Рабочее название – «Клементович и комиссар».Fantastic, январь 1963 г.
Бабаков остановил машину на обочине козьей тропки, которая в этой деревне называлась улицей. Древние дома кренились под опасными углами. Крестьяне стояли у дороги, точно деревянные столбы.
– Эй! – Бабаков высунулся из окна и обратился к крестьянину в ворсистых штанах. – Я направляюсь в Спленобу. Есть ли по дороге место, где я смогу заночевать?
Крестьянин даже не шелохнулся. Его лицо оставалось пустым. Он ничего не ответил.
Бабаков вышел из машины и пересек улицу. Он повторил вопрос на сербохорватском.
Крестьянин посмотрел на него. Наконец его губы шевельнулись:
– Нет.
Бабаков скользнул ладонью по седеющим волосам. Дернул губами.
– Мне нужно ехать дальше, чтобы успеть в Спленобу завтра, а я не могу провести за рулем всю ночь. Я нездоров.
Он огляделся и неодобрительно шмыгнул, вытирая влажные ладони о штанины.
– Неужели до самой Спленобы нет никакого жилья? Я не могу остаться здесь.
– Нет, – повторил крестьянин.
Бабаков залез в карман своей мешковатой куртки и достал карту. Развернул и ткнул в нее пальцем:
– Здесь отмечен старый замок. Там кто-нибудь живет?
– Нет! – На деревянном лице наконец-то проступило выражение. Дрогнули мышцы. – Там никто не живет!
Что это на его лице: страх или простое раздражение от расспросов чужака?
– Я заночую там, – решил Бабаков.
– Нет! Он злой!
– Кто?
– Барон. Клементович. – Крестьянин перекрестился, произнося эту фамилию. – Он злой.
Бабаков нахмурился при виде его жеста. Но решил, что просвещение крестьян – не его работа, а этот человек глуп – настолько глуп, что даже не заметил, как его поймали на лжи.
– И тем не менее, – упрямо сказал Бабаков, – я там заночую. Для него будет честью приютить представителя Партии народа.
– Он приютит вас, – сказал крестьянин, – и да хранит вас Господь.
– Спасибо, – ответил Бабаков, сам не зная, почему. Должно быть, это заговорила его собственная крестьянская кровь, подумал он. Здесь нечего стыдиться, хорошо иметь пролетарские корни.
Он вернулся к машине.
Сумеречная серость перешла в темноту. Пики и гребни далеких гор как будто приблизились, нависли над дорогой, точно узловатые старики, склонившиеся над костерком его фар. Ясноликая луна на мгновение отдернула занавесь облаков, взглянула на землю и вновь спряталась.
Извилистая дорога пошла в гору, и Бабаков чуть отпустил педаль газа.
Он поднимался медленно, трансмиссия стонала и жаловалась.
Впереди задвигалась, отделяясь от гор, темная масса. Бабаков подъехал ближе, и ее огоньки стали отличимы от звезд; наконец они превратились в окна.
Это было массивное строение с зазубринами парапетов и башен, раскинувшееся на темном каменном острове.
Бабаков сбавил ход; дорога неожиданно раздвоилась, и левая часть ее очевидно устремилась к замку.
Развернув древнюю машину, он поехал в ту сторону.
Эта дорога не предназначалась для автомобилей. Машина ползла по ней, подскакивая на ухабах и рытвинах.
Наконец дорога уперлась в чугунные ворота, стоявшие приоткрытыми.
Бабаков осторожно, чтобы не поцарапать крыло, проехал между створками и оказался в темном дворе.
Когда он остановил машину, появился свет. Через двор к нему направлялось колышущееся пламя факела.
Когда человек подошел ближе, Бабаков разглядел его лицо.
«Боже! Урод, коротышка и калека!» – подумал он. Словно персонаж историй, которые Бабаков слышал в детстве, – их рассказывали у огня столь же уродливые старухи.
