Ночью Холявицкий то и дело наведывался к старой кухне в ожидании чего-то ужасного, что должно произойти за этой дверью. Его рассудок метался между абсолютным неверием и странной, необоснованной убежденностью, будто что-то все же непременно случится.

Но когда к середине ночи в страшной комнате ничего не произошло, секретарь окончательно разуверился и, разозленный тем, что пошел на поводу у детских фантазий, разделся и уснул, предварительно опрокинув несколько рюмок водки.

Около девяти его разбудил старый Гжегож.

– Как там дела, Гжегож? – спросил секретарь. – Профессор уже встал?

– Еще спит… в старой кухне.

Камердинер бросил на Холявицкого странный взгляд.

– Чушь! Гжегож, ты что, веришь в эти бредни?! Я устроил его на ночь в этой комнате, потому что там гораздо более уютно и… крыс нет.

– Да я ж ничего не говорю.

Секретарь оделся и пошел навестить профессора.

– Хм… что же там произошло? – пробормотал он, стуча в дверь и терзаемый жутким любопытством.

– Войдите, – раздался голос Сколинского.

Он сидел на постели – в смятой одежде, с растрепанными волосами и с совершенно измученным лицом. При виде Холявицкого гость заморгал и провел рукой по глазам.

– Как спалось? – любезно поинтересовался секретарь.

– Уже утро?

– Еще бы! Уже почти половина десятого.

– А, половина десятого. Да я не спал. Совсем. Ага, значит, уже утро.

– Вам нехорошо?

Холявицкий с интересом вглядывался в изменившееся лицо Сколинского. Секретарю показалось, будто оно, обычно подвижное и жизнерадостное, исчезло бесследно, оставив вместо себя усталую апатичную маску, совершенно лишенную всякого выражения.

– Сейчас вам подадут завтрак.

– А, завтрак? Я могу и не есть. Впрочем, не важно.

Наконец секретарь не выдержал.

– Ночью… что-то произошло? – спросил он. – Что с вами, профессор?

– Нет… Со мной ничего не случилось. То есть… Хотя не важно.

– Что именно?

– Ничего, – отрезал Сколинский.

– Вы сейчас будете осматривать картины?

– А, картины… Я и забыл. Может, и буду. Не важно… Разве что вечером.

Это наводило на размышления. Профессор перестал интересоваться картинами. Значит, что-то все же произошло. Да, он не сошел с ума и не умер, но производил теперь впечатление человека потрясенного, оцепеневшего, оглушенного каким-то ужасным переживанием.

Секретарь украдкой взглянул на полотенце. Оно слегка шевелилось, пребывало в беспокойстве. Подобное беспокойство царило также и в душе Холявицкого.

«Что-то он точно видел», – подумал секретарь.

Он не хотел проявлять излишнюю настойчивость. Тем более что было ясно – профессор ничего не расскажет. Это его тайна.

– Если вам здесь неудобно, можете перебраться в другую комнату… – сделал секретарь еще одну попытку.

Но Сколинский апатично отвечал:

– Нет… Я останусь здесь.

Холявицкий тщетно ломал голову над этой загадкой. Если профессора ночью действительно что-то напугало, он должен был с радостью согласиться на предложение сменить комнату. Но возможно, он из любопытства хочет проверить свои ощущения? Ведь и те двое ночевали здесь именно из любопытства. А может, он настолько ошеломлен и разбит, что ему действительно сделалось все равно?

В любом случае замысел оказался не таким уж глупым. Кто знает, может, через несколько ночей профессора постигнет участь тех, что сошли здесь с ума.

Невероятно взволнованный, секретарь вернулся к себе. Теперь он был убежден, что в старой кухне и впрямь «водится нечисть». Холявицкий решил зайти к князю, чтобы убедиться, не заметил ли старик чего-нибудь.

И застал того в отличном настроении, за утренним кофе.

– А, Генрик… Как поживаешь? Сегодня я должен заняться наведением порядка! Сегодня или никогда! Нужно разобрать эту гору хлама. Вот только… как ты думаешь, голубчик, с чего бы мне начать?

