Холявицкий несколько раз заглядывал в зал, но, видя, что профессор спит сном измученного до последней степени человека, тихо удалялся. Он с нетерпением посматривал на часы. Секретарь договорился с Майей, что она придет в замок в пять вечера, но было уже почти шесть, а девушка все не появлялась.

Что могло случиться?

Секретарь вновь почувствовал укол ревности, на время притупившейся из-за стремительного развития событий в замке. Это было невыносимо – сидеть здесь, как в тюрьме, и знать, что она разгуливает на свободе, – да еще и, возможно, с Лещуком! Холявицкий прикрыл глаза и увидел их вместе – столь «похожих» друг на друга, столь гармонирующих друг с другом, что он даже вздрогнул. Покидать замок ему сейчас нельзя – из-за профессора, из-за князя, из-за той комнаты… но что, если заскочить в Полыку всего на какой-нибудь час? За такое короткое время ничего здесь не случится. Тем более князь тоже спит.

Холявицкий велел седлать лошадь и через двадцать минут уже был возле Полыки. Выехав из леса на большую поляну, за которой чернел усадебный парк, он пустил взмыленную лошадь шагом вдоль опушки, чтобы остыла, – не стоило привлекать к себе излишнего внимания.

Вдруг секретарь заметил Лещука, который вышел из парка и теперь наискосок, через луг, направлялся к лесу.

Холявицкий резко развернул лошадь. Им овладело желание еще раз взглянуть на этого парня. Убедиться, в самом ли деле существует это пресловутое сходство. Проверить свои впечатления. Желание оказалось настолько сильным, что жених Майи, не обращая внимания на ветки, бившие его по лицу, хлестнул лошадь и проехал чуть дальше.

Остановившись за кустами, он стал наблюдать. Вскоре появился Лещук. Молодой человек явно пребывал в задумчивости. Он шел, насвистывая, опустив голову и сунув руки в карманы, и Холявицкий ясно видел, что «сходство» есть и что каждый жест, каждый взгляд, не будучи точной копией, все же отсылает к Майе, связан с Майей… О, это было невыносимо! Секретарь неотрывно смотрел на своего соперника, пока тот не скрылся за деревьями.

Он уже хотел было повернуть обратно к Полыке, как вдруг в глубине леса заметил Майю. Девушка шла осторожно, но быстро – вслед за Лещуком.

Холявицкий спрыгнул с лошади, привязал ее к дереву и двинулся за этой парой. Так вот почему Майя не приехала в замок! У нее какие-то дела с Лещуком!

В сосновом бору куковали кукушки. Майя ускорила шаг, сделала крюк, обогнала Лещука и повернула обратно. Секретарь понял ее маневр. Девушке просто хотелось – якобы случайно – встретиться с ним в лесу.

Вот так Холявицкий и оказался безмолвным и утратившим надежды свидетелем их свидания. Майя вышла из леса навстречу Лещуку. Оба остановились. Холявицкий не мог слышать, о чем они говорили. Это продолжалось несколько минут, на протяжении которых девушка кончиком туфельки чертила на песке какие-то фигуры. Потом они вместе медленно двинулись в сторону дома.

Секретарь следовал за ними – с отчаянием в сердце.

Последние его сомнения рассеялись. Ведь в глубине души он до сих пор не верил в то, что Майя действительно могла заинтересоваться Лещуком, он рассчитывал на ее честолюбие и даже на то, что ей окажется сложно общаться с парнем, с которым можно обмениваться разве что ударами на теннисном корте, но никак не мыслями и чувствами! Секретарь не предполагал, что Майя способна на такое. И тем не менее видел все собственными глазами.

Они шли рядом, будто давние знакомые. Никогда еще их таинственная общность не была столь очевидна: удивительная согласованность движений, мучительное сходство манеры поворачивать голову… словно кто-то управлял разом ими обоими. Холявицкий был уверен, что Майя счастлива, – безумно ревнуя, он убеждался сейчас в том, что она в сто раз счастливее с Лещуком, чем когда-либо бывала с ним.

И в то же время секретарь с изумлением понимал, что инициатива принадлежит именно Майе. Как же так? Неужели его невеста настолько не может совладать с собой, что сама соблазняет парня? Майя что-то ему объясняла, небрежно шагая рядом, – и ее смех волновал, возбуждал воображение.

Жених страдал! Майя всегда привлекала его своим современным воспитанием, смелостью выходок, «трезвостью» восприятия, и вот сейчас Холявицкий чувствовал, что получает по заслугам.

Ведь это он сам подорвал в ней все моральные устои, это он учил ее искать кратчайший путь к счастью. И дождался: теперь она вынуждает его соревноваться с Лещуком! Холявицкий был невероятно чувствителен к светским условностям. Сам по себе флирт он бы Майе простил, но… с тренером?!

Однако жених Майи удивился бы еще больше, если бы мог слышать ее разговор с Лещуком.

– Там есть, например, всякая мелочь, миниатюры, – осторожно говорила она, не поднимая глаз. – Целый шкаф с миниатюрами.

– Миниатюры – это такие маленькие картинки? – уточнил Лещук.

