Но что же происходило в это время в замке (мощная, тысячелетняя глыба, грозное и величественное нагромождение стен, застывших в вечных раздумьях; руины былого величия, воспоминание о прежней славе, а ныне – печальное, трагическое место, где сплелись в роковом танце страх, страсть и безумие) – в замке, который в сгущавшихся сумерках возвышался среди разливов?

Гжегож, воспользовавшись отлучкой секретаря, посвящал Сколинского в тайны прошлого. Профессор напряженно и внимательно слушал рассказ старого слуги, который поминутно озирался и с явной неохотой выдавливал из себя слова. Сколинскому приходилось постоянно подбадривать его и подстегивать вопросами.

– Я мало чего знаю, – осторожно говорил камердинер. – Но что знаю, то скажу, как на исповеди. Я с малых лет жил в замке. Еще при покойном князе был буфетным мальчиком, а нынешний князь, Александр, – так тот вместе со мной рос, мы же с ним почти ровесники. В те времена никаких ду́хов еще не было. Духи позже явились, гораздо позже… Знаете, чего скажу? Мне кажется, эти духи связаны с Франеком, камердинером, то есть сыном княжеским. Но в точности не знаю.

– Так князь был женат? – спросил Сколинский.

– Женат был, но жена умерла, не оставив наследника, а сын у князя от другой. Так, по крайней мере, люди говорили. Но давайте-ка я по порядку…

Лет сорок назад прибежал в замок мальчонка, принес князю письмо. От кого – не сказал. Князь сразу уехал, прямо в ночь, и вернулся только через два дня. А где-то недели через две позвал меня в кабинет, и там был тот мальчик, что с письмом приходил. Князь мне и говорит:

«Гжегож, этот мальчик мне нравится. Возьми его в буфетную. Сирота, ни отца, ни матери, я хочу о нем позаботиться».

Вот так тот и остался в замке. Лет ему тогда было около двенадцати. Дурачок. Спросишь про родителей – рассказывает, что отец был печник, а мать недавно умерла. Фамилия у него была Сикорский. Но люди шептались, что это, наверное, сын князя, – хоть сам князь никакого интереса к нему не проявлял, чего не было, того не было…

Когда он подрос, князь положил ему жалованье и отдал мне в помощники. Но сдается мне, уже тогда этот Сикорский смекнул, что у князя есть причины держать его в замке. А может, люди ему нашептали, что он князю сын. Впрочем, сходство между ними точно было.

Ну а с годами он становился все больше похож на князя. Тот же нос. Глаза так и вовсе точь-в-точь. Даже голоса, можно сказать, одинаковые. Да и недурен он собой был, парнишка-то.

Князь видел это сходство, но стыдился его. Ну еще бы… Нехорошо ведь, что слуга – вылитая копия барина. Князь был щепетилен, скромен, всегда осторожен, нелюдим, так что ему было неловко, что его грехи вот так наружу вылезли – через это сходство.

А тут еще Сикорский окончательно уверился в том, что он – копия князя, и совершенно обнаглел. Напрямик к хозяину с претензиями соваться пока не решался, но вбил себе в голову, что тот обязан признать в нем сына.

Сколько раз он являлся ко мне на кухню и твердил, что скоро его унижения закончатся. Князь, мол, непременно его признает!

И вот однажды пошел он к князю, но тот его так изругал, что на весь замок крик стоял.

В такой гнев впал, не дай боже!

«В голове у тебя помутилось! – орал князь так, что во всех комнатах слышно было. – Вон! Убирайся! Прочь с моих глаз! Сей же час! Лжец! Наглец!»

Но Франек умолял его простить, клялся, что больше, мол, ни-ни, никогда в жизни… и князь позволил ему остаться. После этого парень немного присмирел – князя он боялся, так что до поры помалкивал.

Прошло, значит, месяца три, и вот, как сейчас помню, заявляется Франек на кухню какой-то не такой, как обычно. Улыбается, вроде как приторно, но при этом злобно, и вид у него довольный и одновременно сердитый. У меня аж сердце екнуло.

Гжегож понизил голос и незаметно перекрестился.

– С этого все и началось! – торжественно произнес он. – С этого часа нечистый здесь и поселился!

Пришел, значит, Франек на кухню и говорит:

«Ну, теперь-то я с ним поквитаюсь!»

«С кем это ты поквитаешься?» – спрашиваю.

«Да с князем, моим отцом».

«Смотри, чтобы тебя отсюда взашей не выгнали», – говорю я, потому что его болтовня мне на нервы действовала.

Но он только ухмыляется и отвечает:

«Не выгонит, пускай бы даже и захотел».

«Почему это не выгонит?»

«Потому что любит».

«Гляди, чтоб он от этой любви тебе не врезал как следует!» – говорю, а он в ответ:

«Ты, Гжегож, ночью ко мне зайди – сам увидишь, как он меня любит».

