Amazing, август 1962 г.
В конце сезона печалей настает пора ликования. Весна, точно хорошо смазанные часы, бесшумно отмечает это время. Скучных дней серости и влаги становится все меньше, а дни яркого света и прохладного воздуха возвращаются в календарь.
И это хорошо, что сырые времена остались позади, ибо из-за них наши механизмы ржавеют и корродируют; они требуют самого строгого соблюдения норм гигиены.
Вместе с яркой кладью весны приходят дни Фестиваля. За сезоном Оплакивания следуют священные Страстные стояния, а за ними – красочный фестиваль Воскресения, с его звоном и лязгом, его выхлопными газами, горящей резиной, облаками пыли, с его всеобъемлющим обещанием счастья.
Мы приходим сюда каждый год, чтобы воссоздать классику. Своими линзами увидеть предвестье нашего сотворения. Этот день – сегодня, и я был избран.
Здесь, на святой земле Ле-Мана, я исполню каждое действие избранной в этом году классики. Перед финалом я повторю все движения и все позиции, которые нам известны. Какая удача! Какая высокая честь!
В прошлом году избраны были многие, но это было не так почетно. Уровень их вовлеченности был ниже. И все же я так хотел, чтобы выбрали меня! Я так хотел встать вместе с ними у трассы в ожидании пылающего «Мерседеса».
Но меня сберегли для этой, более великой участи, и теперь все линзы обращены ко мне, пока мы ждем старта. В этом году следить нужно только за одной Машиной – номером 4, имитацией «Феррари».
Сигнал подан, и резина визжит; дым поднимается огромной гроздью белого винограда, и мы срываемся с места. Другая машина уступает мне путь, чтобы я мог занять должную позицию. На трассе много машин, но лишь одна Машина.
Мы с ревом совершаем поворот этой великой итальянской классики двухвековой давности. Мы воссоздаем все гонки здесь, в этом месте, независимо от того, где они проходили в реальности.
– О, ушедшие мастера-творцы, – молюсь я, – позвольте мне все сделать правильно. Позвольте мне выбрать верный момент. И не позвольте никакой случайной переменной разрушить идеальное воссоздание.
Тускло-серый металл моих рук, мои чувствительные гироскопы, мои особые хватательные манипуляторы удерживают руль в строго определенном положении, когда мы вырываемся на прямую.
Как мудры были древние мастера! Когда они поняли, что должны уничтожить сами себя в противостоянии, слишком таинственном и священном, чтобы мы могли его понять, они оставили нам эти церемонии в честь Великой Машины. Сохранились все данные: книги, съемки и тому подобное; все для того, чтобы мы могли найти их, изучить, запомнить и познать священные Действия.
На очередном повороте я думаю о наших растущих городах, наших огромных конвейерах, наших смазочных барах и нашем возлюбленном административном компьютере. Как великолепно бытие! Какой превосходно организованный день! Как прекрасно, что я избран!
Шины – младшие братишки – вскрикивают, и снизу доносится стук мелких камешков. Через три десятых секунды я вдавлю педаль еще на восьмую часть дюйма.
R‐7091 машет мне, когда я начинаю второй круг, но я не могу помахать в ответ. Сейчас мне необходим весь диапазон моих функций. Вся особая аппаратура, которой я был оборудован, потребуется мне через несколько секунд.
Другие машины уступают мне путь ровно тогда, когда нужно. Я поворачиваю, я взлетаю. Я пробиваю ограждение.
– А теперь перевернись, пожалуйста! – молю я, выкручивая руль. – И загорись.
И вот мы уже кувыркаемся и скользим, перевернувшись. Машину заполняет дым.
К грохоту, ревущему в моих рецепторах, добавляется треск и шелест огня.
Мой стальной скелет раздавлен ударной нагрузкой. Моя смазка горит. Мои линзы, все, за исключением крошечного участка, – разбиты.
Мои слуховые сенсоры пока что кое-как работают.
Слышен громкий вой сирены, и на поле выбегают металлические тела.
Сейчас. Сейчас я должен отключить все свои функции и перестать существовать.
Но я подожду. Еще всего одно мгновение. Я должен услышать, как они это скажут.
Металлические руки вытаскивают меня из погребального костра. Укладывают на обочину. Огнетушители обрушивают на Машину белые водопады.
Смутно, издалека, сквозь разбитые рецепторы до меня доносится крик динамиков:
– Фон Трипс разбился! Машина мертва!
Великое рыдание поднимается над рядами неподвижных зрителей. Огромный огнеупорный фургон прибывает на трассу как раз когда обслуживающему персоналу удается совладать с пламенем.
Четверо механиков выскакивают наружу и отрывают машину от земли. Пятый собирает все ее дымящиеся обломки.
И я все это вижу!
– О, пожалуйста, пусть это не будет кощунством! – молю я. – Еще всего один миг!
Машину нежно укладывают в фургон. Большие двери закрываются.
Фургон медленно приходит в движение, увозя павшую воительницу через ворота, по широкой улице, мимо восторженных толп.
К огромной плавильной печи. К Котлу!
