Fantastic, февраль 1963 г.
Его кисть лизнула меня, точно кошачий язык, очертила мне щеки, затемнила бороду.
Он коснулся моих глаз, и они отверзлись. Сначала левый, потом правый. Мгновенно.
Тумана внезапного пробуждения не было. Я глядел в его собственные темные глаза, изучавшие мое лицо. Он держал кисть деликатно, как перышко, и ноготь его был палитрой цветов.
Он стоял, созерцая меня.
– Да! – выдохнул он наконец. – Они уместны! Морщинки вины, стыда, ужаса – точно стрелы, летящие к мишеням глаз!
– И все же они глядят на свет, – продолжил он, – неколебимые! Cо всей надменностью и болью Люцифера. Они не опустятся, когда он окунет свой хлеб…
– В бороду нужно добавить красного, – добавил он.
– Чуть-чуть, – сказал я.
Он прищурился.
– Но чуть-чуть.
Он легонько подул мне на лицо и укрыл меня тканью.
«Через пятнадцать минут мне работать над портретом, – подумал он. – Надо остановиться».
Он расхаживал по комнате. Я почувствовал, как он зажигает сигарету.
«В десять придет Миньон».
– Придет Миньон, – сказал я.
«Да. Я покажу тебя ей. Она любит разглядывать картины, а мне никогда прежде не удавалось написать ничего настолько сильного. Она не верит, что я на это способен. Я ей докажу. Конечно, она не разбирается в искусстве…»
– Да.
Я услышал стук в дверь. Он впустил ее. Я ощутил его возбуждение.
– Ты всегда приходишь вовремя, – сказал он.
Она рассмеялась – точно зазвонили дорогие часы.
– И буду приходить, – повторила она, – до тех пор, пока ты его не закончишь и я не смогу его увидеть. Жду не дож-дусь.
«Она уже заготовила портретную улыбку, – размышлял он, вешая ее пальто на вешалку. – Теперь она сидит в черном кресле. Черном, как ее волосы. Зеленый твид и серебряная брошь. Почему не бриллианты? Они у нее есть».
– Почему не бриллианты? – спросил я.
– Почему не бриллианты?
– Что?.. О, моя брошь? – Она коснулась ее, опустив взгляд на юную грудь. – Ты ведь еще досюда не дошел? Я позирую для портрета на каминную полку, а не для статьи о фамильном богатстве. Поэтому предпочла надеть что-то попроще.
«Она снова улыбается. Не потешается ли она надо мной?»
– А что ты накрыл тканью?
Она подошла к холсту.
– О, – сказал он. Счастливый. Предвкушающий. – Ничего особенного.
– Покажи мне.
– Ну ладно.
Зашуршала ткань, и я взглянул на нее.
– Боже! – воскликнула она. – «Тайная вечеря» Питера Холси!.. Но как же она хороша.
Она отошла подальше, не отрывая взгляда.
– Он выглядит так, словно готов вот-вот сойти с холста и предать Его снова.
– Так и есть, – скромно ответил я.
– Скорее всего, так и есть, – заметил Питер. – Он особенный.
– Да, – решила она. – Я никогда раньше не видела такого сочетания цветов. Глубина, текстура… он очень необычен.
– Так и должно быть, – ответил он. – Он ведь сошел со звезд.
– Со звезд? – озадаченно переспросила она. – В смысле?
– Я добыл пигмент для него из метеорита, который нашел этим летом. Его краснота сразу привлекла мое внимание, и он был достаточно маленьким, чтобы уместиться в багажник.
Она изучила образующие меня мазки.
– Удивительно, как быстро ты написал такую хорошую картину.
– Да нет, я работал над ней уже давно, – сказал он. – Все пытался понять, как правильно его сделать. Тот красный камень дал мне подсказку, в ту же самую неделю, когда ты начала мне позировать. Как только я приступил к делу, он практически написал себя сам.