Мне любопытно стало, так что я ночью спрятался за дверью, как он сказал. Смотрю – князь. Крадется, босиком. Идет к кровати, на которой Франек спит… Подходит со свечой, долго смотрит на него, вздыхает, что-то шепчет и эдак вот легонько по голове гладит, – а слезы у него по лицу так и катятся… В общем, гладит и рыдает… рыдает и гладит…

Потом отходит от кровати – и снова возвращается, и снова гладит, да с такой отцовской нежностью… Говорю вам, так он его любил, так любил, в жизни я такой любви не видал!

А этот мерзавец лежит и притворяется спящим, иной раз даже всхрапнет, – а когда ему надоело, пошевелился, вроде как во сне, – и князь сразу убежал.

Франек потом сел на кровати и говорит мне:

«Ну что? Убедился? Любит! Уж теперь-то я с ним за все поквитаюсь! За все унижения! Ночью, когда никто не видит, он меня любит, а днем, значит, стыдится! Ну нет, так не пойдет! Я ему покажу, батюшке своему!»

С этого все и началось. Потому что Франек (тут Гжегож перекрестился) стал себя портить назло князю. Нарочно портить! Отсюда и нечистый в замке взялся, не иначе.

– Как это – портить себя? – спросил профессор, глубоко потрясенный рассказом старого камердинера, чьи выцветшие глаза, казалось, вглядывались в давно минувшие дни.

– Злой он стал, – коротко ответил Гжегож. – Нарочно озлобился! От обиды! Чтобы показать князю, на какую судьбу тот его обрек. Такой злобы я ни в ком за всю свою жизнь не видал. Стал водку пить. С девками путаться, дебоши устраивать, здоровье свое губить… Все, что только можно придумать самого дурного, он придумывал и делал. Да все ему было мало! Сопляки часто вредят людям по глупости или для забавы, а он все делал со зла – чтобы князь знал, какой он плохой. Не было такого срама, на который бы он не пошел, да еще и хвалился перед людьми, говорил: «Отец мне воспитания не дал, стыдится меня, вот я такой и вырос!»

А еще, – тут Гжегож испуганно огляделся, – Франек начал травиться. Не знаю уж, что за отраву отыскал парень, но с каждым месяцем он все больше таял, почти не ел, кожа у него пожелтела, да и лихорадка его била.

И все ради одного-единственного удовольствия – слышать, как ночью князь приходит к нему и обливается горькими слезами!

Дурак я, что не решился князю сказать, в чем тут дело. Все надеялся, что Франек опомнится, – где ж такое видано, чтобы человек сам себя губил? Это все капризы, думал я, как они начались, так и закончатся, а князю лучше ничего не говорить.

Но однажды за ужином князь осторожно спросил, не знаю ли я, что с Франеком происходит, почему он так плохо выглядит. Я не хотел, чтобы это у меня на совести было, вот и рассказал все как есть.

Что он, дескать, злится на князя, потому что тот скрывает свое отцовство, – назло князю хочет сгинуть и даже какое-то зелье принимает. Боже мой! Князь сперва покраснел, а потом побледнел как полотно.

Я ему – мол, не стоит особо переживать, это капризы, молодость, парень перебесится! Но князь ничего мне на это не ответил, а только велел немедленно позвать Франека, – разговор, дескать, к нему есть.

«И, – говорит, – Гжегож, никому ни слова!»

Тут камердинер запнулся.

– Ну и что же произошло во время того разговора? – спросил Сколинский.

– Откуда мне знать?

– Да ладно, ясно же, что ты подслушивал. Лучше честно скажи.

– Во время того разговора, – сказал Гжегож, – князь называл его сыном, обнимал, целовал, на колени перед ним упал и просил прощения.

«Будешь моим сыном! – говорил он. – Призна́ю тебя, имя и состояние дам, только прости меня! Учиться отправлю, сердце открою, только прости!»

Мне даже странно было, что князь, рожденный властвовать, в ногах у собственного камердинера валяется. А тот – нет, мол, и нет! Руки в карманы, стоит неподвижно и смотрит.

«Не хочу! – говорит. – Надо было сразу признать! А теперь – не хочу! Не нужна мне эта запоздалая любовь! Я, – криком кричит, – тебя не люблю, я тебя ненавижу! А себя уничтожу! Убью! Назло! Назло! И пусть меня черти возьмут за то, что родной отец меня стыдился!»

Выскочил из кабинета (тогда в замке еще кабинет был, теперь уж его нет) и помчался по замку. Князь сразу меня вызвал и велел за Франеком приглядывать:

«Беги за ним, Гжегож, да глаз с него не спускай – вдруг убьет себя!»

Я бросился следом и успел в самый последний момент. Вбегаю в дровяной сарай, а он уже петлю на балку накидывает! Увидел меня, отступил и стал смеяться:

«Не сегодня, так завтра», – говорит, а смех у него – будто лед колют.

Ну, я доложил обо всем князю.

«Господи!» – только и вырвалось у него.

