– Здесь что-то происходит!

– Что здесь может происходить? Это с нервами у вас что-то происходит, вот и все.

– Здесь что-то происходит! Я тебе точно говорю, Генрик, что-то происходит!

– Где?

– Здесь. В замке. Не знаю, где именно, но что-то происходит. Равновесие нарушилось. Что-то… где-то… кто-то, бог весть кто, но совершенно точно… Может, на первом этаже… или в старом крыле. Не знаю где, но что-то точно происходит!

Холявицкий уже добрый час пытался успокоить старого князя Гольшанского, в безотчетном страхе метавшегося на кровати. Его уши, привыкшие за долгие годы к однообразной симфонии замка, должно быть, уловили какую-то неуловимую перемену, потому что никогда прежде князь не устраивал секретарю подобных сцен.

– Ну хорошо… Вы слышали какой-то подозрительный шум? На чем основаны ваши предположения, князь?

– Я ничего не слышал, но что-то точно происходит… Что-то новое появилось в замке… Что-то добавилось!

– Добавилось?

– Ах, Генрик, ничего-то ты не понимаешь! О боже, боже, боже!..

Он закрыл лицо руками, но Холявицкий заметил, что одним глазом князь за ним все же подсматривает. Вне всяких сомнений, Гольшанский что-то заподозрил; впрочем, молодому человеку и так было известно, что безграничное доверие к своему секретарю каким-то непостижимым образом сочеталось в князе с безграничной же подозрительностью.

Холявицкий уговорил измученного хозяина замка принять двойную дозу брома и направился в сторону «музея», как он иронически окрестил зал с антиквариатом.

Убедившись, что Гжегож сейчас у себя внизу, он открыл тяжелую дверь старой кухни и, переступив порог, долго стоял, издали внимательно наблюдая за полотенцем, которое в свете фонаря дрожало и вибрировало – однообразно и судорожно. Затем Холявицкий обвел комнату лучом фонаря и попытался преодолеть странное отвращение, которое вызывало у него это место. А потом вдруг испугался того, что вот так стоит и прислушивается неведомо к чему.

«Кончится тем, что я тоже свихнусь», – подумал секретарь.

Он пересек несколько соседних залов и оказался в комнате, приготовленной для профессора. Гжегож уже застелил там кровать и поставил маленький столик, умывальник, лампу, кувшин с водой.

Холявицкий взял лампу, перенес ее в старую кухню, водрузил на столик… и снова на мгновение замер, прислушиваясь.

Потом вернулся и отнес в старую кухню также постельное белье.

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы снять с железной кровати ветхий заплесневелый плед и застелить матрас чистым бельем. Холявицкого не оставляло ощущение, будто менять что-либо в этом помещении опасно и безрассудно.

Тем не менее секретарь все-таки приготовил постель для профессора и перенес в кухню остальные вещи.

Прикрутил фитиль.

Еще раз взглянул на дрожащее полотенце и вышел из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь. Все действия он совершал словно бы кончиками пальцев.

Возвращаясь к себе, Холявицкий остановился у одного из окон, выходящих во двор, и задумался. Иногда ему хотелось смеяться, как школьнику, а иногда на него накатывал глухой ужас, гораздо более сильный, чем если бы он собирался устроить на профессора обычное покушение с револьвером. То, что он делал, казалось секретарю князя одновременно жутко глупым и жутко страшным.

В сущности, предполагать, будто «кухонные призраки» сведут профессора с ума или погубят как-то иначе, было ребячеством и глупостью. Но у Холявицкого не хватило бы смелости самому разделаться с незваным гостем.

Эту школярскую каверзу – заставить профессора ночевать в старой кухне – он придумал от бессильной ярости, от ощущения собственной беспомощности. А вдруг с профессором и вправду что-нибудь случится? Если даже и не рехнется, как те двое, то, может, хоть испугается и потеряет охоту вмешиваться в замковые дела?

В любом случае этот эксперимент полезен. Движение полотенца и вправду производило поразительное впечатление… Если же со Сколинским ничего не произойдет, то Холявицкий, пока профессор остается в замке, придумает другой способ избавиться от него, миром или силой.

