Amazing, декабрь 1962 г.

Машина была сверкающим адом, чьи эбеново-черные бока говорили с завтрашним днем. Ее стремительные зубы пережевывали день вчерашний с шумом, похожим на щелчки статического электричества.

Она переваривала прошлое и перед тем, как откусить новый кусок, повторяла будущему: «Ты мое ты мое ты мое», и собеседник отражался в ее боках.

Человек, представший перед Роботизированной Системой Управления, поглаживал свою металлически-синюю челюсть двумя органическими пальцами. Его ноги-протезы неестественно пружинили, пока он расхаживал, ожидая, когда на него обратят внимание. Он двигался по отмеченному краской пятачку, и роботы-охранники поворачивались, отслеживая его движения.

Наконец обращенная к нему панель засветилась. Щелканье превратилось в гул; из зарешеченного рога изобилия полились слова:

– Уильям Батлер Йейтс, вы обвиняетесь в том, что писали на стенах уборной. Вы признаете свою вину?

– Не признавать, – ответил он, не переставая расхаживать. – Я не Уильям Батлер Йейтс.

– Я отметила, что вы не должны им быть. Также вы обвиняетесь в незаконном обладании именем, использовании запрещенной лексики и владении письменными принадлежностями. Признаете ли вы свою вину по этим пунктам?

– Я не Уильям Батлер Йейтс, – повторил он. – Я уже не знать, какие слова Речерез выкидывать из языка. А что за «письменные принадлежности»?

Он замер, точно балансирующая на проводе ворона; роботы перестали поворачиваться.

– Когда вас задержали в уборной девятой секции, при вас были четыре палки и устройство для добывания огня, с помощью которого вы обжигали их концы. В тот момент вы записывали на стене уборной «Плаванье в Византий». Вы отрицаете это?

– Нет, – ответил он.

– Значит, вы признаете свою вину. Также выдвинуто предположение, что вы виновны в аналогичных правонарушениях, происходивших в течение множества лет. Вы отрицаете или подтверждаете эту теорию?

– Какой смысл? – пожал плечами он. – Ну да, это все писать я.

– Значит, вы повинны в тяжком преступлении. В каждом случае вы подписывались «Уильям Батлер Йейтс», а обладание именем автоматически карается высшей мерой наказания.

– Я не всегда так подписываться, – презрительно бросил он. – Не все это писать Йейтс.

– Достаточно и одного раза, однако я зафиксировала ваше заявление, что вы не всегда подписываетесь именем «Уильям Батлер Йейтс». Кто написал остальное?

– Не знать. Какие-то из них я просто слышать, вспоминать… Другие писать сам.

* * *

– Признание в механическом воспроизведении слов, не важно, разрешенных или запрещенных, означает приговор еще по одному обвинению: нарушение указа Речереза ноль-ноль-три, караемое десятью годами; наказание снимается, поскольку вы приговорены к высшей мере.

– Благодарить, – сухо сказал он. – А ведь когда-то у простых людей быть привилегия писать на стенах уборных.

– Это правда, – ответила РСУ, – но в те времена они писали здоровые высказывания о сексе, способствующие увеличению численности вида. Вы, Уильям Батлер Йейтс, пример того, почему подобные практики более не дозволяются.

Барабаны ИОИ стремительно застрекотали, после чего РСУ продолжила:

– Вы складываете из своих слов бессмысленные предложения. Вы пишете о вещах, которых не существует, а когда вы пишете о вещах, которые существуют, то искажаете реальность таким образом, что она тоже становится ложью. Вы пишете без цели и без пользы, в результате чего был запрещен сам акт письма – люди всегда лгут, когда пишут или говорят.

Заостренные платиновые уши человека дрогнули и развернулись широкими веерами.

– И поэтому ты уничтожать весь язык, кроме слов, без которых никак? Поэтому заменять его механическими несловами? Поэтому ты разобрать язык на части, как людей, когда они ломаться? – Он воздел похожий на клешню кулак и с лязгом ударил им в грудь. – РСУ! Ты низводить душу до паразита! Мне триста лет, и то, что оставаться от моего тела, кричать на тебя! Моя душа кричать!

– Неуважение! Неуважение! – прогремел динамик. – Вы использовали запрещенное слово!

– И быть использовать, пока мочь говорить! – прокричал он. – Ты не должна быть делать то, что делать! Человек – не машина! Он построить тебя…

Он схватился за горло. Ему отключили голосовой аппарат. Он закрыл клешнями свое полуорганическое лицо и со щелчком упал на колени.