А потом сказал, что надо за ним присматривать:

«Гжегож, я только тебе одному доверяю! Надо караулить день и ночь, пока это у него не пройдет!»

Что за дни и ночи в замке настали, вспоминать – и то жутко! Пришлось мне гоняться за этим безумцем! Постоянно следить! Непрестанно бояться, что он вот-вот руки на себя наложит.

Гжегож прикрыл глаза и долго молчал.

– Дальше не буду рассказывать, – твердо заявил он. – К чему ворошить минувшее? Было и прошло, пусть себе спит спокойно – вечным сном.

– Гжегож, вы же знаете, что оно вовсе не спит… Зло не спит… – предостерег профессор, едва заметно кивнув в сторону старой кухни. – Так что советую ничего не скрывать.

– Ваша милость! Лучше не будить лихо, пока оно тихо!

– А я вот, напротив, рекомендую его разбудить!

Камердинер сдался, но понизил голос чуть не до шепота.

– Мы с князем караулили по очереди. Когда князь спал – я не спал, и наоборот. Всегда один из нас находился рядом с Франеком и следил, не втемяшится ли ему снова что-нибудь в башку. Он притих и стал очень послушным, но было ясно, что у него одна мысль – как бы покончить с собой, окончательно себя уничтожить! Несколько дней он так выжидал.

А потом – началось! Матерь Божья! Одно за другим! То ножом в кухне хотел себя заколоть! То из башенного окна прыгнуть! Об эту стену, что у главных ворот, хотел себе голову разбить! Совершенно обезумел! Мы с князем только и делали, что караулили, ждали, что он еще надумает, не зная, что в его в бешеной черепушке творится!

В конце концов князь надумал Франека запереть. Мы решили, что запрем его в старой кухне, потому что там двери тяжелые, кованые, и в окно не выпрыгнешь – слишком узкое.

Тут Гжегож снова умолк и вдруг изменившимся голосом спросил профессора:

– Простите, вельможный пан, а что это у вас так губы трясутся?

– Губы? – удивился профессор. Он поднес руку к лицу. Сколинскому показалось, что губы у него запеклись. Но они еще и пульсировали.

Это нельзя было назвать движением. И все же, прикоснувшись, он ясно почувствовал, что они стали больше и словно бы волновались изнутри.

Ужасно! Профессору сразу вспомнилось полотенце на кухне. Это мерное движение губ было сродни движению того полотенца. Отвратительно. Чтобы еще и на лице у него появилась эта мерзость?! Сколинскому показалось, что губы его не слушаются, что весь рот превратился в какое-то гадкое существо, живущее в его теле своей собственной жизнью.

Гжегож – безмолвно – тоже наблюдал это явление. Они переглянулись. Наконец профессор, не желая сеять панику, пояснил:

– Это ничего. У меня иногда бывает. Нервный тик. Пустяки. Продолжай, Гжегож.

Пульсация постепенно утихала.

– Ну да, ну да… – пробормотал Гжегож не слишком уверенно. – Так вот, князь приказал запереть Франека в старой кухне.

Я велел ему пойти туда – прибраться, а когда он вошел, мы объявили ему, что так, мол, и так, он должен оставаться здесь, пока безумие не пройдет, а все предметы, которыми можно себе навредить, чтобы нам отдал.

Тут его охватило дикое бешенство. Он бросился на нас, бил, кусал, выл по-собачьи, пинал, пена у него изо рта пошла – и, видать, помогала ему в том нечистая сила, потому что сопляк восемнадцати лет от роду чуть не одолел нас, двоих крепких мужчин.

Чтоб кто-то так кусал да выл – ни человек, ни зверь этого не умеют!

Но мы его все ж таки усмирили. Вытащили ремень из штанов, даже ботинки забрали. Заперли дверь и выставили охрану. Днем я стерегу, ночью – князь.

Я хотел привести священника или доктора, но князь отказался:

«Нет, не надо. Я сам его уговорю, сам все объясню. Если уж он меня не послушает, значит никто с ним не справится. Я сам! Сам!»

И с тех пор начался новый кошмар.

Франек в кухне мечется, а князь торчит под дверью и уговаривает.

Вот тогда, наверное, господин в уме и повредился. Они через эту дверь часами переговаривались, я вам чистую правду рассказываю, ваша милость. Князь молил, плакал, потом начинал кричать, сердиться, а тот, за дверью, еще больше его злил и дразнил, смеялся, орал, мерзко кощунствовал. И никто об этом, кроме меня, не знал.

Прислуги в замке тогда уж почти не осталось, одна экономка, то есть кухарка, пани Зюлковская, но я ей сказал, что Франек тяжело болен и князь запретил к нему ходить.

А потом однажды князь пришел ко мне и велел больше не караулить. Мол, он сам станет день и ночь дежурить под дверью, постель себе там приготовит, а я чтобы только оставлял для него еду в соседней комнате.

И чтобы никто ни под каким предлогом не смел к ним являться! Он сам с сыном будет, сам его уговорит, сам переубедит.