– Добрый вечер, – обратился он к этому ходячему кошмару. – Я – Бабаков, представитель Партии народа. Я направляюсь в Спленобу, но хотел бы здесь заночевать.
Гном поклонился, и отсветы зажатого в его правой руке факела сотворили жуткие вещи с его лбом и бородой.
– Идите за мной, – бросил он, – я отведу вас к барону.
Бабаков поджал губы и пошел следом.
– Товарищ, – сказал он, – нет больше никаких баронов, никаких графов или герцогов. Мы свободные люди, и все равны.
Гном хохотнул.
– Барону равных нет, – сказал он, проходя в огромные двери.
Бабаков не стал отвечать. Унижать хозяина не стоило, да и кому какое дело до мнений слабоумного карлика? В молодости Бабаков заспорил бы с кем угодно и где угодно, но сейчас он просит приюта, а если Клементович эксцентрик – что ж, то же самое можно сказать и о многих членах Партии.
Он вошел и на мгновение остановился, оглядывая увешанный драпировками зал. И вновь им невольно овладело ощущение из детства. «В таких местах живут великие люди, – говорил его дядя. – Они не для таких, как мы».
И сейчас Бабаков чувствовал именно это. Ему было здесь не место. Замок был слишком хорош, слишком величествен, даже в тени и разрухе. Но Бабаков подумал о революции, о крови аристократов-эксплуататоров, текущей в канавах, и зажег сигарету Sobranie. Он вымучил улыбку, но убрал обгоревшую спичку в карман.
Они прошли по извилистым коридорам в каменные глубины здания; а потом остановились.
– Барон Клементович здесь, – сказал гном, и Бабаков взглянул на массивную дубовую дверь.
Он выдохнул дым и постучался.
Вскоре дверь отворилась.
Барон оказался высоким, под два метра ростом; в сравнении с ним приземистый Бабаков выглядел карликом. Свет за его спиной был тусклым, и разглядеть лицо барона было трудно. Осознав это, Бабаков резко обернулся. Слуга исчез.
– Добрый вечер, господин Клементович, – сказал он. – Моя фамилия Бабаков. Я еду в Спленобу и хотел бы провести здесь ночь.
– Разумеется, господин Бабаков. – Барон поклонился. – Буду рад принять вас как гостя. Проходите.
Он отошел в сторону, придерживая дверь.
Бабаков вошел в комнату.
– Присаживайтесь.
Он устроился в большом кресле и оглядел комнату. Стены были уставлены книгами. С какого-то предмета на противоположной стене – то ли с картины, то ли с зеркала – свисала черная ткань. Окно было только одно, и маленькое.
Барон сел в кресло напротив Бабакова. Он взял лежавшую на изысканной пепельнице сигарету и затянулся ею, глядя на поднимающийся дым. Свет от двух масляных ламп – на письменном столе и на обеденном – озарил его лицо.
«Он молод, – подумал Бабаков, – и у него те самые распутные, слабые черты лица, которые мы рисуем в памфлетах. Но он может оказаться и силен – эти линии вокруг глаз, эти высокие скулы… Он интеллектуал… И какие у него острые зубы!»
– Так, значит, вы направляетесь в Спленобу?
– Да, у меня там завтра назначена встреча, а ваш замок – единственное жилище между городом и деревней.
Клементович засмеялся.
– Деревня! Да! У нее нет названия. Такое унылое, провинциальное местечко – почти доисторическое! Меня там ненавидят.
Бабаков как раз гадал, как ему подвести разговор к этой теме, как удовлетворить свое любопытство.
– Я заметил, – сказал он. – Крестьяне убеждали меня не останавливаться здесь.
Барон стряхнул пепел, и тот упал на его темный халат.
– Да, – произнес он, – они все считают меня вампиром.
Бабаков фыркнул.
– Мелкобуржуазный романтизм!
– Я говорил им ровно то же самое. Но всякий раз, когда у кого-то обнаруживается малокровие, они смотрят на замок. – Барон улыбнулся. – А у меня и впрямь на колокольне живут летучие мыши, но самые обыкновенные.