В его голосе было столько лукавства, что Холявицкий снова подумал, будто князь лишь притворяется сумасшедшим. Поговорив с ним несколько минут, секретарь ушел, убедившись, что присутствие профессора в замке пока осталось незамеченным.

…Тем временем лицо профессора, стоило Холявицкому уйти, изменилось до неузнаваемости. Сбросив маску апатии и оцепенения, старик удовлетворенно присвистнул. Получилось! Притворство возымело желаемый эффект. Секретарь сбит с толку.

Сколинский боялся, что тот выгонит его из замка, увидев здоровым и невредимым. Поэтому постарался убедить секретаря, будто яд страшной комнаты действует, просто медленнее, чем можно было ожидать, и что злые силы уже вызвали в нем некоторое психическое расстройство. Профессор надеялся, что благодаря этой невинной хитрости ему удастся задержаться в замке еще на несколько дней. И не только из-за антиквариата.

Сколинский подозревал – нет, он был уверен! – что со стороны секретаря князю действительно угрожает серьезная опасность и что бедный старый безумец отчаянно нуждается в помощи. А кроме того – что за тайна его терзает? Что произошло в той комнате? Все это следовало прояснить, а возможно, и принять меры. Ведь и Майя тоже зависела от Холявицкого – она была его невестой, собиралась связать с этим мутным типом свою жизнь.

Секретарь даже не подозревал, какого ярого врага обрел в лице добродушного историка искусства, который в обычных условиях и мухи бы не обидел. Внезапно профессор вновь напустил на себя ошеломленный вид, глаза его потухли, губы уродливо скривились. Кто-то приближался.

В дверях появился Гжегож и предусмотрительно остановился на пороге.

– Завтрак подан, – доложил он, упорно глядя себе под ноги, обутые в какие-то допотопные туфли.

– Где? – едва слышно прошептал профессор.

– Там. Я накрыл в той зале.

Гжегож, стоя у профессора за спиной, смотрел, как он ест, – смотрел с восхищением, словно Сколинский вернулся с того света. Надо же, переночевал – и ничего с ним не случилось! Хотя… Не стоит спешить с выводами! Движения у него вялые, жует с трудом, потирает рукой лоб… Видать, что-то ему там все же явилось, не обошлось в старой кухне без какой-то чертовщины…

Гжегож незаметно перекрестился, но любопытство взяло верх.

– Как спалось вашей милости? – любезно поинтересовался он. Не получив ответа, откашлялся и через мгновение задал еще один вопрос: – Так пан секретарь говорил вашей милости про ту комнату?

Сколинский расслышал в его интонациях глубоко запрятанные подозрительность и неприязнь. Неужто старый слуга недолюбливает секретаря? В таком случае этот престарелый камердинер и, вероятно, друг князя мог бы стать ему союзником.

Профессор посмотрел на него тусклым взглядом и прошептал, словно бы ни к кому не обращаясь:

– Ничего не говорил, совершенно ничего.

– Вот так дела! – вырвалось у Гжегожа, и он вытер лицо огромным клетчатым платком. – Так вы не живите там больше, ваша милость! – выпалил он. – Там нехорошо! А пан секретарь недоброе замыслил, ох недоброе!

– Если бы вы знали, что я пережил этой ночью, – сказал профессор, – вы бы тут же поседели.

Не самый удачный риторический оборот, ибо Гжегож и так был сед как лунь, однако вялый голос Сколинского явно произвел на камердинера впечатление.

– А что? – прошептал он. – Что видели-то?

В Гжегоже боролись желание узнать и страх. Он беспрестанно крестился, но при этом глаза его округлились от любопытства.

– Что я видел, – торжественно произнес Сколинский, – того я никому и никогда не открою, до самой гробовой доски!

– Хорошо еще, что чего похуже не случилось, – пробормотал Гжегож. – А я вам сейчас вот что скажу: это все пан секретарь устроил. Я приготовил для вас другую комнату, а пан секретарь глубокой ночью перенес постель в эту проклятую кухню. Ваша милость, вы будьте осторожны, я не хочу, чтобы это было на моей совести. У пана секретаря, видать, есть свои причины злоумышлять против вас, раз он так поступил. Только не говорите ни князю, ни ему, что я вам это сказал, а то меня сразу выгонят.