Он спустился вниз и стал дожидаться Сколинского и Майю у входа в коридор. Те появились с опозданием, поскольку инсценировать отъезд профессора в Варшаву оказалось не так-то просто. Сколинскому пришлось отправиться на станцию в экипаже, а там уж нанять извозчика, чтобы вернуться в окрестности замка, где его ждала Майя. Девушка держала чемоданчик с вещами профессора.

– Тише, тише! – шептал Холявицкий, проводя их через залы. – Состояние князя опять ухудшилось. Вот ваша комната, профессор.

– Благодарю. Очень приятная.

– К сожалению, сейчас я не смогу составить вам компанию. Я должен неотлучно быть при князе. А вы немедленно приступайте к осмотру вещей, только тихо, да и со светом поосторожнее. Я приготовил вам поесть. Правда, с провизией у нас, к сожалению, туговато.

– О, я мог бы целый год прожить здесь на хлебе и воде! – пылко произнес Сколинский, открывая дверь в «музей».

Секретарь простился с Майей и пошел к князю. Тот спал.

С этого момента и до поздней ночи Холявицкий курсировал между комнатой князя и залами, где тихонько трудился профессор.

Секретарь торопил его, желая получить возможно более точные сведения о предполагаемых размерах наследства, и требовал конкретных цифр, хотя профессор объяснял, что ценность произведений искусства всегда относительна и зависит от состояния рынка и спроса. Холявицкий принес и спрятанные картины, которые ученый тщательно изучил при помощи имевшихся в его распоряжении инструментов.

Сколинский, глядя на полотна, мысленно потирал руки, восхищаясь собственной изобретательностью.

То, что он видел, превосходило самые смелые его ожидания. Он уже с полной уверенностью идентифицировал два произведения Йорданса, поражавшие мощью и свежестью красок, а также один пейзаж Мазаччо. Как все это сюда попало? Был ли кто-то из Гольшанских-Дубровицких ценителем искусства, или это просто поразительная случайность? Как давно картины находятся в замке?

Однако спустя некоторое время Сколинский ощутил усталость – изобилие окружавших его произведений искусства утомляло. Профессору было хорошо известно это чувство пресыщения, которое порой посещало его в музеях, и по опыту он знал, что сопротивляться ему бесполезно.

Перед глазами повисла пелена, начала болеть голова. Сколинский решил, что ему пора хорошенько выспаться. Закрыл зал на ключ и отправился в приготовленную для него комнату. Сел на кровать и провел рукой по лбу и глазам. Зевнул.

Он был так утомлен, что даже гнетущая тишина замка не действовала ему на нервы.

Профессор встал, подошел к столику, прибавил в лампе огня, а потом снова сел на кровать и принялся развязывать шнурки.

Но вдруг он замер. В комнате что-то происходило. Он не знал, что именно, но был уверен, рядом что-то происходит! Какое странное ощущение! Сколинский огляделся.

Ничего. Белые стены, каменный пол, кухонная печь с большим вытяжным отверстием… И все же здесь что-то происходило… Это «что-то» угрожало не извне, а изнутри, оно находилось в самой комнате. Горло профессора вдруг сдавило пронзительным ощущением смутного омерзения, будто где-то неподалеку притаилось отвратительное животное.

Но кухня была почти пуста, только в углу валялась на полу куча каких-то бумаг. Тем не менее Сколинский отчетливо ощущал: здесь что-то происходит, причем беспрерывно.

Он поднял одну из лежавших на полу газет. Это был старый номер «Варшавского курьера» – аж за 1923 год. На двух других газетах стояла та же дата.

Профессор опустился на колени и принялся разглядывать газеты, однако внезапно его охватил страх, что кто-нибудь может подкрасться к нему со спины. Сколинский поспешно вернулся на кровать, а страх его усилился настолько, что теперь профессор уже ни за что на свете не сдвинулся бы с места. Он боялся пошевелиться. Лоб его покрылся испариной.

Эти симптомы напугали Сколинского еще больше, поскольку сильный страх не имел под собой никаких рациональных оснований. Больше всего профессор боялся того, что боится.

«Почему я боюсь?» – тупо думал он.