Что я мог поделать? Теперь-то я понимаю, что сглупил тогда, – надо было кому-нибудь рассказать, на помощь позвать, но кто ж знал, что все так закончится? Я ведь думал, что у князя ума побольше моего. Выглядел он, правда, ужасно: не брился, наверное, неделю, не мылся, спал одетым, глаза бегали, как у безумца, речь стала путаная, но мне и в голову не приходило, что он взаправду рехнулся. Ведь отцу с сыном всегда легче друг друга понять, чем чужим людям.

В общем, оставил я их вдвоем наверху и князя видал только раз в несколько дней за обедом. Вроде он даже успокоился немного, улыбался… Когда я спрашивал о Франеке, отвечал, что все налаживается.

«Да-да, голубчик мой Гжегож, все налаживается, – говорил князь. – Он успокаивается. Скоро мы с ним совсем помиримся. Мальчишка, конечно, легкомысленный, но сердце-то у него доброе. А я перед ним сильно виноват, ох как виноват. Но все налаживается, только тихо, тсс, никому ни слова».

Ну раз так, то и славно. А только через некоторое время мне это показалось подозрительным. Прошло несколько недель, а князь знай себе твердит одно и то же: «Все налаживается, все налаживается». Что-то меня однажды дернуло, и я подделал ключ (князь дверь на ключ запирал, чтобы я в те комнаты не заглядывал) и ночью пошел к Франеку. Князь в это время спал.

Смотрю – дверь в старую кухню приоткрыта, а Франека нигде нет, как в воду канул.

Я бросился к князю, разбудил его. Где, мол, Франек?! Что случилось?!

Князь улыбается и говорит:

«Уехал, дорогой Гжегож, уехал. Я отправил его в путешествие, чтобы он немного успокоился. Это ему на пользу пойдет. Ты не беспокойся и не болтай. Никому ни слова!»

Тут-то я и смекнул, что князь рассудка лишился. Что там такое между ними произошло – до сих пор не знаю. Тела Франека я не нашел, хотя обыскал замок сверху донизу.

С тех пор князь такой, как сейчас. Не хочет об этом говорить, а спросишь – прикидывается, будто забыл. Но спрашивать и впрямь не надо, потому что ему сразу делается хуже…

Ну вот я вам и выложил все как на духу.

– Больше вы никому этого не рассказывали?

– Ни одна живая душа о том не знает! Не хочу я никого в это вмешивать! Боюсь, люди болтать начнут!

Профессор с трудом сдерживал разыгравшееся воображение. Что за ужасы творились между этими двумя – безумцем и одержимым – в те страшные дни и ночи, что они проводили вдвоем у запертой двери? И стоит ли удивляться, что подобные потрясения не прошли бесследно и оставили в старой кухне свой демонический след?

Но как связаны эта мрачная история и таинственное подергивание полотенца? На этот вопрос Гжегож ответить не мог. Это была загадка, к которой ни у кого, кроме князя, не было ключа. А может, и у него тоже не было.

– И когда же вы заметили, что там нечистая сила завелась?

Камердинер развел руками.

– Долгое время я ничего не знал. Князь запер дверь и запретил входить в ту комнату – мол, Франек скоро вернется. А меня, правду сказать, что-то отталкивало от той старой кухни, вот я туда и не заглядывал – наверное, целый год. И потому не сразу понял, что князь что-то скрывает. Чего-то боится! Ночью не спит, все к кухне норовит подойти, однако же внутрь никогда не заходит, а только поблизости бродит. Иногда что-нибудь скажет – вроде: «Там что-то происходит». Но я думал, ему мерещится. Наконец однажды он говорит:

«Гжегож, я тебе кое-что покажу, только никому ни слова».

Подвел меня к двери в кухню, но внутрь опять же заходить не стал, а лишь с порога указал на полотенце: «Смотри, какой тут сквозняк. Видишь, как это полотенце колышется? Колышется ведь, верно?»

Наверное, он сомневался, думал, что, может, зрение его подводит, хотел, чтобы я все подтвердил. Сначала я вообще не понял, что за штука с этим полотенцем, хотел снять его с крюка, да князь как закричит:

«Не трогай! Не трогай!»

И тут со мной что-то приключилось. Замутило. Как-то так страшно сделалось – тошно, мерзко… Тьфу!

Князь сразу с криком убежал прочь. Ну а я захлопнул дверь и тоже дал дёру! Много лет в то место не заглядывал. Но люди стали говорить, будто в замке нечистая сила завелась. Откуда они узнали, одному Богу известно, потому что я никому ничего не рассказывал.