– Судя по его лицу, он всем этим наслаждается, – рассмеялась она.
– Я совершенно не возражаю…
– Не думаю, что он возражает.
– …ибо я есть органический подменыш, подброшенный вместо камня, который боги забрали себе как подставку для ног.
– Кто знает, откуда он взялся?
Он матадорским движением набросил на меня ткань.
– Приступим?
– Да.
Она вернулась в кресло.
Чуть погодя он попытался прочитать выражение ее неподвижных глаз.
– Возьми ее. Она не против.
Он отложил кисть, посмотрел на нее, на свою работу, на нее.
Снова взял кисть.
– Ну же. Разве тебе есть что терять? И только подумай о том, что ты получишь. Вместо этого серебра на ее груди могли быть бриллианты. Думай о ее груди, думай о бриллиантах.
Он отложил кисть.
– В чем дело?
– Я вдруг устал. Одна сигаретка – и я буду готов продолжить.
Она встала, потянулась, подняв руки над головой.
– Хочешь, я сварю кофе?
Он поднял взгляд, посмотрел на свою дешевую плиту.
– Нет, не нужно. Сигарету?
– Спасибо.
Его рука дрожала.
«Она подумает, что это от утомления».
– У тебя рука дрожит.
– От усталости, наверное.
Она села на стоявшую в студии кровать. Он сел рядом с ней, медленно, наполовину откинувшись.
– Жарко здесь.
– Да.
Он взял ее за руку.
– Ты тоже дрожишь.
– Нервы. Delirium tremens. Кто знает?
Он поднял ее руку к своим губам.
– Я люблю тебя.
Ее глаза расширились, а губы приоткрылись от испуга.
– …а твои зубы прекрасны.
Он обнял ее.
– О, перестань!..
Он решительно поцеловал ее.
– Не надо. Если ты не серьезно…
– Я серьезен, – сказал он. – Я серьезен.
– Ты чудесный, – вздохнула она, – и твои картины тоже. Я всегда чувствовала… Но…
Он вновь поцеловал ее, а потом привлек к себе.
– Миньон.
– …
Питер Холси стоял на балконе, устремляя взгляд поверх ландшафтного сада с его неоклассическими тропинками, пейзажностью, красотой в духе восемнадцатого века, в сторону перил, утесов и длинного, крутого спуска к Заливу.
– Самое то, – сказал он и вернулся в свой номер.
– Самое то, – повторил я.
Я висел на боковой стене. Он остановился передо мной.
– Чему ухмыляешься, старый ублюдок?
– Ничему.
Справа из спальни вышла Бланш, приглаживая свой пышный нимб закатно-розового цвета.
– Ты что-то сказал, милый?
– Да. Но не тебе.
Она подняла взгляд, ткнула в мою сторону большим пальцем.
– Ему?
– Да. Он – единственная моя приличная работа, и мы хорошо уживаемся.
Она содрогнулась.
– Он даже немного на тебя похож – только злее.
Он обернулся.
– Тебе правда так кажется?
– Ага. Особенно глаза.
– Убирайся отсюда, – велел он.
– Что случилось?
– Ничего. – Он взял себя в руки. – Но скоро вернется моя жена.
– Ну ладно, папочка. Когда мы снова увидимся?
– Я тебе позвоню.
– Хорошо.
Шелест черных юбок – и она исчезла.
Питер не стал провожать ее до двери. Только не такую, как она. Он еще немного поизучал меня, а потом пересек комнату и вгляделся в зеркало.
– Хм-м, – заключил он. – А ведь сходство и правда есть – шутка подсознания, должно быть.
– Конечно, – поддакнул я.
Питер вернулся на балкон, засунув руки в карманы шелкового халата.
Он вновь смотрел на океан.
– Mater Oceana, – воззвал он. – Я счастлив и несчастен. Забери… Забери мое несчастье.
– В чем же оно заключается?
Он мне не ответил, но я знал.