Бабаков рассмеялся. А он неплохой малый!
– Я держу наверху гостевую спальню для тех, кто проезжает мимо. Там все готово, и я уверен, что вы будете ею довольны.
Бабаков кивнул.
– Не сомневаюсь.
– Не хотите бренди? Или немножко вина? – предложил Клементович.
– Спасибо. Да, выпивка будет очень кстати.
Барон поднялся. Он подошел к полке, где помимо книг хранились многочисленные бутылки, стаканы, коктейльные палочки, штопоры и мензурки.
– Как насчет «Хайна»?
– Замечательно.
Клементович снова улыбнулся и налил Бабакову в большой бокал коньяка из бутылки с оленем на этикетке.
– А вы не будете?
– О, нет. Сегодня вечером я выпил уже достаточно, к тому же я не могу пить, когда курю.
Бабаков принял бокал и потушил сигарету. Он уже замечал, что дворяне никогда не курят за выпивкой.
– Спасибо.
Он понюхал коньяк, как делали аристократы, которым он прислуживал за столом в детстве.
Поздние яблоки и прохладный вечер на склоне холма. Бабаков покатал коньяк во рту и улыбнулся.
– Превосходно.
– Благодарю. Если бы я знал, что вы приедете, то послал бы в погреб за чем-нибудь получше.
– Мне достаточно и этого.
Бабаков взглянул на полки.
– Я вижу, вы читали Энгельса и Ленина. Это хорошо.
– Да, – ответил Клементович, – а также Пруста, Кафку и Фолкнера.
– Гм. Попахивает декадентством.
– Это правда, – сказал барон, – но с такими вещами нужно быть знакомым.
– Что ж, может, и так.
Клементович вежливо зевнул.
– И с коньяком, кстати говоря, тоже.
Бабаков усмехнулся.
– Да, но жизнь коротка.
– Чистая правда! И как же давно я не общался с людьми… Как я понимаю, Партия народа теперь правит половиной мира.
– Да, – ответил Бабаков, – а скоро и вторая половина обретет свободу, когда рабочие сбросят оковы и разгромят своих угнетателей.
Он допил коньяк.
Клементович встал и принес бутылку. Он наполнил бокал до середины.
– Да, полагаю, это так. Но неужели вы и правда считаете, что необходимо уничтожить их религию, их суеверия?..
– Опиум! – отозвался Бабаков. – Наркотики, приглушающие боль рабства!
– А разве некоторая степень рабства не делает жизнь выносимой для людей?
– Человек должен быть свободен! – воскликнул Бабаков и понял, что голос его прозвучал слишком громко для такой утонченной атмосферы. И все же человек должен знать, на чем стоит. Он не был подхалимом, лизоблюдом для аристократов, еще уцелевших в глухих уголках страны. Откровенно говоря, ему стоило написать доклад, как только он вернется в Титоград.
– Быть может, вы и правы, – сказал барон. – И все люди будут похожи на вас, когда освободятся?
– Да.
Бабаков залпом выпил коньяк.
Тогда Клементович снова зевнул, и Бабаков неожиданно понял, что это может быть намеком.
– Быть может, вы проводите меня в мою комнату…
– Разумеется.
Барон встал, подошел к двери и снова открыл ее.
Бабаков вышел из комнаты. Он последовал за Клементовичем по длинному коридору.
Они поднялись по высокой лестнице, и барон открыл дверь, к которой она привела.
– Мой человек нашел чемодан на переднем сиденье вашего автомобиля, – сказал он, – и поставил его у комода. В комнате должно найтись все, в чем вы нуждаетесь, – а если нет, вызовите слугу, дернув за этот шнур. – Барон указал на фиолетовый шнур, висевший рядом с древним комодом.
– Благодарю вас, и спокойной вам ночи.
– Спокойной ночи.