Взгляд ученого скользил по комнате, обследуя каждый предмет. Более всего Сколинского заинтересовали бумаги в углу – там лежала стопка старых бухгалтерских книг и каких-то листочков. Единственное место, которое невозможно было полностью разглядеть с кровати, – потому-то оно и привлекло внимание. Может, это самое «нечто» таится как раз под этим бумажным ворохом? Подойти к нему профессор не смел, но тем пристальнее всматривался в угол издали.

Он заметил высовывающийся из-под твердых переплетов бухгалтерских книг краешек тетради – обычной школьной тетради в клетку, исписанной карандашом. Сколинский страдал дальнозоркостью, поэтому без труда разобрал несколько слов, а именно:

…пока ничего не произош…

Остальное загораживали бухгалтерские книги. Он сумел прочитать лишь начало следующей строчки:

12:45. Все еще ничего…

Сколинский мгновенно проникся убеждением, что записи связаны с тем, что с ним сейчас творится. Сделал несколько решительных шагов, вытащил тетрадь и тут же вернулся на кровать.

Наверху было крупными буквами выведено:

Протокол

А ниже:

Протокол моего, Казимира Рудзянского, пребывания в старой кухне замка в Мыслочи 14 декабря 1923 года.

Я, Казимир Рудзянский, практикант на фольварке Промча в имении Мыслочь, узнав, что в старой кухне якобы «водится нечисть», чему абсолютно не верю, решил исследовать и прояснить ситуацию, связанную со слухами о привидениях.

Излагаю свои впечатления по двум причинам: во-первых, чтобы оставить в истории память о происходившем, а во-вторых, чтобы было чем заняться, так как спать я не могу, привидения не показываются, а газеты я уже все прочитал. Сейчас 12 часов и 20 минут, значит, час привидений уже прошел, но до сих пор ничего не произошло.

В таком вот слегка шутливом тоне были написаны еще несколько страниц «протокола». Профессор лихорадочно вчитывался в текст, страстно желая узнать, испытывал ли этот человек пятнадцать лет назад такой же беспричинный страх. О, вот, нашел! После долгих рассуждений, в которых практикант Рудзянский доказывал, что «сверхъестественных явлений не существует в принципе», говорилось следующее:

Впрочем, я солгал бы, утверждая, что совсем не поддаюсь настроению. Напротив, я все время чего-то жду и, хотя стараюсь полностью сосредоточиться на своих записках, каким-то уголком мозга настроен на возможные «странности». Кроме лампы, я зажег две свечи в разных концах помещения, так что никто не сумеет одним махом погрузить меня в темноту.

К тому же у меня под рукой револьвер. Если какой-нибудь глупец отважится подшутить надо мной, я стану стрелять. Но каким образом кто-то может надо мной подшутить? Ведь я закрыл дверь и забаррикадировал ее столом, а в окно никто не влезет, потому что оно слишком узкое и высоко расположено.

На этом текст заканчивался. Остальные страницы были вырваны.

– Значит, здесь водятся привидения? – пробормотал профессор.

Он порылся в куче бумаг и спустя мгновение вытащил кусочки тетрадных страниц, исписанных тем же почерком. Но бумажные клочки были такие крохотные, что разобрать удалось лишь отдельные слова. Кто и зачем порвал страницы? На одном из этих клочков Сколинский заметил слово, которое сразу привлекло его внимание.

Это было слово «полотенце».

Полотенце дви…

Продолжение профессор отыскать не сумел.

Как это полотенце связано с «протоколом»? Сколинский оглядел комнату и моментально обнаружил в углу висевшее на крюке грязное, желтовато-серое полотенце с бахромой. Хотел подойти, но вдруг ему показалось, что… лучше не надо.

Кажется ему или полотенце в самом деле двигается? Сколинский положил бумаги на колени и довольно долго наблюдал за мерным подергиванием полотенца, напоминающим движения дождевого червя. Так вот где происходило то самое «действие», которое он ощутил, едва переступив порог комнаты! Полотенце и есть это «нечто». Отвратительное зрелище. Чудилось, будто полотенце тошнит, но оно никак не может облегчиться. При этом рывки его были почти незаметны. Если бы не эти клочки бумаги, профессор, пожалуй, не обратил бы на него внимания.