Снаружи послышались шаги Миньон. Дверь распахнулась. Я знал.
Он вернулся в комнату, посмотрел на нее.
– Боже, как ты свежа. Зачем тебе все эти салоны красоты?
– Чтобы оставаться такой для тебя, дорогой. Я не хотела бы, чтобы ты потерял ко мне интерес через пару месяцев.
– Это маловероятно.
Он обнял ее.
«Ненавижу тебя, богатенькая ты сука! Ты думаешь, что можешь теперь распоряжаться моей жизнью, потому что оплачиваешь счета. А ведь ты эти деньги даже не заработала. Это сделал твой папашка… Ну давай, спроси, работал ли я сегодня».
Она неохотно отстранилась.
– Ты рисовал сегодня что-нибудь, милый?
«Нет, я кувыркался в кровати с блондиночкой».
– Нет, у меня была мигрень.
– Ох, какая жалость. А теперь она прошла?
– Нет, так и осталась. – «Это ты!»
– Что насчет сегодняшнего вечера?
– А что насчет сегодняшнего вечера?
– Как там назывался тот французский ресторан, мимо которого мы вчера проходили?
– «Ле Буа».
– Я подумала, что тебе, возможно, захочется его опробовать. Во всех остальных мы уже ужинали.
– Нет, не сегодня.
– Тогда где?
– Может, здесь?
У нее сделалось встревоженное лицо.
– Тогда мне придется позвонить вниз.
«Готов поспорить, ты даже готовить не умеешь. У меня не было даже шанса это выяснить!»
– Хорошо.
– Ты уверен, что не хочешь прогуляться?
– Да, уверен.
Ее лицо просветлело.
– Они поставят столик в саду и привезут еду на тележках – для особых гостей.
– Зачем такие сложности?
– Мама рассказывала, что они с папой так ужинали, когда проводили здесь медовый месяц. Я давно хотела это предложить.
– Почему бы и нет? – пожал плечами он.
Миньон посмотрела на часы. Подняла руку, поколебалась и постучала в дверь спальни.
– Ты что, еще не оделся?
– Уже почти.
«Почему бы тебе не сдохнуть и не оставить меня в покое? Может быть, тогда я снова смогу рисовать. Ты не способна по-настоящему оценить мое искусство – какое угодно искусство! Или хоть что-нибудь еще… Эстетка липовая! Ради чего тебе приходилось трудиться? Сдохни! Чтобы я смог получить наследство… и перестань меня донимать!»
– Почему бы и не сегодня? – спросил я.
– Может быть… – задумался он.
– Вы счастливая пара – молодожены. Подозрений не будет. Задержи ее там допоздна. Накачай галлонами шампанского. Потанцуй с ней. Когда официанты уйдут, когда свет фонарей померкнет, когда останетесь только вы, музыка, шампанское и темнота – когда она станет слишком много смеяться, когда начнет спотыкаться в танце… – И я закончил: – Тогда придет время перил.
В дверь снова постучали.
– Готов?
Питер Холси поправил галстук.
– Иду, дорогая.
«Боже! Сколько же она способна выпить? Этак я первый под столом окажусь!»
– Еще шампанского, дорогая?
– Только капельку.
Он наполнил бокал до краев.
– В бутылке немного осталось. Почему бы ее не прикончить.
– Ты почти не пил, – упрекнула она.
– Меня на таком не растили.
Горели только свечи. Шпалеры и островки цвета укутались непроницаемыми плащами. За пределами дрожащего нимба царила глубокая, чернильная темнота. Из скрытого динамика лились кружащие, вихрящиеся вальсы Штрауса – но степенно, приглушенно, sotto voce и не приближаясь к столу. Ароматы невидимых цветов умирали, расплетаясь, в холодильнике ночи.
Он посмотрел на нее.
– Ты не замерзла?
– Нет! Давай проведем здесь всю ночь. Это чудесно!
Он прищурился на часы. Время было позднее.