– Да. А еще есть серебряные и позолоченные кубки. И столовое серебро. Ножи с перламутровыми рукоятками. Множество ценных мелочей.

Она остановилась.

– Мне придется сказать жениху, чтобы он нанял на ночь сторожа. Замок совершенно не охраняется. Лучшее доказательство – то, что вы добрались аж до комнаты князя и никто вас не остановил. Хотя князь не терпит никаких сторожей… Безвыходная ситуация.

Лещук не ответил. Что все это значит? Неужели она уговаривает его снова отправиться в замок? Он искоса взглянул на девушку. Та улыбнулась какой-то странной улыбкой…

Их отношения складывались так бурно и одновременно загадочно, что трудно было что-либо понять. Он начал подозревать, что Майей движут какие-то тайные намерения.

Иногда Лещуку казалось, что она над ним издевается.

А иногда – что вовсе нет, даже наоборот…

Несмотря на «сходство», беседы с ней ужасно смущали парня. Пока они играли в теннис или молча шли рядом, все было превосходно и между ними царило полное взаимопонимание; но стоило начаться разговорам, как сразу возникали преграды и недомолвки.

– Я сама себя порой на этом ловлю… что мне хочется что-нибудь оттуда унести, – внезапно вполголоса, едва сдерживая нетерпение, проговорила Майя. – Тогда у меня появились бы деньги. Взять что-нибудь – и дело с концом. Ни от кого больше не зависеть. На всю жизнь хватило бы!

– Мне бы хотелось жить честно, – ответил, словно защищаясь от нее, Лещук. Девушка улыбнулась.

Лещук не мог объяснить ей, что это недоразумение, что Майя зря считает его вором, что если тогда он и хотел взять деньги из шкафа, то не ради наживы, а чтобы отомстить ей, – но нет, ничего этого он сказать не мог!

– Я не такой, как вы думаете.

– Я знаю, какой вы!

– Откуда вы знаете?

– Вы забываете, что… мы очень похожи. Все так говорят. Я знаю, какой вы… потому что знаю, какая я.

Он взглянул на ее смуглое лицо и маленькое ухо. А если так и есть? Если Майя права? Но разве эта элегантная барышня из высшего общества может быть способна на всякие сомнительные махинации? А вдруг может? Ведь она похожа на него. И ведет себя странно – уж точно не как обычная барышня с высшим образованием. Хорошо, но что с того, что она на него похожа? Ведь он не преступник. Да, но, с другой стороны, ведь и он похож на нее. Значит, если она вызывает подозрения, то и он тоже. А если он подозрителен, то и она… У Лещука уже голова шла кругом.

Ко всему прочему он не мог отделаться от ощущения, что Майя либо издевается над ним, либо хочет обмануть, и порой думал, что она испытывает к нему скорее ненависть, чем симпатию. Что-то такое порой вспыхивало в ее глазах – надменное, яростное… Появлялась та же дикая ожесточенность, направленная против него, которую Лещук заметил тогда на корте.

Тем временем Майя, которая украдкой наблюдала за парнем, думала: «Да, его нетрудно будет уговорить на что угодно».

Ей хотелось наконец узнать, какой он на самом деле. Лещук не был с ней свободен и откровенен. Скрывал свою истинную натуру. Потому-то, чтобы развязать ему язык и одновременно испытать, Майя и начала его провоцировать.

Но, провоцируя и соблазняя Лещука, она провоцировала и соблазняла также себя самое. Майю, авантюристку по натуре, привлекала идея ограбить замок, хотя, разумеется, она никогда бы этого не сделала. Однако было в этом нечто… доставлявшее ей удовольствие. Девушка искоса взглянула на Лещука.

И вдруг вздрогнула.

Юноша выглядел как-то иначе, не так, как всегда.

Что-то изменилось в его лице. С ходу Майя не сумела понять, в чем заключалась перемена, и осознала это лишь спустя несколько мгновений: губы у него стали сизыми. Почти черными. Нет, это не было обманом зрения. И губы не пересохли, как при лихорадке, – нет, они действительно были мерзко-сизыми, словно накрашенными. Майя никогда прежде не видела ничего подобного.

– Вы больны? – спросила она.

– Почему?

– Посмотрите.

Девушка достала зеркальце. Лещук разглядывал себя с любопытством и отвращением. Майя тоже чувствовала непреодолимое омерзение. Это было дико. Жестоко. И возбуждающе.

– Такое со мной уже второй раз, – сказал он.

– Как – второй?

– Вчера утром тоже так было, когда я брился. Наверное, какая-то зараза.

– Вы плохо себя чувствуете?

– Да нет, хорошо… Не знаю, от чего это может быть. Я люблю грызть всякие травинки, когда гуляю. Может, в этом дело.

Юноша смутился… Обоих охватило беспокойство, и они ускорили шаг. Майя с облегчением заметила, что губы Лещука приобретают обычный цвет и сам парень становится таким, как обычно. Что же это было?