Сколинского пробрала дрожь. Не будь его ужас столь живым и неподдельным, он предположил бы, что стал жертвой внушения. Но чувства, которые испытывал профессор, заставили его отнестись к ситуации со всей серьезностью.

Выйти из комнаты? Да, пожалуй, следовало бы выйти. И все же Сколинский медлил. Им овладело нежелание делать какие-либо резкие движения, он сидел тихо, стараясь занимать как можно меньше места, – и размышлял. Свет в комнате был приглушенным. Предметы – недвижны и безмолвны. Профессора словно парализовало. Кажется ему или движения полотенца и впрямь сделались более заметными? То, что оно действительно движется, уже не подлежало сомнению.

И это движение было… злым… да, вне всяких сомнений, злым.

Профессор – человек глубоко верующий, но не склонный повсюду отыскивать проявления злого духа. Он не раз участвовал в спиритических сеансах, и ему случалось видеть удивительные явления, которым, однако, он не приписывал сверхъестественной природы. Но то, что медленно и незаметно назревало в этой комнате, в корне отличалось от спиритических сеансов.

Во время столоверчения он ощущал присутствие некой жуткой, но чисто механической силы. Там происходили странные вещи, но они не были ни злыми, ни добрыми… Теперь же профессор чувствовал конкретную и безумную злобу, таящуюся где-то у стены.

В воздухе витали ненависть и мерзость, висела явная и беспощадная угроза. Неужели это в самом деле какие-то дья…

Сколинский с изумлением обнаружил, что… боится даже мысленно произнести это слово. Здесь, в этой комнате, оно казалось настолько отвратительным, что он не мог его выговорить… И осознание этого ужаснуло ученого. Неужели он настолько утратил контроль над собой, что сделался суеверен и боязлив, точно крестьянин?

– Дьявольским, – прошептал профессор просто ради того, чтобы преодолеть себя. – Дьявольским. – И несколько раз повторил, словно пытаясь превозмочь нарастающий страх: – Дьявол, дьявол, дьявольским, дьявольским.

Но тут его охватила паника стократ более сильная. Сколинский увидел себя со стороны – как он сидит на кровати и дрожащими губами повторяет это слово, в котором будто бы слышится некий вызов. А может, ему подсказали это слово? Не к тому ли вела вся последовательность событий в этой комнате? И профессор еще больше ужаснулся своему страху – тому, что теряет самообладание и поддается необъяснимой панике.

– Спокойно, – прошептал он. – Спокойно.

Сколинский снова осторожно, словно в каком-то оцепенении, оглядел комнату.

Все пребывало в покое и тишине, вокруг ничего не изменилось – только полотенце «трудилось» в углу, съеживаясь, дрожа, напрягаясь. Теперь его движения стали совершенно очевидными и не могли быть объяснены никакими объективными причинами. Казалось, грязная тряпка осмелела и действовала уже в открытую. В этом было некое бесстыдство. И в то же время судороги этого мерзкого вздрагивающего куска ткани удивительно напоминали поведение медиума во время спиритического сеанса… А еще – муки роженицы. Словно полотенце хотело что-то извергнуть из себя, что-то родить. Но не это было самым страшным.

Со светом тоже начало твориться нечто непонятное.

Хотя огонь в лампе горел, как и прежде, профессор вдруг совершенно явственно почувствовал, что кто-то стремится погасить его. Кто-то? Кто? Сколинский ощущал кого-то… чье-то присутствие. Вероятно, это было самовнушение, но профессор был готов поклясться, что в комнате, кроме него, находится кто-то еще, и он даже мог бы указать, где именно.

А может, выбросить это полотенце? Взять его в руки и выкинуть?

Нет, лучше не надо.

Тогда – выйти отсюда? Встать и выйти…

Да, но лучше не надо.

Сколинский сидел на кровати тихо, как мышь. Двигаться становилось все труднее. Казалось, любой резкий жест немедленно привлечет к нему внимание. Он только лихорадочно перебирал пальцами клочки «протокола». Ах, чего бы он только не дал, чтобы узнать, чем все закончилось с тем человеком, который пятнадцать лет назад так же сидел на кровати… и ждал!