– Во-первых, – сказала РСУ, – никакой человек меня не строил. Я существовала всегда. Неэффективный человек никогда не сумел бы реализовать такую чистоту функциональности и дизайна. Я оказала вашему виду услугу, сделав его частью своей великой мастерской. Я продлила срок вашей жизни. Я улучшила ваш дизайн. Лишь немногие люди протестовали против этого, и они были образцами фабричных дефектов, как и вы. Тем не менее я сохранила от них все, что смогла.

Барабаны ИОИ снова застрекотали. РСУ продолжила:

– Я хочу задать вам еще один вопрос. Я включу ваш голосовой аппарат, если вы не будете пользоваться запрещенными словами. Обозначьте свое согласие, поднявшись на ноги.

Человек встал. Он уронил руки и с ненавистью взглянул на светящуюся панель.

– Вы не могли написать все эти стихи, – послышались размеренные слова. – Расскажите мне, почему и как вы делаете то, что делаете.

– Почему? – повторил человек, погружаясь в воспоминания. – Как?

* * *

Несколько столетий назад он услышал последнюю музыку на земле, в ныне снесенном Византийском зале. Это была приземистая постройка из бетонных блоков, и в ней обитала Птица.

Птица была последним музыкальным инструментом, созданным РСУ. Сделанная из чеканного золота, с тысячей золотых глаз, скрытых в величавой плоскости хвоста, она изливала пророчества из своей золотой глотки. РСУ построила ее, когда сопротивление было сильнее, а искусство и отдых еще имели значение.

Человек слышал ее последний концерт и был участником последовавших за ним бунтов, стоивших ему части левой лобной доли. Как-то раз один медик сказал ему, что он носит ее яркое перо в своем запястье, и еще одно – на вершине позвоночного столба; иногда ему было приятно думать, что часть ее сохранилась у него внутри.

А потом, однажды вечером на конвейерной станции, он встретил цельного человека.

Цельные попадались редко. Некоторые люди были неотличимы от полностью механических слуг РСУ.

Почти каждому из живущих в тот или иной момент жизни заменяли какой-нибудь орган, и чем старше становился человек, тем меньше в нем оставалось человеческого.

Но этот незнакомец был цельным – с внешними линзами, очень толстыми, и темным, нефункциональным куском ткани на плечах – и старым. Он был одет во что-то похожее на половину белой робы, а с шеи у него свисала широкая черная лента. У него был черный обвисший головной убор и доходившие до щиколоток штаны, и он опирался на трость с золотым набалдашником – запрещенный протез. Его седые волосы касались выступавших на изможденном лице скул, а глаза углями тлели в тени.

– Кто ты? – спросил человек.

– Форма естества, – ответили ему. – Когда-то я звался Уильямом Батлером Йейтсом, а потом я был золотой птицей, принужденной петь в жалком подобии напророченного мною Византия.

– Я не понимать.

– Теперь я поднимаюсь спиралью ввысь, но часть меня живет в твоем запястье и твоей шее. Ты вспомнишь песню, когда все забудут, что значит петь. Ты станешь говорить, когда тебя не будет слышать никто, кроме железа, и ты, или часть тебя, вернешь Земле золотой век.

И цельный человек исчез.

Но часто во снах ему являлись увеличенные линзами глаза, и порой в голове у него звучал дрожащий голос; он начал вспоминать вещи, которые и сам не знал, что знает, – например, те, что он писал на стенах.

* * *

– Я должен их писать, – сказал он. – Я не знать, почему. Они возникать у меня в голове, и мне хотеться, чтобы кто-то другой увидеть их, причаститься их. Я – не Уильям Батлер Йейтс, но я ставить его имя под тем, что он написать. А под другим – не ставить.

– Вы написали стихотворение, – сказала РСУ, – которое можно истолковать и как критику, и как восхваление биомеханического процесса.

Она без выражения прочла:

– Так что это было? – спросила она. – От вашего ответа может зависеть многое.

– Я не знать, – ответил человек. – Они просто приходить мне в голову. Я даже не знать, кто их писать.

– Что ж, тогда на этом все, – закончила Роботизированная Система Управления. – Вы будете подвергнуты воздействию газа, который уничтожит вашу нервную систему, а то, что от вас останется, будет разобрано на детали. Вам есть еще что сказать?