Они уже подходили к усадебному парку. В этот момент в воротах появился советник Шимчик, а за ним обе дамы – докторша и чиновница, – а также пани Охоловская. Последняя с весьма несчастным и принужденным видом слушала более или менее прозрачные намеки и упреки. «Помещица» и рада была бы вовсе отказаться от прогулок, однако это, вне всяких сомнений, сочли бы проявлением высокомерия и пренебрежения. Поэтому, несмотря на многочисленные хозяйственные хлопоты, пани Охоловская ежедневно после обеда гуляла с постояльцами.

А те отчаянно скучали. Оторванные от повседневных трудов и вынужденные бездельничать, эти люди, оказавшись под одной крышей, не знали, чем себя занять. Развлекаться они не умели. А потому посвящали время тому, что обижались, дулись и раздражались друг на друга.

Докторша, полагавшая, что чиновница слишком уж сухопара, со свойственной ей непосредственностью дала спутнице это понять.

– Ах, милочка, вам нужно больше есть, а то вы худая… как щепка.

Чиновница почувствовала себя задетой – не столько констатацией худобы, сколько сравнением со щепкой. Она сочла, что докторша бестактна, и тоже не полезла за словом в карман:

– Я опасаюсь слишком сильно поправиться, ведь толстяки порой делаются слишком… тяжелы для окружающих.

– Да я же от чистого сердца! – возмущенно воскликнула докторша. – Я к вам со всей душой, а вы язвите! Недаром говорят, что худоба вызывает желчность. Вы меня просто удивляете!

– А вот вы меня совершенно не удивляете! – ответила чиновница, не без иронии оглядывая свою излишне пухлую собеседницу. – Трудно держать себя в руках, когда… растекаешься во все стороны. Не правда ли? – обратилась она к пани Охоловской.

– Простите, я не слышала, о чем вы говорили, – смущенно ответила хозяйка, не желая вмешиваться в спор.

– Вы всегда витаете в облаках, далеко от своих гостей, – отреагировала чиновница подчеркнуто приторным тоном.

– Побойтесь бога! Да пани Охоловская небось сыта по горло нашим обществом, – воскликнула с обычной своей прямотой и непосредственностью докторша. – Разве можно предъявлять к ней такие требования?! Кто мы ей – родственники или дорогие гости?

– Дамы, вы совершенно не умеете общаться, – с упреком заметил советник Шимчик.

Это веское заявление заставило собеседниц умолкнуть. Однако обе постоялицы обиделись на пани Охоловскую, не поддержавшую никого из них. Что же до докторши, то она, оскорбленная до глубины души, еще и строила планы мести. Докторша давно заметила на спине у чиновницы ужасные прыщи, которые просвечивали сквозь легкую блузку, и несколько раз порывалась сообщить ей об этом «в ее же интересах» – но до сих пор воздерживалась. И вот теперь она решила наконец дать волю своей непосредственности.

– А у вас, милочка, видны пры… – начала она певуче, но тут вдруг все заметили на тропинке Майю с Лещуком. Дамы многозначительно переглянулись. Похоже, назревает скандал. Бедная Охоловская! Неужели она ничего не видит?!

– Вы снова прогуливались? – со значением поинтересовалась чиновница, покосившись на пани Охоловскую.

Майя медленно подошла, крутя в руках перочинный ножик. Лещук остановился в некотором отдалении.

– А вы снова об этом спрашиваете? – высокомерно процедила девушка. В ее голосе звучало такое великосветское презрение, такая очевидная уверенность в том, что она, Майя, не обязана считаться с мнением этой дамы, что на лице чиновницы выступили розовые пятна.

– Каждый выбирает общество согласно своим вкусам и предпочтениям! – ответила она.

– Именно. И я полагаю, что было бы слишком жестоко препятствовать тем, кто стремится… в лучшее общество! – Майя окинула чиновницу взглядом, не оставлявшим сомнений в том, кого она имела в виду, а затем обратилась к матери: – Тебе не холодно, мама?

– Майечка, – прошептала пани Охоловская, – иди домой и подожди меня наверху. Я сейчас вернусь.

Она говорила так серьезно, и такая боль прозвучала в ее голосе, что девушка смутилась и ответила глухо:

– Хорошо.

После ее ухода чиновница обратилась к пани Охоловской:

– Прошу к вечеру приготовить мой счет. Завтра я уеду.

– Хорошо. Вы получите его сегодня после ужина.

Пани Охоловская кивнула дамам и направилась к дому. Она старалась не думать о том, что́ сейчас говорят обе эти разозлившиеся дамочки, какое море желчи, грязных подозрений и оскорблений выливают они на нее и на Майю. Впрочем, все это меркло перед необходимостью поговорить с дочерью – пока еще не поздно. Тренер должен уехать как можно скорее! Но как быть – говорить ли с Майей откровенно или все же не стоит? Может, лучше не дразнить ее юное воображение, высказывая подозрения, которые как раз и могли бы побудить девочку ступить на скользкую дорожку? Вдруг она просто не видит ничего дурного в свободном общении с Лещуком на почве спорта?

– Зачем ты это сделала? – спросила пани Охоловская дочь, когда они остались вдвоем. – Я потеряла постоялицу. Панна Гнетунская потребовала счет и завтра уезжает.

– Мне очень жаль. Но пускай впредь эта хамка не позволяет себе лишнего.

– Майя, подобная надменность не ведет ни к чему хорошему, а уж в нашей нынешней ситуации так и вовсе смешна.