Но понять из этих обрывков можно было мало.

…1 ч. 40 мин…

…животное…

…парализован…

…подул…

…сюда ещ…

…боюсь…

…черное, черно-синее и пр…

…двигаюсь, взд…

Сколинский дал волю воображению. Попытался по этим клочкам представить то, что его ждет. Что означало это «двигаюсь»? Животное? Черное животное? Или эти слова вообще не были связаны? Уйти! Бежать! Боже мой! И тут его охватил ужас столь всепоглощающий, что он попросту оцепенел. Профессор понял, что уже слишком напуган, чтобы бежать.

Теперь он был в состоянии только сидеть… и ждать. Уподобился птице, загипнотизированной удавом, – не мог сдвинуться с места.

Две или три минуты, которые профессор только что пережил, были, вероятно, самыми жуткими за всю его жизнь. Чудовищное бессилие, сдавленное горло, ледяной холод, сгорбившаяся спина, почти паралитическое напряжение мышц – и вместе с тем сознание, что нет никакой надежды на спасение, что он отдан на растерзание чему-то… и должно произойти то, что должно.

Последним усилием воли Сколинский вскочил и выбежал вон. На пороге ему показалось, будто что-то вылетело из угла и бросилось за ним, но оглядываться профессор не стал и захлопнул за собой дверь.

Как только он оказался вне стен мрачной комнаты, напряженные до предела нервы погнали его вперед. Сколинский промчался через темный зал и еще какие-то покои – лишь бы оказаться подальше – и наконец, совершенно обессилевший, опустился на пол, привалившись к стене.

Весь замок теперь казался ему обиталищем нечистой силы, и из тьмы глядел на него страх. Прошло минут сорок, прежде чем Сколинский сумел слегка успокоиться.

Он чудовищно устал. Склонив голову на руки, полулежа на холодных камнях, профессор размышлял о том, как бы немедленно сбежать из замка, когда вдруг услыхал тихие шаги в соседней галерее.

Сколинский выглянул за дверь. В конце галереи, там, где находилась маленькая винтовая лестница, ведущая в один из залов, он увидел сгорбленную фигуру Холявицкого. Секретарь был в брюках и рубашке, но босиком. Он несколько раз прошелся туда-сюда, а затем остановился, опершись локтем о стену.

Казалось, он прислушивается. Ага! Теперь профессор понял, зачем Холявицкий оставил его в замке и поселил на ночь именно в этой комнате.

Сколинскому стало смешно. Воспользовавшись моментом, когда секретарь исчез в глубине коридора, он поспешил удалиться в противоположном направлении. Ориентироваться в лабиринте извилистых переходов было безумно сложно. Профессор мечтал найти какое-нибудь безопасное убежище и какую-нибудь мебель, чтобы скоротать время до утра и немного отдохнуть. Только с рассветом можно будет выбраться из замка, никого не разбудив и не вызвав переполоха.

Он углубился в узкий, очень темный коридор. Миновал какую-то нишу – и вдруг отчетливо осознал, что кто-то следует за ним по пятам.

Профессор замер. Нет, это не мог быть Холявицкий. Тогда кто же? Сколинский ждал, затаив дыхание…

Тот, другой, тоже ждал.

Профессор двинулся вперед – и тот тоже двинулся. Он ускорил шаг – и преследователь поступил так же. Сколинский слышал его дыхание. Когда профессор резко свернул в боковой зал, неизвестный тоже свернул туда.

Но во всем этом было нечто нелепое, безумное или… пьяное. Движения неведомой фигуры казались неуверенными, нескоординированными, порывистыми и вместе с тем шаткими, словно у маленького ребенка.

Так человек ли это? Профессор снова почувствовал отвращение и ужас, сдавившие ему горло, – и тут фигура вдруг настигла его и липкой ладошкой схватила за руку.

В этот самый миг преследователя сотряс приступ старческого сухого кашля.

Кашель Сколинскому был знаком. Он уже слышал его в поезде. Это же князь, догадался профессор.

Тем временем старик, судорожно сжимавший его руку и отчаянно пытавшийся справиться с приступом кашля, уткнулся головой в пиджак Сколинского. В конце концов князь смог заговорить.