«Нужно выпить, успокоить нервы».
Он залпом проглотил кислый огонь. Точно снежинки, взмывающие в желтое небо, его холодные драгоценности ударили в голову Питера.
– Время пришло.
Он склонился вперед и задул свечи.
– Зачем ты это сделал?
– Чтобы побыть с тобой наедине в темноте.
Она хихикнула.
Он отыскал ее и обнял.
– Поцелуй ее… вот так.
Он поднял ее на ноги, с трудом расцепил ее руки. Но в конце концов подвел, приобняв за талию, к белым перилам.
– Как прекрасен океан, когда нет луны, – хрипло проговорила она. – Кажется, Ван Гог как-то раз написал ночной вид Сены…
Он ударил ее под колени левой рукой. Она повалилась вперед, и он попытался ее поймать. Она ударилась головой о каменную плиту. Он выругался.
– Не важно. Все равно она будет вся в ссадинах, когда ее найдут.
Она тихо застонала, когда он поднял ее теплую неподвижность.
Он наклонился вперед, с силой толкнул ее и спихнул за перила.
Он услышал только первый удар ее тела о камни, все прочие звуки падения скрыл «Голубой Дунай».
– Спокойной ночи, Миньон.
– Спокойной ночи, Миньон.
– Это было ужасно, – сказал он полицейскому. – Я знаю, я пьян и плохо ворочаю языком… поэтому я и не сумел ее спасти. Нам было так весело, мы танцевали и все такое. Ей захотелось взглянуть на океан, потом я вернулся к столику долить вина. Я услышал крик, и…
Он закрыл лицо руками, изобразил всхлип.
– …ее уже не было!
Он сотрясся.
– …а ведь нам было так хорошо!
– Успокойтесь, мистер Холси. – Полицейский положил руку ему на плечо. – Портье говорит, что у него есть успокоительное. Примите его и ложитесь спать. Это лучшее, что вы можете сейчас сделать, честно. Ваши показания будут стоить немного, хоть я и понимаю, что случилось. Я напишу отчет утром. Береговая охрана вывела на воду катер, – продолжил он. – Завтра вам придется посетить морг. Но сейчас просто поспите.
– Нам было так хорошо, – повторил Питер Холси, на нетвердых ногах подходя к лифту.
Внутри он зажег сигарету.
Он отпер дверь и включил свет.
Номер преобразился.
Его разбили на маленькие альковы с помощью поспешно возведенных перегородок. Из прежней мебели остались лишь несколько стульев и маленький столик.
На столике стояла афиша.
Рядом с ней лежала кожаная записная книжка. Он открыл ее, уронив сигарету на пол. И прочел…
Он прочел имена критиков, кураторов галерей, музейных оценщиков, коллекционеров, лидеров мнений.
Это был список приглашенных.
От ковра, извиваясь, поднималась струйка дыма. Он машинально затоптал сигарету. Он читал афишу.
«Выставка Питера Холси, – говорилось на ней. – Организована миссис Питер Холси, в честь Двух Самых Счастливых Месяцев в Ее Жизни. С 1:00 до 14:00. Пятница, суббота, воскресенье».
Он переходил от ниши к нише, и его глаза наделяли новыми красками все работы, когда-либо вышедшие из-под его рук.
Его акварели. Его эксперимент в области кубизма. Его портреты.
Она отыскала их все, купила или одолжила их все.
«Портрет Миньон».
Он смотрел на ее улыбку, и ее волосы, черные, как кресло; на ее зеленый твидовый костюм; на серебряную брошь, которая могла бы быть алмазной.
– … – сказала она.
Ничего.
Она была мертва.
А напротив нее, созерцая ее улыбку, с кроваво-красной бородой и хлебом в руке, посреди благолепных лиц святош, с нимбом, точно так же отлитым из серебра, улыбался в ответ я.
– Поздравляю. Чек скоро прибудет.
«Где мой шпатель?»