Бабаков вошел в спальню. На комоде мерцала лампа, на полу стоял его чемодан.
За его спиной закрылась дверь.
Он подошел к кровати. Одеяло было откинуто.
Бабаков открыл чемодан, достал свою пижаму, свои таблетки.
Раздеваясь, он подумал: «А как Клементович узнал, что чемодан уже здесь?»
Сон пришел почти мгновенно.
«Коньяк, – подумал Бабаков, засыпая. – Нужно будет купить “Хайна”, когда вернусь в цивилизованный мир…»
Он не знал, сколько времени проспал, прежде чем пламя ночного кошмара выжгло туман сна.
Неожиданно у него возникло ощущение, что он не один. Почему-то он дрожал, отчаянно пытаясь пошевелиться.
«Приступ!» – подумал Бабаков. Но в груди не болело. Мышцы не подчинялись ему, но тряслись сами по себе, и он чувствовал, как кривится его лицо.
Ему показалось, что от стены отделилась тень и, струясь, приближается к нему.
«Это бред! – сказал себе Бабаков. – Тени не ходят! Только глупцы и декаденты пугают себя такой чепухой!»
Смех барона, подобный звуку трубы темного Судного дня, гремел вокруг него.
А потом были деготь и атлас, и внутренности чулана и каминной трубы… В горло впилась боль, по телу прокатилось убаюкивающее пламя.
– Товарищ! – воскликнул он. – Товарищ Маркс! Господи!.. Не на…
Его разбудило предрассветное щебетание птицы, чья смешливая песнь просочилась сквозь побитые молью шторы.
Бабаков тихо застонал.
Нет!.. Два бокала коньяка не могут сотворить такое с человеком!
Бабаков понял, что отчаянно болен. Он ждал слишком долго. Но его долг!.. Его долг перед Партией… перед Народом…
Бабаков скатился с постели и упал на колени рядом с ней.
Он подполз к комоду. Слабыми руками нащупал лекарство.
Трясясь, открутил крышку пузырька.
«Лучше принять сразу три!»
Бабаков проглотил таблетки, перекатился на спину.
«…Это пройдет, это пройдет. Еще минута – и я вызову слугу».
Он снова пополз, направляясь к шнуру. Тяжело навалился на него, а потом снова упал на пол.
«Как долго! – поразился он вечность спустя. – Как долго?»
Наконец он поднялся и, спотыкаясь, подошел к двери. Надолго привалился к ней.
Потом открыл ее и подошел к лестнице. Покачиваясь, посмотрел вниз. И лишь тогда заметил на пижаме высохшую кровь.
Бабаков ощупал горло. Оно было онемевшим, как при анестезии, и его легонько покалывало, как после большой дозы новокаина.
Опираясь на массивные перила, Бабаков начал спускаться, по одной ступеньке за раз.
«Нет! – думал он. – Мы уничтожили вас вместе с Пасхой и Рождеством, вместе с крепостничеством и ведьмовством. Мы убили вас вместе с жирной свиноглазой буржуазией и тощими извращенными аристократишками. Мы вогнали кол в ваше нечестивое сердце, когда раскрасили стены их мозгами, – вы мертвы! Да вы никогда и не жили – только в россказнях старух, только в наивном воображении детишек! Вас не существует!»
Бабаков, шатаясь, прошел по коридору, подавляя стремление желудка вывернуться наизнанку. Достигнув двери в библиотеку, он царапался и скребся в нее, пока она не распахнулась внутрь.
Тогда Бабаков снова упал и остался лежать на полу, задыхаясь.
Клементович разглядывал его сквозь сложенные башенным шпилем пальцы, но не вставал из-за стола.
– Я болен! – прохрипел Бабаков. – Пожалуйста! Меня нужно отвезти в Спленобу на переливание крови. Я не сделал его в срок!
– Не удивительно, – ответил барон. – Вы очень больны. Я, разумеется, умираю. И поэтому, боюсь, ничем не могу вам помочь.