Было ясно, что Гжегож разрывается между двумя страхами: с одной стороны, он боялся Холявицкого, с другой – еще больше – привидений. Сколинский решил сыграть в открытую.

– Гжегож, – сказал он, – послушайте меня внимательно. О том, что я видел ночью, я не расскажу потому… потому что это тайна. Но я уже знаю, что пан секретарь замышляет недоброе против князя. Мы должны спасти вашего хозяина, а этого негодяя нужно прогнать, выставить вон из замка!

– Я в эти дела мешаться не стану.

– А я вам советую вмешаться, потому что это и для вас может плохо кончиться. Разве вы не понимаете, что если кто-то рядом с таким страшным местом замышляет зло, то он все равно что разводит огонь у пороховой бочки?

– А что? Там и впрямь нечистый шалит?

И тут профессор понял, что ночь, проведенная в ужасной комнате, дает ему практически неограниченную власть над душой камердинера.

– Гжегож, не любопытствуйте понапрасну. Скажу лишь вот что: сейчас привидение появляется только в одной этой комнате, но зло легко может распространиться по всему замку.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

Никогда прежде старый камердинер не боялся, что призраки заглянут и в его комнатку на первом этаже, но теперь Сколинский представился ему посланником потустороннего мира, которому доверена важная и трудная миссия.

– Да! Да! – чуть не во весь голос воскликнул Гжегож. – Раз так, я не против помочь. Конечно! Конечно! Зло надо выжигать каленым железом! Черт побе… то есть я хочу сказать, столько лет никаких хлопот с этими привидениями не было – и вот на́ тебе!

– Именно. Секретарь – злой человек, и он не просто связался с этими темными силами, но еще и науськивает и подстрекает их. Если с Божьей помощью нам не удастся ему помешать, он еще больше преуспеет в своих намерениях, и тогда тут такое начнется!

– Я все сделаю! Все!

Сколинский задумался.

– Давно вы в замке?

– Ой, да уж лет пятьдесят тому будет. Покойный князь меня еще мальчонкой взял.

– Тогда вы, наверное, много чего знаете. Расскажите мне, с каких пор в той комнате появляется привидение и почему. И отчего князь повредился в уме. Это ведь, похоже, одно с другим связано, а?

Бледный как полотно камердинер мрачно ответил:

– Расскажу. Все расскажу, как на исповеди. Никому никогда не говорил, а вам скажу, и да хранит меня рука Божья! Только не сейчас, потому что сюда может зайти пан секретарь. Я придумаю, когда и где мы сумеем спокойно поговорить. А теперь мне пора – служба.

Он взял поднос с посудой и исчез за дверью. Сколинский испытал чувства, подобные тем, что недавно терзали Холявицкого. Он тоже метался между ужасом и ощущением нелепости. Вся эта история выглядела бы до крайности несуразной, если бы не пугающая реальность сверхъестественных сил. Ибо анормальные корчи и дрожание полотенца являлись неоспоримыми фактами, которые можно было подтвердить в любой момент… И его тоже охватывало глубокое беспокойство при мысли, что он беспечно играет с этими силами, пугая ими Гжегожа и пытаясь разгадать их с князем тайну. Но сознание того, что он действует из добрых побуждений, помогало профессору противостоять злу, в то время как у Холявицкого, напротив, не было никакой защиты от всего того недоброго, что он сам же и пробудил.

В ожидании Гжегожа профессор занялся осмотром антиквариата, готовый в любой момент – как только появится Холявицкий – напустить на себя апатичный и ошеломленный вид.

Но скоро энтузиазм знатока совершенно в нем угас, и даже самые интересные находки не смогли пробудить его вновь. В конце концов Сколинский заснул в большом голландском кресле, и его храп наполнил барочно-ренессансный зал, заставленный разнообразными бюро, секретерами, шкафами и столами с бесчисленными ножками и сплошь завешанный коврами, гобеленами и картинами.