Был тут на фольварке один практикант, пан Рудзянский. Как-то явился ко мне. «Говорят, мол, у вас тут нечистая сила водится. Пустите меня туда переночевать, я, мол, в этих делах разбираюсь и ничего не боюсь». Это уж лет через пять было после той истории. Я вроде притерпелся, немного про нее подзабыл – сами знаете, человек за работой со временем обо всем забывает. Вот и разрешил ему переночевать в старой кухне. Утром заглядываю – нету его. Ищу – нет нигде. Уж думал, тоже исчез, как покойник Франек. Ан нет! Нашел я его в углу под лестницей. Меня не узнаёт, лицо руками закрывает, бредит. Его родные забрали, а доктора сказали, что у него и раньше была болезнь, которая теперь вдруг в мозг ударила. Глупости это все! Какая там болезнь! Просто увидел что-то такое, чего не смог вынести.

Такая же штука приключилась спустя несколько лет с одним… сыном повара. Его потом в лесу нашли, дурачком он сделался. Как есть сдурел, а ведь еще накануне был весел и здоров, что твой огурчик. Никто не знал, что с ним случилось. Но я когда увидел, что постель в старой кухне смята, сообразил, что он, верно, пробрался туда и поплатился за свое любопытство рассудком. Об этом я тоже никому не говорил. Нечего людям зазря языком трепать.

А то, что вы, ваша милость, там переночевали, и без всякого вреда для здоровья – так это просто чудо! Послушайте! У меня к вам просьба. Если я не удержусь и стану вас расспрашивать о том, что вы видели, не говорите мне, пожалуйста! Даже если умолять вас начну! Не хочу я ничего знать! Мне до всего этого дела нет!

– Ну а пан секретарь чем доверие князя заслужил?

Гжегож скривился:

– Тьфу! Князь его больше боится, чем любит.

– А почему боится?

– Пан секретарь хитрый. Несколько лет назад князю чуток полегчало. Он хотел привести дела в порядок и нанял пана Холявицкого, с которым уже и раньше был знаком. Вроде это какой-то его дальний родственник, есть между ними какая-то связь… Но вскоре здоровье князя снова ухудшилось, а пан секретарь так при нем и остался, сумел как-то с ним столковаться. Все дело в том, что князь замок ни за какие сокровища не покинет, но и одиночества боится. Секретарь это подметил и с тех пор вертит им как хочет.

– Да ведь вы с князем должны быть ближе!

– Меня он к себе не допускает, – буркнул старик, – потому что стыдится. Не любит меня, потому что я те времена помню. Хорошо еще, что вовсе не прогнал. Я только и жду, что меня на старости лет за порог выставят!.. Конец мне тогда!

– А может, князь пану Холявицкому ту историю доверил?

– Нет… Секретарь ничего не знает. Кабы знал – меня бы не расспрашивал. Как говорится, слыхал звон… Заметил, что князя мучает совесть, что он по ночам бродит и чего-то боится, но больше ничего ему не известно. Вот только недавно я, идиот несчастный, сам ему в той комнате сказал, что там нечистая сила. Одурел, видать, с перепугу. Беда! Столько лет молчал, а тут проговорился. Нет ничего хуже, чем правду открывать! Теперь-то уж точно начнется!

Гжегож стукнул себя по лбу.

– Ах да! Я вам еще фотографию Франека покажу. У меня есть в чемодане. Он мне однажды дал, когда в город ездил, потому что плохо вышло и ему не понравилось.

Через минуту Гжегож принес маленькую пожелтевшую карточку. Профессор взглянул и вздрогнул от удивления.

Это был портрет юноши лет восемнадцати. Красивое и вовсе не мрачное лицо озаряла ослепительная улыбка, однако в выражении глаз и очертании губ читалась ожесточенность. Сходство с князем действительно имелось, хотя голова на фото отличалась от княжеской отсутствием чуть дегенеративной аристократической утонченности. Скорее, это была смесь черт крестьянских и барских. Но Сколинский не потому так пристально всматривался в снимок.

Это лицо кого-то ему напоминало. Не только князя. Еще кого-то… Взгляд историка искусства, приученный улавливать схожие черты на разнообразных портретах, здесь также ощутил какое-то сходство… сходство…

И вдруг профессор понял: Франек немного напоминал Лещука.

Нет-нет, это иллюзия. Просто они оба молоды, вот и кажется, будто похожи. Они, вероятно, были ровесниками. Да и вообще, профессор чувствовал, что поддается гипнозу сходств. Сходство Майи с Лещуком… сходство Франека с князем… сходство Франека с Лещуком… Многовато.

– Гжегож, – спросил он, – а про знак вам что-нибудь известно? Что это за знак, которого ждет князь? Князь вроде бы ожидает какого-то послания от этого Франека, якобы тот должен кого-то прислать, когда простит ему вину, – и этот человек подаст князю какой-то знак…

– Ни о чем таком я не слыхал.

– Это очень важно. Если выведать, что это за знак, можно было бы вылечить князя, – задумчиво сказал Сколинский. – Вытащить его отсюда.

– Разве что однажды… Правда, это пани Зюлковская…

– Да-да, так что она? Что?

