительных отношениях, включая то, что Ахав так и не поймал кита, которым был одержим, а погиб в попытке сделать это, и из его экипажа уцелел только Измаил. «Двери лица его, пламенники пасти его» – это история о приключениях, искуплении и примирении, а также самоанализе, рассказанная убедительно реализованным персонажем в декорациях, реализованных столь же убедительно, несмотря на то что к моменту публикации они не могли быть ничем иным, кроме фантазии.
Название позаимствовано из сорок первой главы «Книги Иова», где описывается чудовищное морское создание, известное как Левиафан: «Кто может отворить двери лица его? круг зубов его – ужас; крепкие щиты его – великолепие; они скреплены как бы твердою печатью; один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними; один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются. От его чихания показывается свет; глаза у него как ресницы зари; из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры». Согласно Роберту Силвербергу, «Все мы наживка» – это отсылка к французскому фильму 1952 года «Все мы убийцы», истории нескольких заключенных, которых одного за другим уводят, чтобы казнить. Еще одна трактовка заключается в том, что Желязны имел в виду роман Эмиля Золя La Bête humaine (1890). Это действительно французский роман, и название его созвучно английским словам «the bait human» или «the human bait» («человек-наживка»). Однако в переводе оно на самом деле означает «Человек-зверь». Герой романа одержим наследственной манией к убийству женщин и в конечном итоге убивает свою жену.
Недавно обнаруженное письмо Желязны его давнему другу Карлу Йоуку доказало, что обе эти теории неверны. «У меня просто имеется пунктик насчет писателей-экзистенциалистов, и я люблю над ними потешаться. Так что… Французский роман про наживку – это выдумка» [59]. Нео-экзы – сокращение от «неоэкзистенциалисты», такая же отсылка к экзистенциализму, как и название «Все мы наживка».
В хиромантии Венериным холмом или бугром называют большую область ладони, которая граничит с большим пальцем и очерчена линией жизни; считается, что она демонстрирует присущие человеку страстность и любовь к жизни. Рассказчик сравнивает географию венерианского континента Ладонь, увиденного при посадке, с собственной рукой. Гемиплегия – паралич половины тела после инсульта (повреждения ткани мозга из-за тромба или кровотечения): Дэвитс хромает из-за частичной гемиплегии – последствия инсульта, пережитого во время столкновения с Икки. «Ллойд» – это «Лондонский Ллойд», объединение страховщиков-андеррайтеров, изначально организованное в 1688 году с целью страхования, классификации, регистрации и сертификации морских судов.
Гарпун – метательное оружие для охоты на крупных морских животных, а грейфер – захватное приспособление для грузоподъемных кранов. Серафим – ангел высшего из девяти ангельских чинов. Бездна, написанная с заглавной буквы, означает ад или первобытный хаос, предшествовавший Сотворению мира. Де-факто означает «фактически», а не в теории или по закону. «Сквозь коричневое стекло, гадательно» – отсылка к фразе «теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно» из новозаветного Первого послания к Коринфянам (13:12); смысл цитаты заключается в том, что человеческое восприятие реальности несовершенно. Дочь Лира – отсылка к ирландскому мифу о детях Лира и конкретно о его прекрасной дочери Фионуле, которую прокляла и превратила в лебедя мачеха. Сам Лир или Лер – это бог моря в ирландской мифологии, фигурирующий также в рассказе Желязны «Кони Лира». Фраза «Дочь Лира с глазами Пикассо» – цитата из второй части «Кантос» Эзры Паунда, в которой он описывает нерпу: «Нерпа играет в кольцах белопенных у влажноприбойной скалы//Атласная кожа, Лера дочь//а глаза Пикассо//В черном капоре меха, гибкая дочь Океана» [60].
«Передала ему коробочку, полную ее незрячих глаз» означает, что Джин Лухарич сняла свои цветные контактные линзы. Залив Говино (Гувия) расположен на острове Корфу; Джин говорит о том случае, когда она не дала Карлтону Дэвитсу утонуть. Минданао, или Филиппинский желоб – крупная глубоководная впадина к востоку от Филиппинских островов; ее протяженность – приблизительно 1300 километров, максимальная глубина – 10 540 метров. «Атласная кожа… дочь Лира… глаза…» – вновь цитата из «Кантос», но на этот раз Пикассо заменен погибелью. Видо и Корфу – греческие острова. «Нет на земле подобного ему, он сотворен бесстрашным» – еще одна цитата из описания Левиафана в Книге Иова. Ахерон – в древнегреческой мифологии одна из рек Аида, через которую Харон перевозит души умерших. «Метаться вечно вдоль берега Ахерона» – образ в духе поэзии Сафо, встречающийся также в стихотворении, которое цитирует Конрад в «…И зовите меня Конрад» / «Этот бессмертный». Диксиленд – новоорлеанская разновидность джаза, для которой характерны стремительный двухударный ритм и сольные импровизации. «Блюз глубокой воды» (Deep Water Blues) исполняли Луи Армстронг и ансамбль Dukes of Dixieland. «Без шума, без ярости» – отсылка к роману Уильяма Фолкнера «Шум и ярость», в котором, как и в этой повести, используется техника «потока сознания». Изначальная цитата взята из шекспировского «Макбета» – «История, что рассказал дурак,//Наполненная яростью и шумом,//Которая не значит ничего» [61] – и представляет собой самоиронию рассказчика, считающего себя дураком, а собственную историю – бессмысленной. Эпиталама – свадебная песнь, или ода в честь жениха и невесты; использование этого слова намекает, что Карлтон и Джин могут вновь стать парой. «Свадебный дар морского чудовища» – загадочная формулировка, о которой ведутся споры среди исследователей творчества Желязны. В одном предложении с эпиталамой использованное им слово «dower» («дар» или «наследство») может означать «приданое» – свадебный подарок или имущество, достающееся мужу вместе с женой. На первый взгляд может показаться, что, говоря о «свадебном даре морского чудовища», Желязны имеет в виду, что чудовище приносит дар; однако с большой вероятностью здесь использована устаревшая формулировка, означающая, что морское чудовище само является даром. Эта последняя интерпретация намекает, что Карл и Джин поженятся, а морское чудовище служит для них свадебным подарком.
Финальные предложения повести также созвучны описанию спасения Персеем прекрасной Андромеды от морского чудовища в «Метаморфозах» Овидия, из чего следует, что Карл – это Персей, а Джин – Андромеда. В тексте «Метаморфоз» мы можем найти в близком соседстве следующие строки: «То брачный ли дар за спасение девы?» и «Чудище бездны морской, что нежданно из волн приходило» [62].
«К черту мины!» – высказывание, приписываемое американскому адмиралу Дэвиду Фаррагуту, который, по легенде, во время битвы в заливе Мобил в ответ на предупреждение о минах скомандовал: «К черту мины! Полный вперед!»; благодаря его прорыву федералисты победили в сражении. Типи – переносное жилище кочевых индейцев Великих равнин, отличающееся конической формой; его часто путают с вигвамом. «Позволили ондатре бродить» – отсылка к названию джазовой композиции «Muskrat Ramble» («Ондатра бродит»), известной в том числе в исполнении Луи Армстронга. Страна счастливой рыбалки – переиначенное выражение «Страна счастливой охоты», якобы характеризующее представление индейцев о посмертии; было введено в обиход (и, возможно, придумано) Джеймсом Фенимором Купером, впервые употребившим его в своем романе «Пионеры».