– Да пусть бы она даже золотом тебе платила, я бы не стала ее удерживать. Мама, ты же слышала ее глупые намеки. Я не позволю первому встречному поучать меня.

– Но тем не менее ты ходишь с первым встречным гулять в лес.

– А, так ты разделяешь точку зрения панны Гнетунской? Во-первых, Лещук вовсе не первый встречный, он даже лучше меня! – с детской запальчивостью воскликнула Майя.

– Как это лучше тебя?

– Лучше, потому что бьет меня на корте. А во-вторых, это же простой парень, почти как слуга. Неужели ты подозреваешь, будто я флиртую с Лещуком?

Где-то на дне ее слов трепетала обида. Мать знала, насколько дочь честолюбива, – и не решилась сказать ей о «сходстве».

– Майечка, – заговорила пани Охоловская, ласково беря дочь за руку, – я не знаю… может, ты и права… Но люди смотрят на такие вещи иначе. Лучшее свидетельство тому – Гнетунская… Так что, если ты хочешь мне помочь, предложи ему уехать… под каким-нибудь благовидным предлогом. Не надо тебе это продолжать.

– Ну уж нет, – сквозь зубы процедила Майя. Сильно побледнев, она отвернулась. – Это оскорбительно для меня! Я не стану даже обсуждать такие неслыханные намеки… Меня это оскорбляет! Я удивляюсь тебе, мама! Неужели ты не понимаешь, что меня это оскорбляет?! И я прошу тебя никогда впредь не разговаривать со мной в подобном тоне, потому что я… В общем, Лещук остается, и точка!

Она выбежала из комнаты.

Пани Охоловская всплеснула руками. Нет, она совершенно не умела управляться с дочерью!

Впрочем, бурная реакция Майи и презрение, с которым она говорила о Лещуке, несколько успокоили мать: о романтическом увлечении нет и речи. Честолюбие оградит девушку от неблаговидных поступков лучше всех материнских советов.

«Однако откуда в ней столько презрения? Почему я, – думала пани Охоловская, – воспитанная в других условиях и в менее демократичные времена, никогда не испытывала такого абсолютного чувства превосходства?»

Она занялась было счетом панны Гнетунской, но вскоре оказалось, что это лишнее, поскольку чиновница явилась к ней почти сразу после ухода Майи.

Гнетунская ледяным тоном заявила, что готова списать неподобающее поведение панны Майи на ее молодость и не хочет смущать девушку своим внезапным отъездом. К тому же она слишком хорошо относится к пани Охоловской, чтобы сделать столь радикальный шаг, так как уверена, что – учитывая возмущение остальных постояльцев – ее отъезд повлечет за собой также отъезд и других гостей. Поэтому она приняла решение покамест проигнорировать выходку панны Майи – разумеется, при условии, что пани Охоловская повлияет на дочь. Что же касается прогулок и развлечений панны Майи, то она, панна Гнетунская, не намерена более вмешиваться в эти дела, оставляя их на усмотрение матери.

Пани Охоловская поблагодарила ее довольно холодно. Она не выдала облегчения, которое в глубине души испытывала: отъезд панны Гнетунской действительно мог оказаться катастрофой для недавно открытого пансиона. Однако она не знала, что благополучным разрешением инцидента обязана прежде всего докторше, ибо та перепугалась, что панна Гнетунская уедет прежде, чем она успеет сообщить ей (по доброте душевной) о пры… которые видны под блузкой. И приложила все усилия, чтобы уговорить вторую даму не спешить с отъездом.

Впрочем, неприятная история была вскоре забыта также и по другим причинам. А именно: перед самым ужином в пансионат прибыли два новых гостя – однокашница и подруга Майи Крыся Ленeцкая со своим дальним родственником, студентом-юристом, паном Густавом Жаловским. Это, к удовольствию хозяйки, сразу разрядило атмосферу. Девушки нарадоваться не могли своей встрече. Пани Охоловская, будучи умелым дипломатом, воспользовалась случаем и велела подать к столу бутылку хорошего вина, благодаря чему ужин приобрел праздничный характер. Чиновница и докторша, позабыв о недавних недоразумениях, даже облачились в вечерние платья, причем докторша заметила, что и в этом наряде пры… панны Гнетунской отлично видны, – о чем несчастная, к сожалению, не подозревает.

Однако во время ужина возникло новое осложнение. Раздался топот конских копыт – и через мгновение на пороге появился Холявицкий.

Его визит был несколько некстати. Пани Охоловская с огорчением заметила многозначительные взгляды, которыми обменялись докторша и чиновница и в которых, казалось, читалось: «Ха-ха, вот уж вовремя явился!»

Но еще больше мать беспокоили опасные искорки в глазах Майи и ее превосходное настроение. Она была оживлена! Может, просто радовалась приезду подруги? Смех ее не умолкал.

После ужина Холявицкий отвел невесту в сторону.

– Нам нужно поговорить, – прошептал он. – Почему ты не пришла в замок? У меня к тебе дело.

– Хорошо, но не сейчас. Потом! Пойдем погуляем! – воскликнула девушка. – Такой прекрасный вечер.