– Была здесь экономка. Пани Зюлковская. Как-то князь и я одновременно заболели – тогда стояли сильные морозы, так что нас обоих грипп свалил. Пани Зюлковская ухаживала за князем и тоже говорила о каком-то знаке… Ага… Вроде как она принесла князю ночью лекарство и… не помню… то ли руку подняла, потому что чихнуть хотела, то ли еще что-то похожее сделала, а князь вдруг как закричит: «Знак, знак!» В общем, принял ее за привидение. Понятно, что пани Зюлковская сразу убежала.

– Гжегож, вспомните, пожалуйста! Если узнать про знак, то с князем можно будет делать все, что угодно, как с ребенком.

Камердинер прищурился, почесал голову и потер лоб.

– Нет, никак не выходит…

– Ну, подумайте еще. А эта пани Зюлковская, где она сейчас?

– Уехала в Гродно, уже лет двенадцать как. Но где теперь, не знаю.

Профессор размышлял над тем, что следовало бы предпринять.

Найти Зюлковскую? Да, это, пожалуй, главное. Знак даст власть над душой безумца. С его помощью можно заставить князя уволить секретаря, разрушив планы Холявицкого, а затем излечить несчастного, распутав узел, парализовавший больную психику.

Но пока необходимо воспользоваться затянувшейся отлучкой Холявицкого. Вдруг удастся выведать еще какие-нибудь детали.

– Я пойду к князю, – сказал профессор.

– Не ходите – пан секретарь вот-вот вернется, – предупредил Гжегож, с тревогой выглядывая в окно, которое выходило на просторную равнину, окаймленную темной полосой леса. – Ума не приложу, что стряслось и почему он сегодня так задержался. А вас князь не знает, может закричать – или припадок у него случится.

Но профессор рассчитывал, что князь не забыл их ночную встречу.

Что ему сказать? Как проникнуть в его закупоренную, безумную душу?

Он осторожно приоткрыл дверь. Князь сидел на кровати, держа в руках маленький пустой пузырек. Он вздрогнул, но, когда Сколинский поклонился, вежливо кивнул в ответ.

– Не помешаю? – спросил профессор как можно мягче. Сердце у него сжалось при виде бедного старика.

– Пожалуйста! – сказал князь. – Я как раз собираюсь заняться наведением порядка. Нужно разобрать весь этот хлам. Вы ничуть мне не помешаете, если только позволите продолжать работу.

Несмотря на любезный тон, нетрудно было заметить, что князь весь дрожит. Безупречные манеры были у него в крови, но приход Сколинского явно его перепугал.

– Да уж, нелегкий труд вам предстоит, тут ведь и в самом деле накопилась куча всякой рухляди! – дружелюбно сказал профессор.

– Верно! Именно куча! Куча. А пан Холявицкий разве не с вами? – с опаской спросил князь, глядя на профессора.

Сколинский успокоил его, сказав, что Холявицкий ненадолго отлучился вниз, к Гжегожу. Пузырек внезапно выпал у князя из рук.

– Поднять?

– Нет-нет. Спасибо.

– А может, помочь вам с уборкой?

– О нет, благодарю. Я как раз обдумываю план, – вдруг лихорадочно принялся объяснять князь, – но не знаю, с чего начать. Генрик, то есть, простите, пан Холявицкий, никак не соглашается дать мне совет, а сам я не знаю… не знаю… Однако же что это я… Пожалуйста, извините меня, утомляю я вас своими…

Он снова поник, надулся и сидел, нахохлившийся, как птичка.

Сколинский понял, что старик говорит все это лишь для того, чтобы не коснуться ненароком недавних ночных событий. Возможно, князь даже не уверен, в самом ли деле они беседовали ночью: ведь реальность в голове безумца нередко сплеталась с бредовыми видениями.

Тем не менее профессор приблизился и сказал князю – ласково, словно обращаясь к ребенку:

– Да ведь делать уборку совсем несложно. Я бы посоветовал начать вот с этого угла, а потом постепенно двигаться направо, держась стены.

Князь взглянул на него:

– Верно! Конечно, надо с этого угла! Да-да! Но почему именно с этого, а не с того?

– Этот угол ближе всего к кровати.

Князь вскинул руки в удивленном жесте.

– Точно, – прошептал он.

– Если вы позволите, мы прямо сейчас и начнем.

Профессор склонился над лежавшими на полу предметами.

– Стойте! Стойте! – испугался князь. – Ведь неизвестно, что может пригодиться. Лучше не трогать! Не выбрасывайте ничего! Это совсем не так просто решить!

– Я бы вообще не стал ничего выбрасывать. По-моему, любая вещь может пригодиться. Никогда заранее не знаешь…

– Вот именно…

– Но это не значит, что нужно хранить у себя кучу хлама. В таком беспорядке вы все равно не сможете ничем воспользоваться, потому что непонятно, что здесь есть, а чего нет. Я бы предложил рассортировать все эти вещи по определенной системе и разложить в соседней комнате. Ничего не будет выброшено, и в то же время получится порядок.