Бабаков воззрился на него налитыми кровью глазами.
– …Умираете? Что с вами?
– Скажите мне, что с вами, – отозвался Клементович, – и, возможно, я сумею ответить на ваш вопрос.
– У меня лейкемия, – ответил Бабаков, подползая к креслу. – Мне нужно очередное переливание… срочно!
– Лейкемия – это болезнь крови?
– Да, рак крови.
Клементович встал, наполнил бокал.
– Выпейте коньяка.
– Не знаю, стоит ли.
– Давайте. Это будет ваш последний бокал.
Бабаков проглотил карамельное пламя, и его желудок ожил.
– У вас скверная кровь, Бабаков, – проговорил барон. – Скверная! Она нечиста, и она отравила меня.
Он снова сел, уставившись куда-то вдаль.
– В каком-то смысле это к лучшему, – сказал он после долгого молчания. – Если все люди, обретая свободу, становятся подобными вам, значит, мое время миновало. Когда человек теряет вкус человека, когда моя единственная добыча становится хуже лесных тварей, – продолжил он, – это значит, мое время тоже пришло.
Бабаков пытался не потерять сознание. Он совершил ошибку, согласившись выпить.
– Мне жаль мир людей, – продолжал Клементович. – Я не принадлежу ему, но я жил в нем. Вскоре над этим миром взойдет солнце, и я буду сидеть здесь, чтобы поприветствовать его. Это будет первый рассвет, который я увижу за многие века, – и последний. Но если это солнце будет освещать только людей вашей крови – значит, им лучше вымереть прямо сейчас, – провозгласил он. – Я надеюсь, что ваши Энгельсы и ваши Ленины никогда не заменят религию, которую я ненавижу, и суеверия, которые меня кормили. У вас, Бабаковых, на руках больше крови, чем я когда-либо выпил. Истребляя богов света, вы истребляете также и Народ Тьмы. За нас отомстят!
Бабаков попытался закричать, но горло у него было как деревянное. Туман застелил ему глаза, и издалека донесся голос Клементовича:
– Увидимся в аду, комиссар.
Впоследствии Желязны называл рассказ «Дневная кровь» «своим скромным вкладом в канон историй о живых мертвецах» [37], судя по всему, забыв об этом раннем рассказе. После его публикации в журнал пришло письмо, где говорилось о том, что рассказ «особенно замечателен, поскольку берет чрезмерно знакомую, истертую за давностью тему и делает из нее что-то вполне новое. Очень хорошая работа» [38].
В марксистской теории словом «пролетариат» обозначается рабочий класс, особенно те люди, которые зарабатывают себе на жизнь физическим трудом. Sobranie – дорогие европейские сигареты; одна из их самых престижных разновидностей называется Black Russian. Фридрих Энгельс – немецкий социолог и философ, разработавший коммунистическую теорию вместе со своим широко известным соавтором, Карлом Марксом. Ленин – псевдоним Владимира Ильича Ульянова, русского революционера, возглавившего Октябрьскую революцию и ставшего первым главой Советского Союза и основным теоретиком ленинизма, варианта марксизма. Марсель Пруст – французский писатель, эссеист и критик, прежде всего известный циклом «В поисках утраченного времени». Франц Кафка – австрийский писатель, создавший ряд влиятельных сюрреалистических произведений, в том числе «Процесс» и «Приговор». Уильям Фолкнер – американский писатель, активно использовавший такие литературные приемы, как символизм, аллегория, поток сознания, и множественность рассказчиков и точек зрения; среди его работ – «Когда я умирала» и «Шум и ярость».
Коньяк – разновидность бренди, названная в честь французского города Коньяк. «Хайн» – марка коньяка. Карл Маркс – немецкий философ, изложивший свои теории о капитализме, социализме, коммунизме и экономике в работе «Манифест Коммунистической партии». Буржуазия – социальный класс, существующий за счет доходов от собственности и противостоящий пролетариату в марксистской теории.