Туда, где ее переплавят на множество мельчайших частиц, которые развезут повсюду, дабы освятить ими создание каждой новой личности.
Улица наполняется криками единодушного ликования.
Мне достаточно того, что я был этому свидетелем.
И я с радостью выключаю себя.
В колледже и магистратуре Желязны уделял много сил написанию стихов и даже отправил поэтический сборник («Резец в небе») на национальный конкурс (в котором не победил). После этого он осознал, что карьера поэта ему вряд ли светит. «…только Роберт Фрост и Карл Сэндбург зарабатывали себе на жизнь поэзией… я увидел письмена на стене санузла. Мне хотелось стать профессиональным писателем. Я принял решение, и написал “Розу для Екклесиаста” в октябре 1961 года, и распрощался с этой стезей» [16].
Закончив «Розу для Екклесиаста», Желязны не писал рассказов до февраля 1962 года. «Задумавшись о том, как будет лучше пробиться, я вновь вышел за пределы традиционного академического круга чтения; и вернулся к фантастике. Я подумал: я знаю фантастику; я прочитал тысячи рассказов; а раз я так хорошо в ней разбираюсь, почему бы не попробовать и писать фантастику? И в течение примерно трех месяцев активно строчил рассказы» [17]. На протяжении этого периода Желязны вновь получал исключительно отказы, а потом изучил накопившийся материал, чтобы понять, что он делает неправильно. «Я собрал в кучу все свои отвергнутые рассказы и потратил вечер на их чтение, чтобы понять, смогу ли я определить, что с ними не так. И мне бросилась в глаза одна их общая черта: я слишком много объяснял. Я описывал декорации, события и персонажей в излишних подробностях. Взглянув на эти рассказы теперь, когда я к ним остыл, я понял, что счел бы оскорбительным, если бы мне так многословно что-нибудь растолковывали. И решил с этих пор обходиться с читателем так, как хотел бы, чтобы обходились со мной, избегать ненужных деталей, чаще прописывать персонажей и мотивации намеками, останавливать себя всякий раз, когда мне захочется продолжить трепаться после того, как я что-нибудь показал.
Что ж. Решение было принято. Оставалось только отыскать замысел рассказа, в котором оно воплотится…
Ожидая в приемной [семейного врача], я открыл номер журнала Life и начал его пролистывать. Где-то в середине я наткнулся на фоторепортаж о гибели гонщика Вольфганга фон Трипса. Что-то щелкнуло у меня в голове, как только я его увидел, – и именно в этот момент врач позвал меня на осмотр. Пока я по его команде дышал, кашлял и изображал коленный рефлекс, я видел перед собой все, что должно было произойти в этом коротком рассказе. Я мог бы написать его прямо там. Но моя пишущая машинка была в Дейтоне, и меня ожидал долгий путь. Всю дорогу рассказ кипел где-то в уголке моего мозга, и, вернувшись в квартиру, я немедля уселся за машинку и отпечатал его целиком…
Не знаю, на самом ли деле я обязан им тому решению, которое принял, изучая отвергнутые рассказы, но мне казалось, что это так, и с тех пор я стараюсь всегда быть верным данному в тот день обещанию не оскорблять читательский интеллект» [18].
Этот рассказ принес Желязны гонорар в 20 долларов (около 136 долларов по курсу 2008 г.) и стал первым из семнадцати, проданных в тот год [19]. Письмо о том, что рассказ принят к публикации, он получил 28 марта 1962 года [20],[21]. «Это было восхитительное чувство. На выходные я уезжал из города, а вернувшись, открыл маленький почтовый ящик квартиры, где тогда жил… а когда увидел, что пришло письмо от издателя, а не возвращенная рукопись, разорвал конверт и обнаружил в нем листок, гласивший: “Если вы согласны с условиями этого договора, пожалуйста, подпишите его и отправьте одну копию ответным письмом, а вторую оставьте себе”, я… я даже не знаю, как это выразить. Это был почти мистический опыт. Это было очень приятное чувство» [22].
В своем первом профессионально опубликованном научно-фантастическом рассказе Желязны демонстрирует зарождение новой мифологии: преклонения заменивших человека машин перед машинами примитивными. Они даже заимствуют элементы христианских пасхальных церемоний («оплакивание», «страстные стояния» и «фестиваль Воскресения»).
Гонщик «Формулы‐1» Вольфганг фон Трипс лидировал в Гран-при Италии 1961 года, но на втором круге финальной гонки на трассе Монца его «Феррари» столкнулась с «Лотусом», подскочила в воздух и на высокой скорости врезалась в ограждение; погибшего при столкновении фон Трипса выбросило из машины. Погибли пятнадцать зрителей. «24 часа Ле-Мана» – знаменитая автомобильная гонка на выносливость, ежегодно проводящаяся на трассе Сарта рядом с французским городом Ле-Ман. Примечательно, что некоторые детали мифологии туманны даже для этой машинной цивилизации, которая воссоздает гибель фон Трипса в Ле-Мане, а не в Монце, где на самом деле произошла трагедия. Эту и прочие ошибки машин можно рассматривать как комментарий на тему того, как размываются или забываются факты по мере развития мифологии.