– А знаете, это мысль!

Князь взглянул на него как на спасителя. Сколинский понял, что нашел путь к сердцу безумца.

Он принялся объяснять ему свой метод сортировки, выделил пять категорий, предложил составить опись предметов и дополнить ее указателем, ввел столько технических удобств, что князь вдруг почувствовал, как постепенно освобождается от ужасной груды мусора, отравлявшей ему жизнь. Он и думать забыл о каком бы то ни было недоверии. Гольшанский вскочил с кровати, и они вдвоем принялись за дело.

Однако вскоре Сколинский понял, что оказался в затруднительном положении. Уборка явно затягивалась, и он опасался, что вот-вот появится Холявицкий. Профессор пытался под разными предлогами уйти, но князь всякий раз судорожно его удерживал. Было видно, что одиночества он боится еще больше, чем профессора.

– Нет! Нет! Нет! Еще вот это! Вот эту кучку!

Вдруг дверь открылась. На пороге стоял Холявицкий.

– Что здесь происходит?!

Голос секретаря звучал враждебно и сурово.

Князь вскочил.

– А, Генрик, милый! Это ничего, ты только не кричи, голубчик. Уборка! Мы делаем уборку! Не волнуйся, Генрик. Этот господин был так любезен… Но ничего страшного, это пустяки!

Он весь дрожал. Секретарь, не обращая на него внимания, подошел к профессору.

– Прошу вас выйти! – прошипел он в ярости.

– Генрик, голубчик, не сердись! – взмолился князь. – Останьтесь, прошу вас! – тревожно обратился он к Сколинскому. – Не уходите!

Профессор заколебался. Но Холявицкий схватил его за руку и грубо вытолкнул из комнаты, после чего приблизился к князю.

– Вы вот это видели? – тихо спросил он, показывая хлыст, который держал в руке. – Советую вам… без капризов! Мне надоело! С меня хватит!

– Что… Генрик, милый?! Господи боже мой!

Князь бросился на постель и зарылся головой в подушки. Никогда раньше секретарь не угрожал ему побоями. Тело Гольшанского сотряс детский визгливый плач.

Секретарь и в самом деле был настроен решительно. Он только что вернулся из Полыки – всю дорогу гнал лошадь галопом, так что его лицо было исхлестано ветками. Вряд ли бы это что-то дало, но он все же собирался еще раз съездить в имение и снова попытаться поговорить с Майей. В замок Холявицкий заглянул на минуту, только чтобы проверить, все ли в порядке, – и тут же обнаружил, что его отлучка имела роковые последствия.

Профессор таки сумел подобраться к князю!

Оставив плачущего старика, секретарь хлопнул дверью и направился к Сколинскому.

– Я просил вас не показываться князю на глаза! Говорил вам, что чужие люди его нервируют!

– Говорили? – апатично переспросил Сколинский. – Ах да, припоминаю…

Но Холявицкий больше ему не верил! Теперь комната с привидениями казалась ему глупостью. Как он мог быть таким наивным?!

– Послушайте! Вы должны немедленно покинуть замок! Ваше присутствие здесь для меня обременительно! Поняли? И уясните раз и навсегда, что вы никак не можете мне навредить, поскольку я действую законно. Но все же мне хотелось бы избежать лишних осложнений, так что, если вы сохраните эту историю в тайне, я вас вознагражу… Вы же понимаете, что, учитывая обстоятельства, даже крупная сумма для меня не проблема. Да не вздумайте мне помешать, иначе я найду на вас управу… Уж поверьте! Нет у меня времени играть с вами в эти игры!

Профессор взглянул на него и понял, что сопротивление бессмысленно.

– Я-то уеду, – сказал он. – Но и вы меня послушайте. Вы думаете о мнимых опасностях, а реальных не замечаете. На вашем месте я бы бросил все это и бежал куда глаза глядят.

– Интересно почему же?

– А вот почему!

И Сколинский указал пальцем в сторону старой кухни.

– Какая чушь!

– Это не чушь! Клянусь душой моей матери! Вы не представляете, насколько это реально и истинно. Берегитесь. Я бы предпочел убить кого-нибудь вдали от этого места, чем совершить здесь – рядом! – нечто куда менее дурное. Здешнее зло имеет особый резонанс!

Голос профессора звучал торжественно и предостерегающе. Секретарь, несмотря на всю свою ярость, заколебался.

– Что вы там видели?

– Это мое дело!

– Убирайтесь! – крикнул Холявицкий. – Чтобы через пять минут и духу вашего здесь не было! Хватит с меня этой чепухи! И запомните: либо так, либо никак, третьего не дано!

– А я вам советую – не делайте резких движений. Вы же ничего не знаете! Не знаете, что творится у вас под носом, прямо в этом замке!

В этот момент раздался голос князя:

– Прошу прощения!