Молодежь восприняла эту идею с энтузиазмом, и Холявицкому не оставалось ничего иного, кроме как отложить разговор.

Майя кивнула Лещуку:

– Идемте с нами!

– Я?..

Юноша, уже поднимавшийся на второй этаж, остановился на середине лестницы. Он не хотел идти с ними и боялся Майи, но не знал, как ей отказать.

– Спать пора, – сказал он.

– Потом поспите. Кроме того, вы нам пригодитесь – хотя бы для того, чтобы нести наши плащи. Сейчас еще слишком тепло, чтобы их надевать, но взять с собой все-таки следует, потому что в лесу может быть прохладнее. Крыся и Гутек – отдайте свои плащи пану Лещуку, он их понесет.

– Что вы, не стоит, – вежливо возразил Жаловский, видя, что Лещук уже взял у Майи плащ. – Наши с Крысей я, во всяком случае, понесу сам.

– Пан Лещук может забрать их все! – капризно воскликнула Майя и топнула ногой. Лещук покраснел. Холявицкий побледнел.

– Но ты же лишаешь нас чести и удовольствия нести ваши одежки, – засмеялся Жаловский, стараясь сгладить неловкость.

Они углубились в аллею, посеребренную лунным светом. Собаки ластились к Майе.

Холявицкий шагал первым, пытаясь подавить волнение и взять себя в руки. За ним, на некотором отдалении, шли обе девушки и студент, а позади всех – Лещук. Хорошо воспитанный Жаловский замедлил шаг, чтобы побеседовать с юношей. А панна Ленецкая тем временем обратилась к Майе:

– Майя, что ты такое вытворяешь с этим тренером? Ему может быть неприятно.

– Ах, да ничего с ним не случится! Он не такой худокожий, уверяю тебя.

– Что-что?

– Ну, если говорят «толстокожий», то можно сказать и «худокожий»! Ах нет, в самом деле, надо говорить «тонкокожий»…

– Майя, ты какая-то не такая… – заметила подруга. – Что с тобой случилось? Ты изменилась.

– Понятия не имею, о чем ты!

Воздух пьянил, лес, парк, поляна позволяли дышать полной грудью. Деревья темными пятнами врезались в светлое, звездное небо. Вечерняя нега наполняла пейзаж.

– Ты любишь его? – спросила Майя, едва заметным движением головы указывая назад. Ленецкая прижалась к ней.

– Наконец-то!

– Что – «наконец-то»?

– Наконец-то я влюбилась. Ах, Майя, Майя, Майя!

– А он?

– Тоже.

Она глубоко вздохнула.

– Как только он закончит учебу, мы поженимся. Его родители – друзья моих родителей. Почти родственники. Знаешь, мне каждый день кажется, что это неправда, потому что это слишком… слишком… но что с тобой? Ты плачешь? Плачешь?

– Дурочка!

– Твоя слеза упала мне на локоть.

– Это была не слеза, а роса с дерева.

Почему она тоже не может любить вот так – ровно, спокойно, счастливо? Почему вместо милого и порядочного парня, которого не надо стыдиться, с которым можно быть уверенной в своей судьбе, рядом с ней эти двое мужчин, которые преследуют ее, губят? С которыми она сама себя губит?

– Не трать на меня время. Такой вечер, как нынешний, это редкость. Гутек! – позвала она. – Иди сюда! Крыся обижена, что ты не взял ее под руку.

Майя отошла от них и пошла чуть в сторонке, одна – между Холявицким, который шагал впереди, и Лещуком, который остался сзади. Как это случилось и чья это вина, что в свои восемнадцать лет, при своей красоте, она вынуждена метаться и мучиться, в то время как та, менее красивая, расцветает от любви? Случай ли тому виной? Воспитание? Врожденные опасные склонности натуры? Девушка замедлила шаг. Пропустила счастливую пару вперед.

Студент на мгновение оставил панну Ленецкую, чтобы поймать светлячка, и, держа его в сомкнутых ладонях, склонился над ним. Майя поймала полный нежности взгляд, которым влюбленная окинула влюбленного, прежде чем поспешить к нему под сень деревьев.

«Разве я смогла бы так смотреть – нежно, ласково и верно?» – подумала Майя с завистью. Да и на кого ей так смотреть? На Холявицкого, который шел впереди, или на Лещука, который шел сзади? Что бы было, попробуй она так взглянуть на Лещука? Ох, только попробовать, ведь никто не увидит – темно… Просто ради забавы… чтобы проверить, возможно ли это вообще, получится ли у нее так на него посмотреть…

Она еще больше замедлила шаг и, оказавшись позади всех, окинула фигуру парня взглядом – словно бы не своим, чужим, слишком нежным для нее. И мгновенно забылась в этом взгляде, потерялась в нем, погрузилась в него и потонула. Горячая волна накрыла ее сердце, которое забилось так сильно, что ей пришлось прижать его рукой.

Майя ускорила шаг и мгновенно догнала Лещука. Ночью все получалось как-то легче. Она, такая стройная в легком летнем платье, возникла рядом с ним столь незаметно и естественно, что парень вздрогнул. Майя же не проронила ни слова… но он увидел ее обращенные к нему большие черные глаза, полные тоски и нежности. Однако в них тут же появились отвращение и омерзение.