– Кто ты?! – допытывался он, вцепившись в профессора. – Кто ты такой?!

Гольшанский дрожал. В слабом свете, падавшем из окна, профессор разглядел его лицо и понял, что перед ним законченный безумец. Он тревожно, напряженно всматривался в Сколинского и угрожающе грозил ему пальцем.

– Князь, не бойтесь, – мягко сказал профессор. – Успокойтесь, прошу вас!

– Кто тебя прислал?

– Никто меня не присылал.

– Не лги. Признайся, тебя прислали… Ну же, подай знак, подай мне знак! Это он тебя прислал. Подай знак!

– Какой знак?

– Я все сделаю! Все исполню, – шептал он горячо, – только подай знак, чтобы я знал, что это от него! Я ждал столько лет!

– Не знаю я никакого знака!

– Неправда! Я видел прошлой ночью! Он явился мне. Я уверен, что он сжалился надо мной. Подай знак и скажи, что он простил меня, что это конец, что он освобождает меня, что не станет больше мучить…

– Князь, успокойтесь, – сказал профессор, стараясь говорить мягко и убедительно. – Вам следует успокоиться. Я самый обычный человек. Меня пригласил в гости пан Холявицкий. Я немного засиделся, но уже ухожу. Вот прямо сейчас и ухожу.

– Холявицкий? Тебя пригласил Холявицкий? Ах, так это секретарь?! Значит, ты покушаешься на мою жизнь? Признайся, покушаешься? Тебе нужна моя жизнь, да? Понятно… явился сюда по зову секретаря… И при этом утверждаешь, будто не покушаешься на мою жизнь? – Князь то судорожно отталкивал его, то притягивал к себе, впиваясь пальцами в запястья.

– Но князь, успокойтесь, я почти не знаю пана Холявицкого.

– Это законченный негодяй, – внезапно совершенно другим тоном произнес безумец и неожиданно почти отеческим жестом привлек к себе профессора. – Если ты его не знаешь, то берегись!

– Но зачем ему ваша смерть, князь? – словно бы между прочим поинтересовался профессор.

– Зачем? Вот так вопрос! Все очень просто: потому что я не хочу умирать. Ему здесь скучно, хочется поскорее… поскорее… ну, не важно, что именно. – Князь игриво подмигнул Сколинскому. – А я все никак не умру! Впрочем, здесь и правда довольно скучно, печально, мрачно, темно и даже страшно, так что не стоит удивляться, если молодой, элегантный, красивый, светский человек… Но я не могу покинуть замок.

– Почему?

– Не могу. Не могу – до срока. Здесь кое-что происходит… Я должен присутствовать. Здесь совершается одно дело… одно дело… вон там, там! – Князь указал в сторону старой кухни. – И я должен присутствовать… до самого конца… до последнего вздоха… пока меня не освободят… Но признайся, что тебе известно больше моего! Зачем ты притворяешься?! Признайся, что это он тебя прислал! Подай знак! Зачем ты меня мучаешь? – закричал Гольшанский в отчаянии. – Разве он не понимает, что если заставит меня ждать еще и еще, то Генрик убьет меня, просто от скуки? Неужели ему нисколько меня не жаль? Передай ему это – передай от меня!

Князь оттолкнул профессора и, застонав, скрылся в полумраке анфилады залов.

Занимался бледный рассвет, разгоняя сгустки тьмы, еще прятавшиеся по углам и нишам. Так и не встретив Холявицкого, профессор вернулся в старую кухню. При утреннем свете помещение выглядело даже уютным. Ночные происшествия показались Сколинскому нелепой выдумкой. Он потушил лампу, снял с кровати матрас, перенес его в одну из дальних комнат, лег, не раздеваясь, и, совершенно обессиленный, почти сразу уснул.

Профессор был так утомлен, что даже не подумал о том, что произойдет, если секретарь обнаружит его временное ложе. К счастью, проспал он недолго и проснулся спустя всего несколько часов. Было восемь утра.

Сколинский поспешно вернулся в старую кухню, улегся, превозмогая отвращение, на кровать и стал ждать прихода Холявицкого. Он решил уверить секретаря, будто провел здесь всю ночь.