Стоя в своем невероятном халате на пороге темного зала, он напоминал призрака. Секретарь бросился к нему, крича на бегу: «Вы зачем вышли из комнаты?!» – но тут же осекся. Князь изменился до неузнаваемости. Легким мановением руки он отстранил от себя Холявицкого.

– Кто это должен отсюда убираться? Я слышал, что кто-то должен убраться из замка? Это ведь о вас шла речь, не так ли?

Сколинский, несмотря на все свое волнение, невольно склонил голову – такой величавостью и достоинством веяло сейчас от безумца.

– К сожалению, мне придется уехать, – сказал он взволнованно; сердце его переполняла жалость к несчастному.

– Почему же?

– Потому что я так велел! – крикнул Холявицкий.

Князь удивился:

– С каких это пор мой писарь распоряжается моим замком? Боюсь, что если вы будете настаивать на своем, то первым… первым уедете отсюда именно вы!

Холявицкий побледнел как полотно. Он впервые слышал от князя нечто подобное. Эта перемена казалась невероятной. И князь производил впечатление совершенно здравомыслящего человека.

– Прошу прощения, – пробормотал он.

– Вы – мой гость, – с прежним достоинством продолжал Гольшанский, обращаясь к профессору. – Я приглашаю вас в свой замок и прошу не обращать внимания на бестактность моего писаря. Уверяю вас, я сумею его укротить. Вы не можете отсюда уехать. Вы мне крайне необходимы для наведения порядка! Замок до отказа забит хламом и рухлядью – взять хотя бы этот зал! Я задохнусь в этом хламе! Утону в нем! Это вредит моему здоровью! Вы должны меня спасти! Я могу заболеть! Спасите меня – спасите меня – спасите меня…

Последние слова он произносил все быстрее, пока они не перешли в крик и старик не рухнул на пол.

– Прочь! – прошипел Холявицкий профессору, когда тот бросился на помощь. Потом он подхватил иссохшее тело князя и унес в спальню.

Секретарь лишь теперь в полной мере осознал серьезность положения. Стена одиночества вокруг старика была разрушена. Сколинский отобрал у него главный козырь – он больше не был тем единственным человеком, без которого Гольшанский не мог обойтись! Князь хочет оставить Сколинского при себе! И каким тоном он внезапно заговорил!

Как же поступить?! Холявицкий уложил князя в постель и побежал к профессору.

– Чтобы через пять минут вас тут не было!

Но профессор с серьезным видом покачал головой:

– Я не уеду!

– Как это – не уедете?

– Вы же слышали – я приглашен самим князем.

– Но он сумасшедший!

– Если он сумасшедший, его следует признать недееспособным. А до тех пор – я здесь и уезжать не намерен! С места не двинусь, пока князь самолично меня об этом не попросит.

– Вы что же, намерены о нем заботиться?

– Возможно.

Решение профессора было окончательно и бесповоротно.

Таким же – что куда огорчительнее – оказалось и решение князя. Напрасно Холявицкий пытался сломить болезненное упрямство безумца. Очнувшись от обморока, князь впал в полное изнеможение: героическая поза, которую он принял перед секретарем, оказалась ему не по силам, к тому же снова дал о себе знать страх перед Холявицким, так что он покорно выслушивал все его грозные и суровые тирады. Но тем не менее Гольшанский упрямо стоял на своем, и секретарь понял, что князь и впрямь охотнее расстанется с ним, чем с профессором. Что ж, видно, ничего не поделаешь. Сколинский проник в замок, и с этим надо смириться.

Наступившая ночь оказалась для Холявицкого не легче, а в сто крат тяжелее предыдущей. Два роковых поражения, которые он потерпел – одно в Полыке, другое в замке, – не давали ему уснуть, хотя вот уже двое суток секретарь почти все время был на ногах. Майя! Что там с Майей? Отчего она убежала в лес, отчего Лещук преследовал ее, отчего она заперлась в комнате и отказалась с ним говорить? Что произошло между ней и Лещуком? Надо бы съездить с утра в Полыку. Но в таком случае он снова оставит Сколинского и князя без присмотра. Может, не ехать?

К этим мукам прибавился глухой страх перед загадочными словами профессора: «Я бы предпочел убить кого-нибудь вдали от этого места, чем совершить здесь – рядом – нечто куда менее дурное. Здешнее зло имеет особый резонанс». Да еще это полотенце, которое без устали трудится там, в глубине замка, в старой кухне… Ветхое полотенце, которое постоянно вздувается, корчится, шевелится… И то, что Сколинский, его враг, знает больше, знает что-то такое, чего не знает он сам…

Лишь под утро Холявицкий погрузился в глубокий сон. Однако уже в десять часов его разбудил Гжегож. Посыльный из Полыки принес письмо от пани Охоловской.

Протирая глаза, еще не совсем очнувшись от сна, секретарь вскрыл конверт – и мгновенно пришел в себя.

Всего несколько слов, наспех начертанных карандашом:

Прошу вас немедленно приехать. Майи нет. Очень беспокоюсь.