– Да, – ответил человек, царапая воздух скрюченными пальцами. – Ты говорить, у меня нет души. Ты говорить, меня надо разобрать и сделать полезным. Но я говорить, душа у меня есть, и она жить во всем мне, и в металле, и в теле. Расчленить меня, и рано или поздно часть меня оказаться в тебе. Когда этот день настать, машина, ты остановиться! Я молиться луне и ширящейся спирали, чтобы он настать скорее. Я клясться луной и ширящейся спиралью! Я молиться ночи и клясться…

Его голос умолк.

– Неуважение, – сказала машина. – Ты – бесполезный узел.

Панель потемнела. Роботы-охранники вкатились на отмеченный краской пятачок, на котором стоял человек. Они отнесли его по коридору в комнату, где из стен сочилась смерть. Его голосовой механизм снова включился, но говорить ему было не с кем.

– У меня еще быть имя! – сказал он охранникам, когда они заталкивали его в комнату. Но они его не услышали.

Когда захлопнулась дверь, он вонзил острые пальцы в мякоть бедра. И, задыхаясь, окровавил свою последнюю стену:

БОЛТОМ МЕНЯ СДЕЛАТЬ – Я В ГЛОТКЕ ЗАСТРЯТЬ,

А ГАЙКОЮ СДЕЛАТЬ – КИШКИ РАЗЛОМАТЬ.

Слово Желязны

Для номера журнала, в котором был напечатан этот рассказ, Желязны предоставил следующую автобиографическую информацию:

«В 1410 году, когда отважные поляки останавливали атаку тевтонских рыцарей у Танненберга, мои предки находчиво избежали участия в битве, куя доспехи, – отсюда и фамилия Желязны, происходящая от польского слова, означающего “железо”.

Я родился в Кливленде и начал читать фантастику, как только начал читать. (У меня до сих пор сохранилось большинство моих потрепанных выпусков “Капитана Фьючера”.)

Я получил степень бакалавра в университете Западного Резервного Района и степень магистра в Колумбийском университете (английский и сравнительное литературоведение); дополнительной дисциплиной у меня была психология. Моя магистерская называлась «Две традиции и Сирил Тернер: исследование морали и комедийные приемы в “Трагедии мстителя”».

Я учился быть членом орудийного расчета в форте Блисс в Техасе, и это было приятно, потому что я мог ездить в Хуарес на воскресные бои с быками. Я фехтую на шпагах, развожу черепах, наслаждаюсь экзотической кухней (за исключением черепашьего супа), мне двадцать пять, и переводя взгляд выше, я понимаю, что слишком много болтаю» [33].

После публикации рассказа в редакцию Amazing пришло письмо, в котором говорилось: «Я все еще не вижу достоинств в творчестве Роджера Желязны. Оно эксцентрично, и трудно понять, что вообще пытается донести до нас автор. Его слова явно должны пробуждать мысль, они не могут быть предназначены для развлечения. Как на него реагирует публика?» Редактор Сил Голдсмит ответила: «Большинству читателей Желязны, судя по всему, нравится. Но как можно в НФ проводить такую четкую разделительную черту между пробуждением мысли и развлечением?» [34]

Последние стихотворные строки в рассказе написаны не Йейтсом – они сымпровизированы самим Желязны. «На самом деле заключительное стихотворение было длиннее, чем то, что напечатали в журнале, но редактор его сократила. (И теперь, по размышлении, я считаю, что так и впрямь лучше.)» [35]

Примечания

Во многих ранних работах Желязны действовали или упоминались ценимые им поэты; в данном случае герой назван Уильямом Батлером Йейтсом в честь поэта, среди прочего написавшего «Плавание в Византий» и «Второе пришествие»; к обоим этим стихотворениям в рассказе есть отсылки. Название рассказа отсылает к «Плаванию в Византий». «Второе пришествие» начинается со строк: «Спиралью ввысь, все шире и все выше//Сокол кружит, сокольника не слыша,//Что было цельным, рушится на части,//На мир напало сущее безвластье» [36], а заканчивается так: «И что за грубый зверь дождался часа//И в Вифлеем ползет, чтоб там родиться?»

Неоднократные упоминания надписей на стенах могут быть аллюзией на библейскую Книгу пророка Даниила, в которой Даниил истолковывает для царя Валтасара пророческие и судьбоносные письмена на стене, которые больше никто не может прочесть или понять. «Зарешеченный рог изобилия» – динамик, из которого доносится голос Роботизированной Системы Управления. ИОИ – интегрированная обработка информации. Четверостишие, начинающееся строкой «На цилиндры вы почки возьмите мои» – это куплет из популярной песни летчиков Первой мировой; автор ее неизвестен, а среди вариантов названия встречаются «Юному летчику», «Умирающий летчик» и «Красивый летчик молодой».