– Да перестань! Нечего корчить из себя Дориана Грея, ладно?
«Где хоть что-нибудь острое?»
– К чему это? Ты сам написал меня таким, каков я есть. Ты мог с той же легкостью пустить этот пигмент на кого-то еще… На него, например, или вот на него… Но твоим вдохновением был я. Я! Мы черпали жизнь друг из друга, из твоего отчаяния. Разве мы – не шедевр?
– Нет! – воскликнул он, вновь закрыв лицо руками. – Нет!
– Прими таблетки и ложись спать.
– Нет!
– Да.
– Она хотела для меня величия. Она пыталась купить его для меня. Но она хотела для меня величия…
– Конечно. Она любила тебя.
– Я не знал. Я убил ее…
– Разве так поступают не все?.. Это снова Уайльд, если ты не в курсе.
– Заткнись! Перестань на меня пялиться!
– Не могу. Я – это ты.
– Я тебя уничтожу.
– Это будет непросто.
– Ты уничтожил меня!
– Ха! А кто ее столкнул?
– Убирайся отсюда! Пожалуйста!
– И пропустить мою выставку?
– Пожалуйста.
– Спокойной ночи, Питер Холси.
Я следил за ним, тенью среди теней. Он не спотыкался. Он двигался, точно машина, точно лунатик. Уверенно. Решительно. Без колебаний.
Миновало десять часов, и взошло солнце. Уже скоро я услышу в коридоре их шаги. Интеллектуалов, выдающихся людей: Беренсонов, Дювинов…
Они остановятся у двери. Они постучат, вежливо.
А чуть погодя попробуют открыть дверь.
Она отворится, и они войдут.
Собственно говоря, они уже приближаются.
Их взору предстанут глаза, бесслезные окна пропитанной грехом души…
Они остановились снаружи.
Они увидят морщинки вины, стыда, ужаса и раскаяния – точно стрелы, летящие к мишеням глаз…
Стук в дверь.
…И все же они глядят на свет – неколебимые! Они не опустятся!
Ручка поворачивается.
– Входите, милорды, входите! Вас ждет великое искусство!.. Узрите своими глазами истерзанную душу – с нимбом, отлитым из страховых исков, из гордыни – узрите преданного предателя!
– Входите! Взгляните на мой шедевр, господа мои, вот он, висит у стены.
И наши зубы, навечно застывшие в полуоскале.
Этот рассказ отсылает к поэме Оскара Уайльда «Баллада Редингской тюрьмы» – «Любимых убивают все» – и его же единственному роману, истории фаустовской сделки «Портрет Дориана Грея». Роман повествует о прекрасном юноше по имени Дориан Грей, позировавшем для портрета художнику Бэзилу Холлуорду. Поняв, что со временем его красота угаснет, Дориан желает, чтобы вместо него старился его портрет, и это желание сбывается. Его жизнь тонет в разврате, и вместе с признаками старения на портрете отражаются приметы каждого греха.
Люцифер входил в число архангелов, пока его не изгнали из Рая за гордыню и неподчинение. Слова «и предаст Его снова» означают, что на портрете изображен Иуда Искариот, один из двенадцати апостолов, предавший Иисуса Христа. Mater Oceana означает «мать-океан». Sotto voce означает «говорить шепотом или приглушенным голосом». Винсент Ван Гог написал свыше двухсот пейзажей с изображением реки Сены, и некоторые из них были ночными. В начале двадцатого века Бернард Беренсон был широко известным историком искусства, специализировавшимся на «старых мастерах», а Джозеф Дювин, 1-й барон Дювин, – влиятельным торговцем произведениями искусства.
Оригинальное название рассказа – Final Dining – сочетает в себе два смысла. В дословном переводе оно означает «Последний ужин» и напрямую отсылает к описанным в рассказе событиям. Однако «final dining» – это еще и синоним словосочетания «The Last Supper», «Тайная вечеря».