Губы Лещука были черны как смола! Нет – не черны. Так только казалось в темноте. Они были сизыми!

Гадость! Это была какая-то страшная, отвратительная болезнь! Где он мог заразиться? Это было дико.

Она отпрянула от него. Побежала прочь. Бросилась к жениху.

Холявицкий заметил ее лишь тогда, когда Майя взяла его под руку. Он не мог сопротивляться блаженству, которое доставляло ему одно только присутствие девушки.

Давешняя его ярость исчезла бесследно, мгновенно обратившись в счастье, – особенно когда он почувствовал, что она прижимается к его руке, крепко, судорожно, горячо.

Будучи человеком подозрительным, он должен был подумать, что это с ее стороны умышленный маневр, что она хочет усыпить его бдительность относительно Лещука. Но Холявицкий был слишком счастлив. Он так страдал эти несколько часов – когда следил за ними, а потом бродил вокруг усадьбы. Секретарь взял Майю за руку и прижал к себе, не желая ничего знать и ни о чем спрашивать. Девушка же слегка склонила голову на его плечо, и так они и шли некоторое время.

Она пробовала. Пробовала, может ли вообще идти вот так, рядом с женихом? Получится ли у нее? Майя делала все, чтобы разжечь в своем сердце огонь, насильно навязать себе чувство. Холявицкий – из ее мира. Он не ворует. Не дик, не груб. Не страдает отвратительными болезнями. Но сердце ее оставалось холодным, а там, позади, шел тот, на кого она только что смотрела, тот, что ее компрометировал…

Майя отошла от жениха так же внезапно, как подошла к нему; когда Холявицкий осознал это, ее уже не было рядом. Она снова шагала одна, чуть в стороне от тропинки – пропустив всех вперед, самой последней, безутешная.

Ночь, теплая и ароматная, наливалась бальзамом трав и кустов, покрывала ультрамариновой вуалью и счастье, и несчастье. И лица двух опьяненных любовью счастливцев, и бледное, измученное лицо Холявицкого, и отчаянное, немного детское личико Майи, и неуверенное лицо Лещука.

Крыся Ленецкая приблизилась к ней и нежно обняла за плечи. Долгое время они шли молча. Раньше они были очень дружны – насколько это вообще возможно, учитывая скрытность и надменность Майи.

– Кто такой этот Лещук? – тихо спросила панна Ленецкая.

Майя побледнела. Почему она спрашивает? Неужели и она уже заметила их сходство?

– Тренер.

– Это я знаю. А еще?

– Мне известно о нем ровно столько же, сколько и тебе. Ты думаешь, можно что-то знать о таком парне? Где он рос? Что делал? С кем общался? Это простолюдин – натура дикая, неотесанная, вроде этих вот зарослей!

Она махнула в сторону сорняков, буйно разросшихся у воды.

– Разве можно знать, что там внутри? Может, цветы, а может – лягушки!

Голос ее был холоден и тверд.

– Ты преувеличиваешь, Майя. – Ленецкая бросила на подругу испытующий взгляд. – Наговариваешь на него!

– Ты думаешь, что… что… С чего бы мне преувеличивать?

– Просто так!

– Почему?! Скажи, что ты имеешь в виду?

Вдруг Жаловский воскликнул:

– Белка!

Маленький зверек метнулся у него из-под ног и быстро взобрался на сосну. На полпути вверх белка остановилась и, прильнув к стволу и прикрывшись пушистым каштановым хвостом, оглянулась на людей… потом вскарабкалась еще выше. Ее было хорошо видно в лунном свете.

Все окружили дерево.

– Ей некуда бежать, – заметил Жаловский.

Действительно, белка неудачно выбрала дерево. Оно стояло в стороне, слишком далеко – до соседнего не допрыгнуть. Холявицкий достал браунинг и взвел курок.

– Не стреляйте! – крикнула панна Ленецкая.

Но выстрел уже грянул. Белка перепрыгнула с ветки на ветку. Секретарь выстрелил еще раз. Что за удовольствие – хотя бы так сбросить напряжение!

– Зачем вы ее убиваете? – неодобрительно поинтересовался студент. Майя молчала.

– Я должен попасть! – злился Холявицкий. – Три попытки.

Но, промахнувшись в третий раз, он снова поднял оружие. Секретарь князя был зол, рука его дрожала, он не мог смириться с неудачей. Им овладела жажда убить кого-нибудь.

– Я ее лучше живьем поймаю! – крикнул Лещук и, прежде чем Холявицкий выстрелил, уже был на дереве. Он карабкался вверх с огромной скоростью.

Секретарь хотел выстрелить, но Майя схватила его за рукав.

– Хватит! – поспешно вскрикнула она.

– Не бойся, – буркнул тот.

Тем временем Лещук приближался к цели. Он терпеть не мог, когда преследовали животных, и полез на дерево только для того, чтобы помешать стрельбе. Но теперь придется ловить белку, раз уж обещал. Та добралась до самой верхушки и затаилась среди ветвей.

Парень продолжал взбираться вверх, и тонкий ствол уже опасно раскачивался под его весом.

– Слезайте! – крикнула Ленецкая.

Лещук поднялся еще выше, и крона дерева наклонилась так, что спина юноши была теперь почти параллельна земле. Белка вдруг заметалась как безумная. В панике она прыгала по самым тонким веточкам и наконец, видя, что деваться некуда, бросилась с дерева прямо на землю. Парень поймал ее в воздухе… но в этот самый момент верхушка обломилась – с треском, которому вторили крики стоявшей внизу компании.

К счастью, сломалось дерево не сразу. Лещук, не выпуская белку, успел схватиться за крепкий сук, съехал по веткам вниз и наконец спрыгнул на землю.

– Вы не ушиблись? – крикнула Ленецкая.

– Чуть не задушил ее! – ответил он.

Белка дрожала у него в руках.

– Какая прелесть!

Все осторожно трогали шерстку зверька.

– Я отпущу ее.

– Нет-нет, подержите еще чуть-чуть!

Ленецкая, занятая учебой и потому давно не бывавшая в деревне, радовалась встрече с лесной жительницей, от которой пахло свежестью и природой.

– Отнесем ее в дом, а потом выпустим. Посмотрим, что она будет делать в комнате.

– Лучше давайте сразу отпустим, – сказал Лещук, ощущая пальцами, как бешено стучит беличье сердечко.

Ленецкая лукаво взглянула на Майю, а потом, когда они продолжили свой путь, чтобы с опушки леса взглянуть на замок, сказала:

– Должно быть, он очень добрый парень!

Майя не ответила.

– Смотри, как он ее гладит. Человек, который так любит животных, не может быть плохим.

– Ты думаешь? Хороших людей животные так не боятся!

– Замок! – донесся издалека крик студента.

Теперь они стояли на опушке леса, а перед ними вырисовывались изящные и величественные очертания башен и стен. Воздух был удивительно чист, поэтому казалось, что замок гораздо ближе, чем на самом деле.

Холявицкий сжал кулаки. Что происходит? Зачем он теряет здесь время?! Это просто безумие – то, что он не в силах оторваться от этой девушки! А Майя под предлогом, что хочет погладить белку, снова подошла к Лещуку.

Его губы были уже не такими черными, но еще не приобрели обычный цвет. Впрочем, в темноте трудно разобрать. Девушка прикоснулась к белке. Зверек замер от страха в руках Лещука, он будто оцепенел. Майе казалось, что белка боится слишком уж сильно. Но, гладя ее пушистую шерстку, она вдруг почувствовала нечто странное. Белка – пульсировала. Пульсировала? Нет, не так: скорее, вздымалась. Как будто внутри нее что-то двигалось, раздувалось. Как если бы ее ритмично сжимали. Майя не придала этому особого значения, хотя у нее снова возникло ощущение чего-то дикого и отвратительного.

«А мог бы он убить эту белку? – подумалось вдруг Майе. – Если у него такие губы…»

Больше всего Лещуку хотелось сбежать – отпустить белку и кинуться прочь. Все в нем рвалось к Майе, к ее прелестному лицу в лунном свете, к ее волосам, казавшимся в темноте черными, к ее изящным рукам. И в то же время его так и подмывало уйти от нее. Чего она снова от него хочет?

– Вы убили бы эту белку?

– Зачем?

– А если бы я вас попросила?

– Зачем?

– Да так просто. Я поспорила с подругой, что, если попрошу, вы убьете…

Она заглянула ему в глаза, и Лещук услышал ее смех – дразнящий, нетерпеливый, ненасытный, жестокий. Но вскоре смех оборвался. Лещук увидел, как сверкнули зубы девушки.

– Ну? – прошептала она, будто это уже было решено между ними, будто само собой разумелось. Лещук рассмеялся точь-в-точь как она и, не раздумывая, изо всех сил швырнул белку в ствол дерева.

Та взвизгнула и болезненно свернулась в клубочек. Все бросились к зверьку.

Майя стояла неподвижно и тяжело дышала.

– Это же варварство! – закричала Ленецкая. – Что она вам сделала?!

– Укусила, – неуверенно ответил Лещук.

Глазки белки подернулись пленкой. Она умирала.

Все смотрели на нее. Одна только Майя не могла оторвать взгляда от Лещука.

– Плебейство! – коротко сказал Холявицкий, трогая ногой недвижное тельце.

Майя разрыдалась. И прежде чем кто-либо успел опомниться, бросилась в лес. Лещук, до сих пор молча стоявший с опущенными руками, внезапно кинулся следом и исчез в темноте.

Холявицкий поспешил за ними, но споткнулся о корень и упал. Однако тут же вскочил и большими прыжками понесся среди деревьев.

– Стойте! Стойте! – кричал он.

Догнав наконец Майю, Лещук схватил ее за плечи. Толкнул к дереву, так что она влетела в гущу ветвей. Снова схватил и швырнул на землю.

Девушка приподнялась, встала на одно колено и широко раскрытыми глазами заглянула Лещуку в глаза; он тоже смотрел на нее, смотрел так, будто видел впервые. Затем заставил ее запрокинуть голову.

– Вот вы, значит, какая… такая, да?..

Майя была уверена, что он убьет ее, как… как белку. Она ждала от него проявления жестокости. Знала, что ей придется испытать на себе его гнев. Пальцы Лещука сжимали ее шею, глаза его сузились.

– Это вы такой… – прошептала она, словно недоумевая.

Лещук со всей силы ударил ее. Майя рванулась прочь, но юноша держал ее крепко. Она укусила его. Тогда Лещук, уже совершенно не владея собой, толкнул девушку, и они покатились по земле. Начали колотить друг друга – не глядя, куда придется. Они барахтались на мху, как дикие животные!

Казалось, они хотят уничтожить один другого, убить, раздавить, стереть в порошок, как если бы в них неожиданно пробудилась та страшная ярость, которая охватывала их на теннисном корте.

Лещук испугался бешенства Майи. Но оно лишь усилило его злость. А девушка, хоть уже и не сомневалась, что ей теперь конец, не ведала страха, твердо зная, что ее руки будут тянуть его за волосы, царапать, бить, калечить – изо всех сил, пока он не раздавит ее страшной, темной и слепой силой убийцы.

Они оба были убийцами! Оба жили огромной ненавистью и мыслью о том, чтобы убить друг друга.

Лещук сдался первым. Испугавшись то ли ее, то ли себя, он скрылся во тьме. Майя лежала почти бездыханная, обессилевшая – губа разбита, по пальцам течет кровь. Все кости ломит. В голове пустота. Хотя нет, одна мысль там все же была: вот так, значит? Вот так?!

«Ага, так вот он какой! И я такая! И вот так, значит? Вот так?..»

Откуда-то из глубины леса ее звал Холявицкий:

– Майя! Майя!

Девушка вскочила и, придерживая на груди разорванное платье, окольными путями пробралась в усадьбу. К счастью, ей удалось незаметно пройти к себе. Она не плакала.

Просто пребывала в отчаянии и чувствовала себя униженной и до крайности напуганной.

Майя посмотрелась в зеркало. Окровавленные губы алели на бледном, избитом лице. Под глазом синяк. Одежда порвана в клочья. Кожа на коленях содрана.

Майя вспомнила, как однажды, возвращаясь с матерью из театра, увидела собравшуюся на улице толпу – полицейский задержал двух подравшихся уличных девок. Они выглядели точно так же и так же не плакали, а только тяжело дышали, словно не могли отдышаться, и тупо, бессильно смотрели прямо перед собой.

Майя прокралась в ванную и открыла кран. Вдобавок она вся перепачкалась в земле.

Но неужели это возможно – подобная ярость? Подобная невероятная ожесточенность? Подобное озверение? Ведь они оба кусались, рвали друг у друга волосы, терзали один другого с такой ярой ненавистью и такой решимостью уничтожить, какой не бывает даже у сцепившихся собак!

«Ага, значит, вот я какая? Вот что во мне сидит… Но и он такой же…»

Кто-то постучал в дверь.

– Майя?

Это был Холявицкий. Девушка быстро подбежала к двери и повернула в замке ключ. Заперлась. Знал ли он, что случилось?

– Я хочу поговорить с тобой.

Молчание.

– Майя, нам надо поговорить. Мне пора возвращаться в замок. Я хочу сказать тебе несколько слов.

Его голос звучал серьезно. Майя не ответила. Услышала, что он уходит. Развернулась, выключила свет, легла в кровать и долго лежала на спине, заложив руки за голову, глядя в темноту, совершенно неспособная мыслить связно. В мозгу клубились лишь обрывки мыслей. И ужасная тоска, тягостная печаль, будто о чем-то безвозвратно утраченном, о какой-то нежности, которая жила в ней – и была уничтожена, растоптана в прах грубым плебейством, звериной яростью, омерзительной жестокостью.

И еще та белка, белка, которую они вдвоем убили о ствол дерева, – этот маленький умирающий зверек на траве!

Майя не винила Лещука. Больше не восставала против него. Только удивлялась, что он такой и она такая, – что они оба такие и что это их истинная природа.

Кто-то открывал дверь.

Майя не понимала, спала она или просто задумалась и потеряла счет времени. Уже светало. Кто-то, вставив нож в щель между косяком и дверью, пытался ее открыть. Девушка сразу поняла, что это Лещук, но даже не пошевелилась. Она не имела права мешать ему, ведь она такая же, как он! Такая же!

Словно погрузившись в дурной сон, Майя смотрела – не моргая, спокойно, – как дверь подается, как Лещук входит и тихо закрывает ее за собой, прислушиваясь, не проснулся ли кто-нибудь в комнатах по соседству. Его профиль, сосредоточенный и настороженный, четко вырисовывался в полумраке.

Лещук подошел к шкафу. Достал ключ из верхнего замка и открыл ящик, где лежали деньги.

На Майю он не обращал никакого внимания. Даже не взглянул на нее. Видимо, тоже знал, что с ее стороны не последует никакого сопротивления, потому что… они похожи, они одинаковые.

Он взял деньги и вышел, а Майя, словно его сообщница, встала, задвинула ящик и даже подняла одну купюру – упавшие на пол сто злотых.